Твоя задача подчиняться

      Бенкендорф чувствует себя посмешищем.       Хоть он и видит, как император Николай старательно пытается сдержать то и дело появляющуюся улыбку, именно реакция Пушкина с его наигранно распахнутыми глазами превращала ситуацию в фарс. — Граф, ради Бога! Если бы я знал, что так выйдет, не осмелился бы даже браться за ракетку.       Начальник Третьего отделения может и поверил бы в это, не распознай как всегда язвительный тон революционного писаки. Уже пару дней как Александр Пушкин прибыл из Михайловского, чтобы просить за своего друга-лицеиста, заодно прихватив свои замаранные бумаги, кои гордо называет черновиками. — Точен как в словах, так и в деле! — раздаётся голос императора, а затем и весьма кокетливые аплодисменты. — Александр Христофорович, спасибо, что присоединились к игре. Она вышла продуктивной.       С этими словами Николай по-тёплому улыбается поэту, что всем вокруг стало ясно: между молодыми людьми зародилось какое-то понимание.       Шишка на голове Александра досадно пульсирует, но мужчина, будучи участником множества сражений, не смеет проявить хоть малейшее неудобство. Особенно перед Николаем, который чуть ли не светится от состоявшего матча. Бенкендорф всю игру провёл на другой стороне корта, и ему было не по себе от внезапно появившегося дружелюбия и командного духа у таких заведомо разных личностей.       Пушкин — насмешливое создание, которое не может угомониться даже в ссылке. Александр знал, что этот человек принесёт ему немало проблем: шумный и дерзкий повеса, казанова столичных улиц не давал покоя жандармам и, в дальнейшем, самой Канцелярии. Наивный щенок, думающий, что народу нужна свобода, а не сильная централизованная власть.       Николай… другой. Они были знакомы задолго до его восхождения на престол, но именно сейчас Александр начал видеть то, чего не замечал раньше: в сознании молодого человека уже были заложены такие вещи, как православие, самодержавие и народность, что делало их идеологически близкими служителями своей страны.       В первые дни после восстания Романов был сам не свой от свалившейся ответственности и последствий бунта, поэтому ему требовался «свой» человек с железной рукой. Им и стал Бенкендорф. Они вместе появлялись на собраниях: все при дворе знали, что Бенкендорф — самая настоящая императорская ищейка, и не болтали лишний раз рядом с ним. Неразлучные, они обсуждали внутреннюю и внешнюю политику, делились мнениями об особо опасных мыслях, витающих в народе, вычисляли заговорщиков.       Александру нравилась его новая должность. Николай оказал ему большое доверие, назначив начальником Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Граф и так испытывал бесконечное уважение к мужчине, но затем это уважение превратилось в настоящую привязанность, переходящую в одержимость. И это, казалось, было взаимно.       Говоря между делом, Николай Павлович был личностью ветреной и сильно зависящей от собственного настроения: он мог быть спокоен и хмур весь день, проявляя стоичность характера, а в другой момент его глаза вновь обретали детское любопытство и лучились восторгом от каких-то пустяков.       Но Бенкендорф также знал, каким заигрывающе коварным может быть император. Своими взглядами, жестами, случайными (или нет?) прикосновениями он давал понять, что между мужчинами есть некая недосказанность. — Ваше Императорское Величество, рад быть полезным. А теперь разрешите откланяться, мне пора вернуться к редактуре господина Пушкина, — произносит шеф жандармов. Он едва сдерживает улыбку, представляя, как забракует как минимум десять своевольных рукописей.       Ему даже не нужно смотреть, как меняется лицо поэта. Он разворачивается на каблуках и покидает зал, слыша в спину наглое: — Смотрите, не переусердствуйте! — и затем какой-то успокаивающий шёпот от Николая.       Уже сидя за своим столом, он понимает, что по-настоящему зол. Дружба Романова и Пушкина — это сущий вздор, позор для любого человека, который называет себя консерватором.       И всё же, это было похоже на императора. Несмотря на дворцовый этикет, он умел быть привлекательным и одновременно экстравагантным. Чего стоит его сегодняшний красный мундир для игры. Прежде Бенкендорф не видел мужчину ни в чём подобном, поэтому немудрено, что он пропустил удар — был слишком увлечён рассматриванием чужой фигуры.       Николай Павлович был удивительно красив для мужчины: несмотря на могучий рост, он сохранял юношескую грацию и уникальную ловкость, необходимую для сражений. Искусный воин и не менее искусный танцор, он легко приковывал к себе взгляды, где бы ни находился. Благородный профиль, тёплый прищур глаз и неожиданная кокетливость вызывали в Александре какое-то смятение души.       