Вы меня забыли

}°~Начало~°{

      1775 год, Санкт-Петербург       Восстание Пугачёва закончилось разгромом противника. В августе его войска подошли к Царицыну, но взять город не смогли, а после Емельян был выдан зажиточными казаками властям. Последние два года стали напряжёнными для империи: нечасто случаются настолько крупные крестьянские восстания. Но, как и все предыдущие года, властям удалось сохранить лицо. По крайней они пытались преподнести этот образ общественности. Может по этой причине они решили устроить очередной пышный бал, позвав всех участников закончившегося недоразумения и других желающих — надо же кому-то продемонстрировать величие.       К сожалению, Волжский, по воле случая и стечению обстоятельств, стал частью этой истории. Более того, не сдался врагу, успешно удержав оборону. Поэтому сегодня, в чудесный едва ли не летний вечер, ему приходится находится в совершенно чуждой его духу обстановке. Свободная рубаха сменилась на стянутый мундир, на руки нацепились белые перчатки, а Грише пришлось выучить донельзя вычурные манеры и выдумывать, как пригладить торчащие волосы. В мундире было неуютно, рукам в бессмысленной ткани — некомфортно, половина правил культурного общества забылась, а пряди так и норовили изогнуться в различных направлениях. В позолоте огромного зала, среди прикрывающих свой смех наряженных женщин и гласящих о своих подвигах разодетых мужчин, меж вальсирующих пар и звона фужеров Гриша чувствовал себя не в своей тарелке. Содержимое бокалов, между делом, было во всём своём объёме отвратным, приторно сладким. Полонезу разбавлял несмолкаемый гул, бóльшую половину чужих речей Волжский был не состоянии разобрать из-за отсутствия познаний в иностранных языках. Лица большинства присутствующих ему так же не были известны. Из толпы он смог выловить лишь несколько знакомых: Казань, судя со по всему, чувствовала себя в сложившейся обстановке чудесно, крутилась между гостей, с каждым обмолвившись по словечку. Оренбург бегала за Камалией хвостиком, но держалась скромнее и тише, для неё такого масштаба мероприятия тоже были в новинку. И, конечно, взгляд притягивали две российские столицы — нынешняя и златоглавая — юный Александр, в пору атмосфере, сиял и резвился, охотно принимая всё внимание к своей царской персоне. Москва ходил за ним грозной тучей, судя по всему, не в восторге от празднества. Наблюдая его синяки под глазами оно и неудивительно — скорее всего разрешение восстания ему пришлось всецело взять на себя.       Пару раз пытались завести разговор с ним, с Волжским. Каждый раз Гриша чувствовал себя как на плахе: а вдруг он скажет что-то не то или интонация покажется слишком непочтительной, вдруг непреднамеренно грубо посмотрит или сделает вызывающий жест, родной южный диалект вызывал стыд. Видя незаинтересованность в диалоге, от него быстро отставали, и тогда Гриша выдыхал, но дышать полной грудью всё равно не мог.       Более не силах пребывать в этой атмосфере, Царицын спешным шагом направился к выходу. Волжский не знал, к какому именно, так что проник в первую попавшуюся дверь, ведущую на улицу. Лицо сразу же обладало прохладным ветром, в нос ударила свежесть с примесью цветочного запаха. Голоса смолкли в тот момент, когда дверь издала последний скрип, оставив за собой шумное торжество. На место ему пришёл нежный шелест листвы и ничего более. Оглянувшись и убедившись в своём одиночестве, Волжский позволил себе расстегнуть пару верхних клапанов на мундире. Чтобы проветрить голову, он бесцельно поплёлся по саду. Лунный свет легкоп одчёркивал очертания местной флоры, аккуратно огороженной и подстриженной. Ветер забавлялся с лепестками, листьями, ветками и нераспустившимися бутонами. Мелкая галька пешеходных