Контракт на чувства

В кабинете директора ателье пахло кофе и типографской краской — тем особенным, терпким запахом новых контрактов, от которого у любого другого перехватило бы дыхание от предвкушения. Свет небрежно пробивался сквозь плотную ткань штор, мягко, интимно падая на профиль Хон Джошуа, подчёркивая поджатые губы и напряжённый лоб, по котором, казалось, можно было прочесть каждую цифру этого договора, даже не заглядывая в бумаги. Не помогало и то, как нервно он теребил ручку в пальцах — то крутил её, то играл с наконечником, то замирал, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Ли Чан, даже если и заметил эту особую перемену в настроении директора, вида не подал. Внутри у него самого всё кипело, бурлило, переливалось через край той самой эйфорией от предвкушения, которую он нагло назвал «той самой богатой жизнью». Единственное, чего агент так и не заметил, — с какой неохотой и глубокой, почти физической болью Хон пытался разделить его восторг. — Ты понимаешь, Джошуа? Это золотая жила для нас. Юн Джонхан — не просто топ-модель, это... это намного круче, — даже в свои двадцать шесть в голосе Чана, всё ещё хранившем странную мальчишескую звонкость, сквозило что-то озорное, что-то такое, что сам Джошуа очень хотел бы почувствовать, но слышал лишь сквозь пелену острой, ноющей боли. Оказывается прошлое не стирается до основания. — Starhaus Entertainment выбрали нас. Нас! Для своего главного мальчика. Понимаешь? Джошуа смотрел на глянцевую фотографию, прикреплённую к первой странице контракта. Юн Джонхан смотрел на него с экрана — скорее, из другой жизни — с тем самым особым прищуром, который всегда появлялся у него, когда дело касалось работы. Джошуа знал. Всё ещё помнил эти глаза, как собственное отражение в утреннем зеркале, когда они вдвоём, сонные и счастливые, чистили зубы в тесной ванной его старой квартиры. Только теперь в них не было теплоты. Совсем. Только холодная, выверенная, отточенная за пять лет профессиональной сцены отстранённость. Джошуа глубоко вздохнул, придавая своему виду отчаянного мученика, которым он себя сейчас чувствовал, немного живости. Этого хватило, чтобы на миг успокоить Чана. Тот продолжал, стараясь достучаться до директора, который, как он думал, просто не понимал масштаба возможности. Он вкладывал вес в каждое слово, в каждую интонацию, надеясь, что и в этот раз приём сработает, перевесит, заставит увидеть. — Он сейчас на пике. На самом пике, Джошуа. Два контракта с люксовыми брендами, закрытые показы в Париже и Милане. Как думаешь, что произойдёт, если он выйдет на Seoul Fashion Week в нашей новой коллекции? Это не просто прорыв, Шуа. Это... — Чан защёлкал пальцами, выбивая дробь и пытаясь нащупать то единственное, идеальное слово. — Это легитимность в мире большой моды. Если бы Джошуа мог, он бы рассмеялся над комичностью ситуации. Ему всегда нравилось, как Чан играл словами, как перекручивал и перемещал их, подбирая такое предложение, которое заставляло бы задуматься, проанализировать, вникнуть. И даже сейчас, когда мир Джошуа стоял на тонкой грани, слова Чана подействовали как всегда убедительно. Джошуа слегка кивнул, давая понять, что всё осознаёт. Он не дурачок, которому нужно объяснять, как работает продвижение. Одна его подпись способна открыть десятки дверей. Понимает. Но... Взгляд скользнул по второй странице. Пункты, подпункты, сроки, неустойки, права и обязанности сторон... И ни слова. Ни единого пункта, ни единой строчки, ни намёка на то, что случилось пять лет назад. Воспоминания отозвались где-то глубоко в