И он был бы наивен, если бы не видел, как Николай иногда смотрит на него.       Бенкендорф проводит за рукописями пару часов, прежде чем его работу прерывает император. — Mon ami, comment va ta santé?* — Всё хорошо, государь. Собираюсь приступить к вычитке «Бориса Годунова», желаете ознакомиться? — А я как раз по этому вопросу. Отныне я лично хочу читать черновики господина Пушкина. Мой друг, передайте их мне, — произносит император и фривольно садится на край стола, стараясь не уронить папки с бумагами.       Бенкендорфу понадобились все его силы, чтобы сохранить невозмутимый вид. — Я дал вам повод усомниться в моей работе? Или попал в немилость? Но император чувствует перемену в поведении шефа жандармов. — Что вы, Александр Христофорович. Просто нам удалось… прийти к некому соглашению. Как он там сказал? «Цензура ломает фундамент культуры». Интересные строчки. — И эти изменения касаются только бунтовщика Пушкина?       Николай внимательно рассматривает сосредоточенное лицо Бенкендорфа, пытаясь поймать его взгляд, но мужчина будто полностью погрузился в бумаги перед ним. Тогда Романов обращает своё внимание на служебное помещение, прислушиваясь к шагам снаружи. — Ваши жандармы скоро вернутся в кабинет? — Нет, государь, только началось обеденное время, они в столовой, — не поднимая головы, отвечает шеф. — Тогда начистоту, Саша.       От такого обращения у Александра появляются мурашки. Не в первый раз господин так по-дружески обращается к нему, убедившись, что они одни. — Сомневаетесь в моём решении? — Никогда, — резко поднимает голову цензор, чтобы развеять все сомнения. — Вы знаете, что я поддержу каждое ваше решение. Но я переживаю, что это развяжет руки господину писателю и посеет семена своенравия в народе. Готовы ли мы ко второму восстанию? — последнее предложение незапланированно покидает его уста, что было понятно по ускорившейся речи. — Прошу прощения за вольность.       Боясь вызвать гнев, Бенкендорф удивляется, увидев хитрую улыбку императора. Ещё сильнее он удивляется, когда Николай протягивает руку к его погонам и слегка скользит по ним пальцами. — Вы напряжены.       Шеф жандармов нервно сглатывает. Ему чудится, будто он чувствует тепло от императорской руки даже сквозь перчатку. — Наверное, устал после игры. — Не смешите, mon ami. Я видел вашу физическую подготовку. Впечатляюще, между прочим. — … благодарю, — Александр думает, говорить ли следующие слова, — я регулярно упражняюсь, чтобы вы всегда могли рассчитывать на меня. — Во всей империи не найти более верного человека, чем вы. Мы оба это знаем. — И всё же я вас о нём предупреждаю. Я сам направлял его в ссылку — он не самый достойный человек для вашей дружбы. Он не будет её ценить так, как… — Как вы? — закончил за него император. — Так точно. — Вижу, что вы настроены крайне категорично, — Николай Павлович внезапно поднимается и медленно обходит стол, не разрывая зрительного контакта с шефом жандармов. Его сбитый с толку вид кажется императору забавным.       А тот и не смеет шелохнуться. Страх, смешанный с предвкушением и желанием, а также благоговением перед императорской фигурой, вовсе сковали его тело. — Что я могу сделать, чтобы вы согласились с моим решением? — Николай останавливается рядом с цензором и выжидающе смотрит на того сверху вниз. С этого расстояния Бенкендорф прекрасно видит каждую веснушку на бледном лице и едва уловимый подъём уголков губ, который сулит начало какой-то игры между ними. Во рту внезапно сушит. — Ваши решения неоспоримы, ваше Величество. Вам ничего не нужно делать. — И всё же я рискну попробовать.       Николай поочередно стягивает кожаные перчатки, медленно откладывая их на стол, предлагая жандарму время для побега. Но тот не бежит. Он заворожённо смотрит на обнаженные руки мужчины, представляя, какие ощущения они могут доставить… если Николай решится.       Они оба служили в армии. В казарме, населённой одними мужчинами, иногда можно придумать интересные способы развлечься.       Одной рукой царский наследник прикасается к лицу Александра, большим пальцем прослеживая контуры сухих губ, и слегка надавливает, размыкая их. Николай видит, как каждое движение отражается сужением зрачков его поданного, не смеющего шелохнуться: он смирно сидит на стуле, и лишь глубокое дыхание выдаёт его предвкушение.       Завораживающее зрелище.       Императору нравилось, когда люди зависели от него.       