дорожек тихо шуршала под сапогами. Гриша продолжал бродить по саду, наслаждаясь тишиной и свежим воздухом. Он остановился у небольшой клумбы, усыпанной жёлто-оранжевыми ранними цветами, которые казались совсем хрупкими на фоне темноты ночи. Подойдя к ним ближе, он наклонился и аккуратно, даже боязно, провёл пальцами по лепесткам. Они были чуточку влажными от росы, и их аромат лёгким покрывалом окутывал голову. Ранее подобные Царицину не встречались. Оторвавшись от растения, пошёл дальше изучать просторы зелёной зоны. Ветер так и продолжал преследовать гостя своей обители, нежно перебирая бронзовые пряди или целуя в смуглые щеки. До ушей донеслось журчание воды, и, пойдя на звук, Волжский вышел к фонтану. Струя из уст сонного сфинкса мерно стекала по каменистым стенам чаши, наполняя воздух легкими брызгами и свежестью. Блуждать по саду в одиночестве было приятно и капельку волнительно.       Волжский совершенно забыл про ход времени, занятий лишь тем, чтобы завернуть в очередной поворот огромного зелёного лабиринта. Луна сопровождала его всю дорогу, лениво освещая путь. Царицын зашëл за ближайший строго подстриженный куст и глазам предстала завораживающая картина: в самом центре огороженного живым забором палисадника стоял молодой человек. Рукой без перчатки, с кольцом на указательном пальце, тот тянулся к свисающему с ветки бордовому цветку. Тонкие фактурные пальцы касались лепестков, оглаживали прицветники и ветви. Гришу он не видел, полностью увлечённый изучением, с первого взгляда, не самой роскошной части огромного разнообразия флоры. Блондинистые волосы отливали серебром в лунном свете, кожа казалась мертвецки бледной. Поза была расслабленной, естественной, но тем не менее грациозной. Он в целом источал непринуждённое изящество. Гриша был очарован. Сложно противостоять подобной картине и не выпустить из груди восхищённый вздох. Но как бы не был интересен этот человек, если он здесь, значит так же хочет скрыться от лишних глаз, поэтому не стоит рушить его хрупкое одиночество. Не отрывая взгляда, Волжский стал отступать в глубь сада, но нежданный то ли корень, то ли провал заставил Гришу опасно пошатнуться и в тот же миг со вскриком упасть, с потрохами выдавая своё присутствие. Загадочный юноша вздрогнул от неожиданности и устремил взор охровых глаз на ночного нарушителя покоя.       — Geht es dir gut? — поинтересовался незнакомец, настороженно подходя ближе       — Чаво? — искренне переспросил Царицын, одновременно пытаясь прийти в себя от столь постыдного падения и начиная продумывать сотни оправданий его здесь нахождения.       — Спрашиваю: вы в порядке? — с акцентом перевёл тот. Когда он подошёл ближе, стало ясно: юноша вовсе не юноша, а грациозный мужчина, сейчас с изумлением смотрящий на него. Волжский резко поднялся и отряхнулся:       — Извините, я вовсе не хотел вас тревожить! — стал тараторить раскрытый наблюдатель.       Чужие глаза, до это рассматривающие лицо, переместились ниже. Светлая бровь изогнулась, а уголок губ приподнялся в незлобной усмешке. Заметив это, Волжский только сейчас осознал, как погано выглядит: мало того, что весь потрёпанный, так ещё и мундир растегнут на пару пуговиц, оголяя ключицы и часть груди. Стыдоба неимоверная! Пришлось поспешно приводить себя в порядок. Незнакомец всё этов ремя не сводил глаз, в которых мелькала задорная смешинка, и такое внимание смущало пуще прежнего.       — Ещё раз извините, — продолжил Царицын, — я уже понял, что тут занято, поэтому пойду лучше прогуляюсь где-нибудь ещё.       — Будет вам. Я вовсе не против компании. Гриша уже собирался идти, но эти слова его остановили. Мужчина продолжил:       — Раз вы тоже здесь, могу смело предположить, что нечто общее у нас найдётся, — сдержанно улыбнувшись, он протянул руку, — Кёнигсберг, — мужчина хотел было добавить статус, но решил ограничиться сказанным.       