груди, в самом центре, куда обычно не дотягиваются ни булавки, ни сантиметровая лента, — болью с едким, горьким привкусом того самого расставания, которое он закапывал так долго и так старательно, что уже почти поверил в успех. — Понимаю, Чан-а. Я был бы идиотом, если бы отказался, не так ли? — Голос прозвучал холодно. Почти идеально безразлично. — Где подписать? Лишь бы не дать чувствам сдать его с потрохами. Чан на мгновение замер. Что-то было не так. Его директор отличался дотошностью и перфекционизмом, но никогда — безразличием. Особенно когда речь шла о работе. — Здесь и вот здесь... Джошуа, ты уверен, что всё нормально? — Не заметить дрогнувшую руку было трудно. Чан попал в точку, в какую-то кровоточащую рану, но не мог понять, в какую именно. — Если модель тебя не устраивает, мы можем... — Нет. Всё прекрасно. Он оставил размашистую подпись в самом низу — последний стежок, финальный шов, завершающий работу, ставящий точку в этом диалоге. Теперь, когда дело было сделано, когда чернила уже впитались в бумагу, его подпись, обычно выведенная идеально прямыми, уверенными линиями, выглядела неуверенно, почти по-юношески. С сомнением. Он всегда так делал. Всегда сбегал от вопросов, прикрываясь работой. Ли Чан посмотрел на него долгим, немигающим взглядом. Вдавить бы своего директора, заставить объяснить, почему, как, за что, но не сейчас. Не когда он видит дрогнувший кадык, побелевшие костяшки, пустой взглчд. Контракт был подписан. И вот снова имена Юн Джонхана и Хон Джису стояли рядом. Снова оказались на одной странице их жизни. — Завтра в одиннадцать к тебе заедет Джонхан. На этом пока всё. Если понадоблюсь, пиши. Только обязательно напиши, я ведь... — Чан запнулся, подбирая слова. Выбрал самое простое и самое честное: — Я ведь переживаю.

***

Джошуа ненавидел, когда кто-то опаздывал. Его ателье жило по законам точности: каждый замер, каждый набросок, каждый пошив — всё было рассчитано по минутам, по миллиметрам, по граммам натяжения нити. Здесь не было места задержкам. Словно одна секунда хаоса — и Джошуа больше не сможет прятать в себе отголоски прошлого хаоса в лице дорогого человека, который был всем и стал никем за одну ночь. Он пришёл ровно за двадцать минут до встречи. Манекены уже выстроились в линию, каждый был облачён в пиджаки, через плечи свисали брюки, образцы тканей — шерсть, шёлк, хлопок — аккуратно лежали на столе, разложенные по цветам и фактурам. Всё было готово. Кроме него самого. — Где Юн Джонхан? — Руки нервно перебирали эскизы, пальцы скользили по карандашным линиям, не чувствуя их. Голос сел от долгого молчания, от той тишины, которой он окружил себя с утра, словно защитным экраном. А сам Джошуа всё елозил на кресле, делая вид, что погружён в изучение лекал, что эти линии для него сейчас важнее, чем стрелка часов, неумолимо ползущая вперёд. Даже наедине с собой он пытался не показывать фантомам прошлого, что ему до сих пор не всё равно. Стрелка медленно переползла за 11:05. Тишина. И только тогда нервы сдали настолько, что Джошуа встал, чтобы в очередной раз поправить пиджак на манекене. Тот висел идеально. Без единой складки, с идеальной посадкой по плечевому поясу. Но руки сами тянулись потрогать ткань — лишь бы занять себя, почувствовать хоть что-то осязаемое среди всех этих призраков. Ну вот. Всё-таки проиграл этим фантомам. За дверью в приёмной послышались голоса. Сначала — голос Ли Чана, взволнованный, чуть выше обычного. Ему вторил другой — более грубый, низкий,слегка шепелявый от странной, как будто немного по-детски издевательской манерой. А затем Джошуа услышал третий. Гогочущий. Даже насмешливый. Призраком он просочился в дверную щель, заполнил пространство вакуумом, вытеснил весь воздух, врезался прямо в сердце уже задыхавшегося директора. Кто же знал, что эти фантомы ещё и бьют, когда даешь слабину. 