Он склоняется к лицу Александра, задерживаясь в нескольких сантиметрах, и смотрит в глаза напоследок.       Бенкендорф ощущает энергетический разряд по всему телу, когда одновременно чувствует императорские губы, со страстью накрывшие его, и сжатую руку на своём члене. Он рефлекторно хочет притянуть мужчину за плечи, но Николай, предугадывая это, произносит: — Сиди спокойно и будь послушным.       От командного тона его желание распаляется ещё сильнее. Всё верно: он, императорская ищейка, теперь на своём месте. Застыв на стуле, он позволяет чужой руке внизу свободно исследовать его брюки, сжимать, гладить сквозь плотную ткань. Однако это длится недолго.       Они вновь целуются, но теперь Александр успевает ответить, закрыв глаза и прижавшись ближе. Это вовсе не похоже на романтику: поцелуй выходит слишком мокрым и отчаянным, не поддающимся единому ритму. Язык императора вольно следует туда, куда ему заблагорассудится, вызывая пошлые звуки.       А затем царский наследник принимается ловко расстёгивать крючки брюк, чтобы окончательно свести с ума начальника полиции. Он отрывается от мужчины, довольно облизываясь. Глаза Бенкендорфа — мутные, потерянные в удовольствии, еле силятся не закрыться.       Николай меняет их положение: сам легко опускается на пол, подтягивая таз жандарма ближе к себе, и засовывает ладонь в топорщащийся клапан брюк.       Руки, касающейся жесткого члена, достаточно, чтобы мир вокруг перестал существовать — Александра не волнует ни кабинет, в который в любую минуту могут войти, ни то, что сам император сейчас сидит на коленях перед ним. Разум заполоняет лишь желание подчиниться приказу. Поэтому он сдерживается и остаётся на месте, пока ладони исследовательски скользят по чреслам и дразнят его уже капающее естество.       Сладостное томление распространяется по всему телу, и от этого комната, казалось, накаливается свинцом.       Наслаждаясь ощущением мозолистых пальцев, граф едва сдерживает стон, когда чувствует на себе влажный язык. Бесстыдно и упрямо он двигается по всей длине, очерчивая напряжённые вены, пробегая в нежном месте под головкой, особенно его лаская. — Ваше величество!.. — наконец произносит Бенкендорф, нарушая молчание. — Меня крайне очаровывает, что даже в такой ситуации вы используете титулы.       Больше всего сейчас Александру хочется непослушно вбиться в этот надменный дразнящий рот, но он не позволяет себе этого, зная, что только разгневает императора — и всё закончится. Мужчина закусывает и без того замученные губы, чтобы не шуметь. — Сочтите меня вульгарным, но у вас очень красивый член, — слышится шёпот снизу. — Рад услужить, госуд… — не успевает ответить Бенкендорф, чувствуя, когда на него нанизывается долгожданный мокрый рот императора.       В голове не остается ни единой внятной мысли. Всё, что он чувствует — пульсацию в своём паху.       Будь на месте императора кто-то другой, Александр давно покинул бы своё кресло и задал отчаянный ритм, заботясь только о собственном желании и скором приходе. Сейчас же тело ощущается так, будто мышцы в нём скованы силой приказа. Александр полностью отдаёт себя воле государя. Он бы взял всё, что ему предлагают.       Плохо слушающимися руками то ли от шока, то ли от волнения мужчина вцепляется в края сиденья, чтобы не дай бог не помешать.       Иногда они встречаются взглядами. Николай пребывает в чистом восторге от его дисциплины и поощряет мужчину нежными поглаживаниями, постепенно переходя к напряжённым яйцам и ужесточая прикосновения.       Не проходит много времени, чтобы незатейливые движения по стволу принесли закономерный результат. Бенкендорф изливается на собственные брюки, немного попадая на лицо императора. Всё его тело протягивает сладкая судорога, и он обессилено падает на спинку кресла.       Вдох.       Выдох.       Он наконец-то разжимает пальцы.       Пока его разум пытается выплыть из тёплой неги, Александр замечает быстрые сборы Николая Павловича. Он уже успел очистить лицо и спрятать платок. — А как же вы?.. — едва бормочет жандарм, испытывая неловкость за эгоистичное удовольствие и пытаясь подняться, но император ловко усаживает его обратно. — Меня ждут дела. Сами говорили, что нужно вычитать «Годунова», где он у вас? — Николай проходится взглядом по столу и замечает нужную папку. — Надеюсь, мы пришли к единому мнению, господин Бенкендорф. — Я бы никогда не посмел с Вами спорить. Особенно сейчас. — Особенно сейчас, — с улыбкой повторяет император. — Отдыхайте, граф. А то с утра вы были таким нервным. — Вы очень помогли. — Как и положено друзьям, Саша.