Волжский пожал руку в ответ. Кожа соприкоснулись с кожей, без лишней прослойки перчаток.       — Царицын.       — Ох, я о вас слышал, — Кёнигсберг отошёл на прежнее расстояние, — Пройдёмся, не против? — не дожидаясь ответа, он развернулся и медленно пошёл в известном лишь ему направлении. Гриша стал шагать тому в такт. Тем временем иностранец продолжил, — Вы сегодня на повестке дня, так сказать.       — Название вашего города тоже кажется мне смутно знакомым, — Григорий призадумался, где бы мог слышать о своём новом знакомом.       — Скорее всего, дело в итогах Семилетней Войны: на четыре года я вошёл в состав Российской Империи. Может, ходили вести, вот и прослышали обо мне что-то?       — А, а я-то думал, чего вам так хорошо известен наш язык. Выходит, вы немец, если я верно помню?       — Предпочитаю говорить, что я из Пруссии, но, так как это часть Германской Империи, то, да, ваше суждение верно. По поводу языка: есть в этом доля правды. Думаю он и в будущем может пригодиться: сдаётся мне, юная столица вырастет интересной личностью, хотелось бы поддерживать беседы.       — Да вы любитель поболтать, мне полагается?       — Болтать не любитель, а вот вести диалоги — ещё как. Например, почему вы здесь?       — Почему я здесь? — вторил ему Гриша, — В бальном зале было слишком неуютно, — взгляд устремился в примерное расположение усадьбы, но быстро вернулся. — Вот и ушёл. А вы?       — А я? — шутки ради отзеркалил Кёнигсберг, — Устал от них, захотелось побыть одному. Да и меня не слишком жалуют: видимо, боятся, что заведу очередной философский монолог. Но раз не хотят превращать онный в диалог, то сами и виноваты.       Конечно, он говорил это в шутку, с сарказмом, но Гриша решил продолжить тему серьёзно.       — Меня тоже часто сторонятся.       — Почему же? — недоумение вырвалось у прусса.       — Говорят глаза страшные, что дьявол во мне сидит. Сколько раз бабки святой водой и крестом пытали, вы бы знали, — с губ слетел тяжёлый вздох.       — Страшные? — недоумение переросло в замешательство, — да они ничего не смыслят! Не слушайте их. Уверен, при свете солнца ваши глаза будут подобны рубину, и это будет красиво, но никак не страшно. И, кажется, доселе людей с глазами схожим вашим я не встречал.       — У вас тоже очень необычный цвет радужки. Сразу в глаза бросаются, — оба издали пару смешков с лёгкого каламбура, — Как уверены вы, так и я не сомневаюсь, что под солнечными лучами они будут отливать золотом.       Два олицетворения шли рука об руку, словно делали так же все столетия до этого. Разговаривали, будто встречались в этом парке и вели непринужденные беседы регулярно. Никогда прежде Гриша не встречал людей, подобных Кёнигсбергу. Никогда прежде слова не лились так легко, как сейчас, как с ним. Они медленно продвигались дальше в чащу сада, поглощая темноту ночи легкими шагами. Листья деревьев неслись куда-то следом, улавливая каждую поступь, каждый след, как будто старались поймать их сокрытые кронами деревьев мысли. Ночью парк казался особенно уютным и спокойным. Лунный свет подчеркивал очертания растений, заботливо подстриженных на днях. Лëгкий ветерок ласково касался листьев и украшал аллею нежным шелестом, похожую на едва уловимую мелодию. Мелодию тихую, тягучую, не заставляющая сию же минуту пуститься в пляс. Она убаюкивала и дарила покой.       Разговор перескакивал с темы на тему в темпе их лично сочиненного вальса, безошибочно улавливая внутреннюю суть каждого. Они словно давно искали друг друга и теперь, наконец, нашли в ночной прохолоде. Тихий смех сменялся на тяжёлые вздохи, эмоциональное всплески чередовались с монотонным повествованием.       