11:07. Дверь открылась. Джонхан вошёл в ателье вальяжно, и воздух вокруг него, казалось, начал подстраиваться: под его рост, осанку, под сам факт его существования. Он стал выше, чем его запомнил Джошуа. Или просто держал спину прямее. Бледное лицо дополняли чёрные очки, на губах застыла та самая неловкая, кривоватая ухмылка. Пальто на нём сидело свободно, почти невесомо, разве что болталась в плечах самую малость. Джошуа показалось: ещё немного — и оно начнёт развеваться, подчиняясь движению хозяина, создавая тот самый ветер, который всегда окружал его, ну или создавался им самим как доказательство хаоса, живущего внутри него. Рядом, чуть позади, на одном уровне с Чаном, держался высокий молодой человек с планшетом — взгляд его не выражал почти ничего, кроме абсолютной концентрации на работе. Но полным профессионалом назвать его было сложно. Его взгляд в сторону Чана, дружеский и слегка задорный, выдавал его простую и добрую натуру. — Привет. Извини за опоздание. — Голос Джонхана звучал легко, почти небрежно, будто они виделись вчера. Он стянул очки, и Джошуа на мгновение забыл, как дышать. Под уставшими глазами залегли тени — те самые, что высекаются на лице бесконечными съёмками, перелётами, сменой часовых поясов и вечной гонкой за идеальным кадром. Но сами глаза... Они смотрели нагло, почти сканирующе. Казалось еще секунда и он пролезет в самые дебри души, туда, куда Джошуа закрыл проход даже самому себе. — Съёмка затянулась. Ты же знаешь, как это бывает: «Ещё один последний кадр». «Ты»... Не «вы». Не «директор Хон». Просто «Ты». Джошуа поднялся. Лицо держало посадку, почти идеальную, высеченную фальшивым безразличием. Ту, которой он научился за годы управления ателье, где эмоции — это лишний, осыпающийся декор, который нужно срезать ещё на этапе лекал. — Доброе утро, Юн Джонхан. Мы готовы. Снимайте верхнюю одежду и проходите к примерочной. Уголок губ Джонхана дрогнул — почти сдал его, — но быстро вернулся в привычную, нагловато-беспечную линию. — Мингю-я. — Бросил он через плечо, не сводя глаз с профиля Джошуа. — Подожди в машине. Ким Мингю — только сейчас Джошуа заметил его бейдж — перевёл растерянный взгляд с Джонхана на Джошуа, затем обратно. — Ты уверен? — Иди-иди. Мы закончим не скоро. Мингю кивнул и направился к выходу. Ли Чан, явно не желавший оставаться в дураках, выскользнул следом, бросив напоследок быстрый взгляд на своего босса, а после громко предложил агнету Джонхана выпить с ним кофе напротив. Тишина в ателье стала почти осязаемой. Как шёлк-сырец, который вот-вот разрежут ножницами. Джошуа показалась еще секунда и внутри ателье начнут грохотать молнии, напряжение на высоте. Джонхан снял пальто и повесил на спинку стула, проигнорировав вешалку справа. Как всегда. Делает, что хочет, даже если в этом нет смысла. Медленно прошёлся по помещению, замечая — нет, вспоминая, — каким Джошуа был раньше. Всё лежало идеально ровно. Ни перевеса ни в одну из сторон беспорядка. Каждая вещь на своём месте. Джонхану на миг захотелось что-нибудь переложить, нарушить эту стерильную, выверенную симметрию. Напомнить о себе. Но он лишь с болью одёрнул себя. Не смел. Уже не имел права. Когда тишина начала давить на виски, заполнять голову лишними мыслями, он позволил себе вопрос ни о чём. — Твой