Письмо...

«Привет Минхо. Не знаю, прочитаешь ли ты это когда-нибудь или просто выбросишь, не дочитав. Я долго думал, стоит ли вообще писать тебе это письмо. Но если ты читаешь его, значит, у меня больше не осталось сил молчать. Это письмо — последняя вещь, которую я оставляю после себя. Я так устал. Устал прятаться, притворяться, делать вид, что всё в порядке, когда на самом деле внутри меня давно уже ничего нет, кроме пустоты. Знаешь, я всегда пытался быть рядом с тобой. Слушал тебя, смеялся над твоими шутками, поддерживал, когда тебе было плохо. И ты никогда не знал, что всё это время я боролся сам с собой, прятал то, что должен был бы сказать ещё давно. Я не говорил, потому что знал: если ты узнаешь правду, ты меня возненавидишь. Я любил тебя. Люблю. Любил каждый раз, когда ты смотрел на меня, когда ты просто был рядом. Любил так, как, наверное, нельзя. Как ты бы никогда не принял. Я знал, что мне не место рядом с тобой, что твои слова о «таких, как я» — это не просто пустой звук, а твоя убеждённость, твоя ненависть. И я молчал, потому что боялся потерять даже то, что у нас было. Но это молчание превратилось в пытку. Ты ненавидишь таких, как я. Ты не раз говорил об этом — с таким презрением, таким отвращением. И я слушал, молчал, кивал, потому что что ещё я мог сделать? Сказать правду? Сказать тебе, что мне хочется дотянуться до тебя, просто коснуться, просто быть рядом без страха? Ты бы посмотрел на меня с той же ненавистью, что в твоих словах, и это убило бы меня сильнее, чем всё остальное. Я боялся сказать тебе. Я пытался заглушить эти чувства, пытался оттолкнуть их от себя, думал, что смогу изменить себя. Но ничего не получилось. Поэтому я ухожу. Потому что жить, зная, что человек, которого ты любишь, никогда не примет тебя, — это пытка. Потому что я не хочу больше бояться. Потому что мне больно. Ты не виноват. Ты просто такой, какой есть. Тебя так воспитали, ты так видишь мир. Это я виноват, что не смог изменить себя, не смог перестать чувствовать. Я сам выбрал этот путь. Просто живи дальше, как будто меня никогда не было. Прощай.»