Каждое слово, казалось, было пропитано многогранностью внутреннего мира обоих собеседников. Два абсолютно разных мировоззрения — заядлый философ, привыкший находится в высшем обществе, и крестьянин, впервые выбравшийся в белый свет — неожиданно нашли много точек соприкосновения. Это сближало. Не разбирая дороги, они блуждали по ночному саду, вдали от шума толпы.       — А какие книги вы читали? — поинтересовался прусс.       — Честно говоря, только Библию, — Гриша почесал затылок, пытаясь вспомнить что-то ещё, помимо редких государственных бумаг, но на ум ничего не приходило.       — О, Библия. Думаю, её и ей подобные можно обсуждать бесконечно. Человечество никогда не придёт к единому ответу о существовании, принадлежности и благословении Бога. Вот, вы: что вы думаете на счёт описанного там?       — Я? Да кто я такой, чтобы судить слова Господни?       — А разве мы судим Его? Мы судим послания, написанные человеческой рукой. Не подумайте, своими высказываниями я не пытаюсь убедить вас, что Бога не существует, вовсе нет. Я сам могу легко поверить в существование чего-то высшего. Но насколько святого? «Пути Господни неисповедимы» — только вот где пролегает черта проступков Божественных и сделанных под знаменем имени Его? Я понимаю, что вы живете в парадигме святости Его, но лично у меня с каждым последующим перечитыванием священных текстов появляется лишь больше вопросов. А самое печальное, никто не хочет дать мне на них ответ. Да хотя бы помочь мне с поисками, внести новый взгляд на вопрос, но неизменно чужие глаза смотрят едино. Я живу уже больше пяти сотен лет и, кажется, своими размышлениями закапываю себя всё глубже и глубже. Боюсь, в скором времени повторю судьбу Данте.       Издав пару смешков, Кёнигсберг установил паузу, давая Грише пространство для собственных размышлений. Грише казалось, что ещё чуть-чуть и его голова расплавится.       — Неужели столь сложные вопросы посещают вас ежедневно?       — К сожалению ли, к счастью ли — да.       Царицын неверяще покачал головой. В его мировоззрении подобное не укладывалось.       — Стыжусь, но ответы на это я найти не пытался. Даже больше скажу, не мог и подумать, что их надо искать. Но, вроде, я начинаю медленно осознавать, сколько всего на свете я упускал. Мне дана бессмертная жизнь, а она расходуется на вскапывание полей. Мне кажется, так не должно быть.       — О, смысл нашей, олицетворений, жизни, по ощущениям, останется скрыт для меня навеки-вечные. И правда, зачем мы нужны? Чтобы, как вы сказали, вскапывать землю, вести войны, управлять странами? Но разве люди не справляются с этим на уровне нашем, если не лучше? Зачем Бог к человеку вдобавок создал ещё и нас? Неужели это такого рода наказание?       — Наказание? С чего же? Нам дано неисчисляемое количество времени для развития себя. Разве это наказание?       — То лишь одна сторона медали. Другая скрывает за собой вечное блуждание по земле греховной без чётко поставленной цели.       Они шагали по узкой тропе, скрытой от неба под тяжестью зелени. Все повороты казались похожими друг на друга, но в то же время отличались чем-то незримым человеческому глазу.       — Кстати о блуждании, — загадочно сказал Кёнигсберг.       Перед ними восстал до жжения в глазах знакомый палисадник. Иностранец продолжил:       — Мы сделали круг, тем самым вернулись в начало. По физической сути, наша прогулка совершенно не имела смысла.       — Но с точки зрения души, она была бесценна, — тихо добавил Волжский. Два олицетворения стояли посередине огороженной земли. — Выдастся ли нам шанс повторить её в будущем? — бордовые глаза с надеждой прижались к чужим, за последние часы ставшие столь близкими.       — Кто знает куда завернёт непредсказуемый ход истории? — Кёнигсберг безмятежно пожал плечами, но взгляд отражал чувства другого.       Руки прусс держал за спиной, так что Гриша не мог увидеть, как музыкальные пальцы нервно крутили кольцо. Тонкие губы поджались в задумчивости, только вот глаза уже с уверенностью смотрели на Волжского.       — Пожалуйста, протяните мне свою длань, — и раскрыл собственную перед ним в знак приглашения.       На секунду смутившись, Волжский вложил руку в чужую. На ладонь мягко приземлилось кольцо. Гриша в недоумении уставился на Кёнигсберг, пока тот обратно сложил руки за спину.       — Но как же? — Гриша медленно поднёс кольцо к лицу, боясь уронить столь ценный подарок. Позолоченный металл плавно оплетал камень. На помутнëнный мраком ночи вид тот выглядел оранжевым и идеально гладким. Ранее он не видел похожих, но был уверен, что на свету тот будет сиять не хуже алмаза, — Неужто это кольцо ничего не стоит? — в темноте глаза подарившего были подобны камню.       — Да что вы такое говорите? Ужель думаете, что я подарил бы вам только ничего не стоящую безделушку? И будет вам известно, янтарь ценится на рынке драгоценностей, — с долькой невинной обиды произнёс Кёнигсберг и уже через секунду вернул прежний тон, — Но как по мне, камни — они и в странах третьего мира камни. Сами по себе и впрямь не стоят ни гроша. Для каждого человека цена будет своей, и зависит она от воспоминаний и чувств, которые хранятся в украшении. Это, — Кёнигсберг кивнул на сжатый кулак Волжского, — будет ассоциироваться у нас с сегодняшней ночью, так что вы, в такой же степени как и я, обладатель этого перстня. Без вас данное кольцо ничего не стоит. Сходных ему тысячи, десятки тысяч, и только для нас двоих оно имеет ценность. Для меня оно имеет ценность, благодаря вам.       Гриша внимал каждому слову, не в силах отвлечься на что-либо ещё. Подобное с ним происходит впервые и, кроме как глупой улыбки и теплоты под рёбрами, не было ничего. А больше ничего и не надо.       — Спасибо, — чуть-ли не одними губами произносит Гриша. По лицу напротив понимает, что тот, несмотря на это, услышал. — Я буду его бережно хранить, и при нашей следующей встрече оно обязательно будет со мной.       — Не сомневаюсь, — мягко улыбнулся Кёнигсберг, тем самым поставив последнюю ноту в их ночной аллеманде, — Gute Nacht, Gregory, — кивнув в знак прощания, он стал медленно скрываться в темноте сада.       — До свидания, — кинув последний взгляд на Кёнигсберг, Волжский вновь уставился на кольцо в раскрытой ладони, но почти сразу всполошился, — Стойте! А как..?! — крикнул он в тёмную глубь, но нового знакомого уже не было видно. — А как вас зовут? — пробормотал Гриша в пустоту. *** Холодно. Потрясывало. Дыхание поверхностное и прерывистое. Кёнигсберг… Нет, Калининград сидел на стуле посередине комнаты. Руки зафиксированы в тугих наручниках. Тело ныло, особенно скула. Пустыми глазами он упёрся в поверхность стола: многочисленные царапины шрамами ложились на металл, собственные руки выглядели не лучше. Пальцы окоченели от холода подвального помещения, кожа вокруг ногтей содралась из-за бесконечного стресса. Где-то капала вода, раздражая последние остатки расшатанных нервов: кап, кап, кап. Кровь постукивала по ушам, напоминая огорчающий факт: его сердце бьётся, он до сих пор жив, и аду не видно конца.       За дверью стали слышны тяжёлые медленные шаги. Внутри всё сжалось. И чем ближе они приближались, тем сильнее усиливалось давление стен. Кажется, это длилось вечность. В каждую секунду он ожидал, что вот сейчас дверь распахнëтся, но она так и оставалась закрытой, а шаги не переставали молотом бить по черепной коробке. Они отдавались эхом, метаясь между стенами крохотной камеры, вибрациями проходили через тело, задевая нервные окончания, словно нити. Хотелось закрыть уши руками, только бы оградить себя от звуков внешнего враждебного мира. Хотелось закрыть глаза, зажмурить их что есть мочи, и больше никогда не открывать.       