менеджер. Довольно молодой, но преданный. Где откопал такого? — Джонхану вопрос показался странным, но вполне удовлетворительным для ситуации, где одно лишнее слово — и все полетит в тартарары. — Ли Чан. — Голос Джошуа звучал слишком фальшиво, чтобы быть правдой. Но он старался. — Он не просто менеджер. Он мой друг. Единственный, кто поддерживал меня всё это время. Встаньте и снимите рубашку. Джонхан подчинился почти автоматически. Не мог проигнорировать этот голос, такой родной и далекий одновременно. Джошуа подошёл вплотную. Так близко, что можно было разглядеть каждую ресницу, каждую пору на коже. Коротко бросил «поднимите руки» и натянул джемпер через голову. Все было так грубо и отрывисто, не было плавных линий. Каждое действие било больно и точно. Но Джонхан чувствовал всё. Каждое прикосновение пальцев — даже через ткань — отдавало тысячами искр по телу, разбегалось мурашками, заставляло сердце биться чаще, сбивая ритм. Уши ловили каждый вдох и выдох, каждое, даже самое тихое, движение воздуха. Но было нечто страшное в том, как холодно, как не по-родному это всё происходило. Их лица в опасной близости. Слишком близко. И ничего. Пустота. Теперь не было ничего. И это оказалось страшнее любого ада, который он себе представлял. Маска Юна дрогнула. Губы предательски дёрнулись, в глазах мелькнуло что-то живое — та самая основная ткань, которая остаётся, когда срезаешь весь лишний, ненужный декор. — Шуа... — Плечо. — Джошуа резко дёрнул ткань, поправляя посадку. В горле пересохло от этого «Шуа», сорвавшегося с чужих губ. Того самого имени, которое когда-то значило всё. — Не напрягайтесь. Вы растягиваете трикотаж и зажимаете мышцы. Мне нужно видеть, как джемпер ложится в естественном положении. Джонхан заставил себя расслабиться, приказал мышцам подчиниться. Сделал глубокий вдох. Пока Хон ходил вокруг, поправлял, прикалывал, отмечал, Юн изучал его. С жадным, почти голодным любопытством. Почти не изменился. Те же мягкие волосы, уложенные чуть иначе. Тот же сосредоточенный прикус губ, когда он думает. Только линии стали жёстче. В каждом движении появилась угловатость, которой раньше не было. И в глазах — глубина. Та самая, которую дают лишь годы боли и разочарований. Джошуа работал молча. Каждое его действие было выверено с точностью закройщика, с математической скрупулёзностью инженера — лишь бы не выдать себя. Каждое прикосновение пальцев к ткани, к телу, к плечам — будто он заново учился чувствовать, но через слой профессиональной брони. Булавки фиксировали складки, закалывали лишнее, отмечали припуски на швы. Если бы можно было так же легко заколоть сердце. Если бы можно было отрезать лишнее, сделать выкройку заново — без прошлого, с идеальной педантичностью и желанием забыть. — С джемпером закончили. Можете снять. — Джошуа отошёл к столу, внося пометки в эскиз, помечая что-то в раскройном листе. — Перейдём к пиджаку. Нам нужно проверить посадку по линии груди и баланс плеч. Смена одежды в тишине была пыткой. Джонхан старался замедлить процесс. Потянуть время, заставить Джошуа притормозить, Он не вынесет снова эти пять лет разлуки. Не хотел, чтобы время шло вообще. Тщетно. — Вы похудели. — Джошуа закалывал булавку на талии, помечая мелом лишнее, и голос его звучал ровно, почти сухо. — Придётся перекраивать. В агентстве дали старые мерки, они уже неактуальны. Поставка ткани только через неделю — будем надеяться, что успеем. — График бешеный. Иногда сутки без сна. Но оно того стоит. — Того стоит? Джошуа поднял взгляд. Впервые за всю примерку они встретились глазами. Неужели годы