***

Он нашёл письмо случайно. В шкафчике, который давно не открывал. Среди старых вещей, которые теперь никому не нужны. Пыль осела на краях полки, а бумага была немного помятая, как будто её держали в руках, раздумывая, стоит ли оставить или разорвать. Но Джисон не разорвал. Он оставил. Руки слегка дрожали, когда он разворачивал лист. Внутри уже что-то тянуло холодом, как будто он знал, что прочитает там нечто непоправимое. Минхо читал. Сначала медленно, не до конца понимая. Потом быстрее. Потом остановился. В груди словно разлилась пустота, а горло сдавило так, что стало трудно дышать. «Я любил тебя». Глаза метнулись к следующим строкам. Он слышал голос Джисона. Представлял, как тот писал эти слова — один, в тишине, зная, что никто не ответит. «Ты ненавидишь таких, как я». Минхо закрыл глаза. Перед мысленным взором вспыхнули воспоминания. Он смеётся, рассказывая очередную колкую шутку про геев. Джисон сидит рядом, молчит, делает вид, что не слушает. Сколько раз это повторялось? Сколько раз он говорил что-то вроде «такие, как они, мне противны»? Сколько раз не замечал, как друг сжимал кулаки, опускал взгляд, отворачивался? «Я боялся сказать тебе». Минхо зажал рот рукой, чтобы не закричать. Потому что сейчас, когда было слишком поздно, он понимал: Джисон не просто боялся. Он знал, что, если бы сказал, получил бы презрение, а не понимание. И это было его, его вина. В груди что-то сжалось, горячей волной подкатило к горлу. Он облокотился на стену, глядя в одну точку. Его тело было здесь, но разум будто застрял где-то там — в тех моментах, когда он насмехался, отмахивался, смеялся над тем, что для друга было болью. Теперь Джисон мёртв. Из-за него. От этой мысли стало тошно. Минхо выронил письмо. Бумага медленно скользнула вниз, упала к его ногам. Он закрыл лицо руками и, впервые за долгое время, понял, что ненавидит самого себя... После того как письмо упало на пол, Минхо так и остался сидеть на холодном полу, не двигаясь. Глухая тишина давила на уши, в голове стучала одна-единственная мысль: я виноват. Прошло несколько часов, прежде чем он заставил себя подняться. Он хотел было спрятать письмо, как будто это могло изменить что-то, но потом разжал пальцы. Пусть останется здесь. Пусть лежит. Он вышел на улицу и шёл без цели. Голова гудела, ноги двигались механически. Люди вокруг смеялись, разговаривали, жили своей обычной жизнью, а внутри него будто всё сгорело дотла. Первым делом он нашёл бар. Выпивка не помогла — только усилила боль. Алкоголь жёг горло, но не сильнее, чем воспоминания. Дома было хуже. Он сидел в темноте, склонив голову, и снова перечитывал письмо. Знал его уже наизусть, но всё равно перечитывал. В каждой строчке видел Джисона, слышал его голос. Спустя несколько дней он решил пойти на похороны. Он не знал, как смотреть в глаза семье, друзьям. Стоял в стороне, не решаясь подойти. В груди бушевало что-то ужасное: он хотел сказать что-то матери Джисона, но не знал что. Хотел извиниться, но перед кем? Он не мог вернуть время. С тех пор всё изменилось. Минхо больше не шутил. Он начал читать, слушать, пытаться понять. Впервые в жизни он задумался над тем, кого презирал — и понял, насколько был слепым идиотом. Прошли дни, потом месяцы. Боль не исчезла. Он жил с ней. Иногда ему снился друг. В этих снах он всё ещё был жив. Всё ещё смеялся, говорил с ним, смотрел в глаза. А потом сон кончался, и он снова просыпался в холодной комнате, зная, что исправить ничего нельзя. Однажды он написал письмо. Не знал, зачем — просто написал. Долгое время лист бумаги оставался пустым, но потом слова начали появляться одно за другим. «Привет Джисон. Я не знаю, зачем пишу это, и, знаю, что ты никогда его не прочтёшь. Но мне нужно сказать. Нужно хоть как-то выговориться, даже если никто не услышит. Мне жаль. Эти слова ничего не значат, да? Они не вернут тебя, не изменят прошлого, не заставят тебя почувствовать себя лучше. Но я всё равно повторю: мне жаль. Я перечитал твоё письмо десятки раз. Каждое слово резало меня сильнее, чем нож. Ты боялся мне сказать. Я заставил тебя бояться. Я был тем, кто убил тебя, даже не осознавая этого. Я хочу повернуть время вспять. Я хочу встретить тебя снова и сказать: «Ты можешь мне доверять». Я хочу стереть из своей памяти все те мерзкие слова, что я когда-то говорил. Я хочу вернуть тебя. Но я не могу. Я живу с этим. Дышу этим. Это ест меня изнутри, и, наверное, так и должно быть. Я не знаю, как искупить вину. Я не знаю, заслуживаю ли я вообще прощения. Я просто хочу, чтобы ты знал: я изменился. Ты этого не увидишь, но я больше не тот, кем был. Я надеюсь, что там, где ты теперь, тебе не больно. Прости меня, если можешь. Прощай. Твой любимый Минхо». Ему было жаль, что он не увидел. Что был таким, каким был. Что убил человека, даже не понимая этого. Он не знал, поможет ли это. Но когда закончил писать, стало чуть легче. Он взял письмо и положил его в тот же шкафчик, где когда-то нашёл то самое письмо. Закрыл дверцу. И ушёл.