Человек остановился перед входом в камеру. Кто за ней скрывается? Сейчас их разделяла только дверь, в один миг ставшая невообразимо тонкой. Ручка медленно поворачивается. Дверь открывается с пронзающий скрипом.       Калининград не смеет поднять глаз. Он до безумия боится увидеть чужие. Кажется, столкнись они взглядами, его тут же убьют: задушат, застрелят, забьют — неважно. Ножки стула напротив противно скребутся об пол. Он забывает как дышать.       — Ну здравствуй, фриц, — бесцветная речь разбавляет бедлам раздражающих звуков. Голос до скрежета в сердце знакомый. Призрак далёкого прошлого машет рукой, но его образ неумолимо ускользает, сколько не лови. Казалось бы, протяни руку и схватишь его за край, но в то же время неугасаемое предчувствие, что эту руку откусят по самый локоть, не давало пошевелить и пальцем.       — Вы, скорее всего, меня не помните. — кратко продолжал сидящий напротив. Калининград больше не мог терпеть. Он резко взметнул свой взгляд, тут же встречаясь с чужим: на него смотрели расколотые рубины, покрываемые непроницаемой плёнкой пепла и слоем крови. Это был совсем другой человек, не тот юноша, как двести лет назад, нет. Перед ним сидела лишь оболочка того мутного образа. Но тем не менее, это всё равно он — Григорий Волжский. Уголок губ нервно дёрнулся.       — А в-вы, — голос совсем охрип, пришлось откашляться и осторожно продолжить, — а вы, скорее всего, выбросили то кольцо.       На чужом лице промелькнуло удивление, но так же быстро вернулась пустота. Рука потянулась к карману кителя, что-то оттуда достала и с цоканьем положила на стол.       — Возвращаю.       Неверяще Калининград дрожащими руками взял кольцо. То самое, которое подарил почти два века назад в том тихом парке Петербурга, правда, изрядно постаревшее: янтарь поцарапался, стал более блеклым, форма деформировалась, позолота почти стёрлась, но даже так складывалось ощущение, что его берегли.       — Почему же возвращаете? — Калининград аккуратно положил давний подарок обратно, ровно между ними.       — От фрица мне ничего не нужно.       Слова кольнули, лишний раз доказывая: ничего и никогда не будет, как прежде. Пули, бомбы и снаряды уничтожили, стёрли в труху всю надежду. Он грустно усмехнулся.       — Тогда я не был фрицем, фашистом, нацистом — обзывайте, как хотите — и вы тогда не были Сталинградом. Не было ни фашистской Германии, ни советского союза. Был лишь парк, ночь и наши бесконечные разговоры ни о чем и обо всём. Кольцо хранит в себе именно это, оно не знает ужасов последних десятилетий, — Калининград подвинул украшение ближе к Волжскому. Цепи натянулись и брякнули по металлу. Сталинград в ответ прижал руки ближе к себе, сторонясь его как прокаженного. Тонкие губы поджались, — Я не приму его обратно. Пусть у вас обо мне останется хоть что-то хорошее, — ладони обратно сцепились в замок, надеясь удержать крохи оставшегося тепла.       Кровавые глаза со смятением метались между кольцом и чужим лицом. Сейчас внутри боролись Гриша и советский Сталинград. Кажется, он боялся дотронуться до потресканного металла, словно тот мог обжечь. Будто коснись — и нечто внутри сломается. Нечто, что выстраивалось последние пять лет на скелетах и пулях, на криках и ненависти. Но, на самом деле, то была лишь игра больного воображения.       Одна маленькая вещь не могла изменить по сути ничего. Или почти ничего. Гриша убирает кольцо обратно в карман потрëпанного кителя.       

}°~Продолжение~°{