разлуки и то болезненное расставание «того стоило»? — Чего именно? Вопрос повис в воздухе тяжёлой, некрасивой драпировкой. Джонхан открыл рот, чтобы ответить, но в кармане Джошуа зазвонил телефон. — Да, Чан-а? Ага, слушаю. Нет, я уже закончил. Да, выдвигаюсь. — Он сбросил вызов и повернулся к Юну. — На сегодня всё. Пиджак закончу к концу недели, вызову на вторую примерку. Как только будут готовы лекала, пришлю фото на согласование. Джонхан снял пиджак, передавая в протянутые руки Хона. Одевался медленно. Очень медленно. До последнего надеясь, надеясь, надеясь... что тот скажет что-то. Что снова раскроет объятия и плюнет на пять лет. Что может быть, только может быть, он поймет... Но Джошуа стоял спиной. Делал пометки в раскройном листе, просматривал эскизы. Считал, рассчитывал, намечал. Делал всё что угодно, лишь бы не обернуться. — Шуа... — Что? — Оборвал, даже не оборачиваясь. — Не переживайте. Контракт подписан, я сделаю свою работу. Качество будет на уровне. Можете не сомневаться. — Я рад тебя видеть. Правда рад. Джошуа закрыл глаза. — Прекрати. — Голос дрогнул. — Я годами закапывал своё прошлое и хочу, чтобы так оно и осталось. Пожалуйста... Давай не ковырять старые раны. Не тогда, когда всё уже... — Он сглотнул. — Когда всё уже рухнуло. Хватит с нас. Хватит нас. Он выскочил за дверь, не оборачиваясь, оставляя Джонхана одного в тишине ателье, среди манекенов, полуготовых вещей, эскизов и булавок, которые так и остались торчать в пиджаке, отмечая лишнее. Хватит нас.

***

Маленькая кофейня через дорогу от ателье пахла корицей и свежеобжаренными зёрнами. Ли Чан и Ким Мингю сидели у окна, между ними — два американо и тарелка печенья, которую Чан заказал по привычке: разговоры о делах на голодный желудок он считал дурным тоном. — Я клянусь, когда его заставили сниматься в бассейне, на улице, в январе, меня чуть инфаркт не хватил. Никогда бы не подумал, что он настолько безбашенный. Ли Чан рассмеялся, пальцем очерчивая каёмку фарфоровой кружки. Было весело, почти спокойно в компании вечно беззаботного Мингю. — Звучит так, словно твоя модель — настоящий профессионал. — Так оно и есть, — с ноткой опасения выдал Мингю, — и в этом вся проблема. Я постоянно переживаю за него. Лезет на рожон, самый первый берется за всё, до чего руки доходят, работает на износ и даже не может выспаться. Боюсь страшно. — А должен? Мингю задумался. — Нет, но когда проводишь с человеком всю своё свободное время, ненароком начинаешь переживать. Джонхан хоть и своеобразный, но всё же мой друг. Знаешь, он иногда просто сидит и смотрит в пустоту. Словно вспоминает нечто далёкое и давно потерянное. В такие моменты он как будто сам не свой. Чан замер с кружкой у своих губ. Знакомое чувство боли, знакомое чувство пустоты. Нечто подобное он часто замечал в глазах своего директора, особенно вчера днём. — Кстати. Джонхан вообще знал, с кем собирается подписывать контракт? — Ненароком спросил Ли, поставив кружку так и не сделав глотка. — Знал? Это он и настоял на нем. Как тогда выразился: «Только он сможет передать мою красоту через изысканность дизайна, сделанного с любовью, а не желанием заработать». Почти полгода уговаривал руководство. — Полгода? — Ага. — Мингю допил кофе. — А что? — Да нет, ничего. — Ли Чан посмотрел в окно, на витрину ателье. — Просто интересно. Он хотел спросить ещё. Хотел вернуться и вытрясти из Джошуа правду. Но вспомнил его лицо. Его натянутое безразличие, и решил отложить эту задачу на более позднее время. Иногда некоторые швы не стоит трогать, даже если беспокоят очень сильно.