***
21 марта 2025 г., 10:34
Он не помнил моря. Слишком долго там не был. Помнил только запах скисшего пота, сырого дерева и камней в порту, соль остающуюся в волосах и на коже, которую приносило ветром с воды, жалобные крики голодных чаек и плеск волн, пытающихся накинуться на препятствие в виде стен и вырваться на свободу. Свобода… ее он тоже уже не помнил. В воспоминаниях остались только грубые мозолистые руки, бесцеремонно и яростно тянущие за запястья, плавники и даже пробивающие узкие жабры.
Запах крови, сочащейся из зияющих ран, где недавно перламутровой лазурью переливалась крупная чешуя. Боль где-то в районе груди — от невозможности вздохнуть. Такая сильная, что темнело в глазах и, наверное, оставляла его без чувств на несколько коротких мгновений. А затем в лицо резко прилетала порция соленой воды, на миг смачивая жабры, раскрывающиеся жадно и требовательно, как и иссыхающий рот, хватавший крупицы морской жизни. И снова удушье, нестерпимый приступ спазмов от шеи до живота, и так до бесконечности.
Полностью он очнулся лишь когда деревянные доски под кожей перестали мерно покачиваться и пахнуть рыбой, над головой больше не трепыхались залатанные светлые полотнища, играя с ветром в свою любимую игру. Неба тоже больше не было видно. Только затхлая вода кругом и иллюзия свободы: три движения хвостом вытолкнули Чана вверх, но не даровали спасение — лишь обрушили неизбежное осознание — прозрачная тюрьма имела вполне четкие границы.
Глаза постепенно привыкали к отсутствию какого-либо света, а слух начал распознавать звуки в отдалении — чьи-то негромкие разговоры и странный звон, не похожий на все то, что Чан слышал раньше. Перепончатые пальцы прижимались к прозрачной преграде, которая недружелюбно обожгла своим мертвенным холодом и глухо скрипнула под ладонями при попытке приложить силу и толкнуть её вперед. Короб, наполненный не свежей морской водой — такая участь была уготована юному русалу в наказание за беспечность и любознательность, приведшие его в человеческие сети.
Свет он увидел спустя несколько дней, когда темницу переместили в другое место, где пахло иначе — приятнее, чем от пленивших его моряков, а кругом слышались голоса — высокие, низкие и звонкие. Чан слышал, как шуршит по сухому дереву ткань, как кто-то перешептывается, не пытаясь скрыть в голосах возбуждения и интереса, и сам он, не ожидая от себя подобного, выгнул шею, пытаясь высмотреть в привычном полумраке предмет такого воодушевления. Ведомый захлестнувшим его порывом, он подплыл к холодной глади своей тюрьмы, прильнув к ней, словно одно это могло помочь утолить жажду знания о происходящем за привычным миром. В тот самый миг, когда он прислонился лбом и ладонями к перегородке, глаза будто полоснуло острым краем ракушки — он моментально отпрянул, заслоняя руками источник боли, а затем послышались всхлипы, высокие голоса кричали от ужаса, а низкие — глухо и наперебой удивлялись и улюлюкали. Когда же глаза привыкли к тому, что не было темнотой, он широко распахнул их, и через прозрачную стену встретился с сотнями глядящих на него в ответ глаз, полных страха, отвращения, в иных же читались удивление и любопытство. Бежать было некуда. Уплыть невозможно. Три гребка хвостом помогли забиться в противоположный угол его обиталища, но даже это не спасало от голодных взглядов, устремленных на Чана
Вскоре, свет потух, перед взором снова расползлась чернильным пятном непроглядная темнота — старый друг, но пред этим он увидел чье-то красивое, улыбчивое лицо с раскосыми глазами, сомкнувшимися до полумесяцев, а затем на это же лицо тенью легло раздражение и ничем неприкрытый гнев.
Так прошел первый день в «Театре Редкостей и Диковин», принадлежавший Ли Минхо.
Он не помнил, сколько дней провел в пустоте и одиночестве свой клетки, слышал только звуки — людей, которые то и дело переговаривалсиь, пока его обиталище раскачивалось и взмывало в воздух, чтобы с глухим и тяжелым стуком переместиться в куда-то в пространстве, животных, которые странно фырчали и издавали оглушительный звук, когда его тюрьма ходила ходуном, покачиваясь из стороны в сторону, и будто неслась, подгоняемая ветром шхуна. Темнота стала привычной спутницей. а яркий свет и крики людей появлялись время от времени. Как и улыбчиво-раздраженное лицо того, кто мог повелевать жизнью Чана.
В какой-то момент, когда толпа скорее возрадовалась, чем испугалась, он сделал робкую попытку приблизиться к своему тюремщику и подплыл к краю прозрачного короба как раз тогда, когда изящная рука уже тянулась к плотной, не пропускающей свет ткани, чтобы обрушить ночь. Чан приложил обе перепончатые ладони к прохладе резервуара, и поднял взгляд, полный мольбы на человека, который тоже подошел ближе, и будто бы засомневался в правильности своего решения.
— Подожди, стой! — пузырьки щекотнули жабры, и выскользнули из губ. Яркий свет позади человека сменился приглушенным, позволив глазам как следует рассмотреть молодого мужчину напротив. Тот недоверчиво сдвинул брови к переносице, но сделал шаг ближе, повернув голову так, будто вслушивался.
— Не думал, что оно соображает, — произнес он глухо, задумчиво, и обращаясь только к самому себе.
Слабая надежда на то, что его понимали, наполнила легкие кислородом, которого оказалось не столь много в затхлой морской воде, а внутри бурлила и поднималась к горлу решимость.
— Мне здесь тесно, — Чан неуверенно вильнул искрящимся даже в неярком свете хвостом. Чешуйки за время плена покрылись едва заметной мутной пленкой, но переливались от темно-синего к бледно-голубому при каждом движении. — И вода дурно пахнет, она мертвая.
Человек, словно не поверил своим ушам, его глаза расширились от наивного, почти детского удивления. Рука скользнула в черный шелк волос, приглаживая их назад. Тогда Чан особо не обращал внимания на то, как поразительно ладно был сложен его пленитель, как грациозно двигался, будто опасный хищник, и как ярко мог улыбаться, но глаза — цвета вулканического камня — оставались безучастны, словно внутри него тоже давно не было света.
— Впервые вижу, чтобы рыба болтала, — только и проговорил он, заметно напрягаясь. — Воду заменят. Но тебе лучше так не делать при публике, все разбегутся, если поймут, что под водой хоть что-то способно разглагольствовать.
Тогда Чан впервые улыбнулся, обнажив свои острые, почти что по-акульи мелкие зубы. Ответом стала кривая ухмылка. Так началась их история дружбы, а затем и любви — странная, необъяснимая, остававшаяся в тайне многие годы, но оттого не менее реальная.
***
Лежа на полу их с Минхо спальни, в окружении острых и неровных осколков своего аквариума, хватая жабрами воздух, корчась от боли и яростно хрипя, Чан внезапно вспомнил тот самый первый взгляд, который осознанно обратил на него любимый. Раздражение и разочарование, от того, что тот не оправдал надежд. Сердце так бешено клокотало у самого горла, что забивало чувство боли от невозможности сделать спасительный вдох, все будто меркло под этим взглядом, искавшим родные черты лица до неузнаваемости. — Глупая рыба, — прошипел Минхо, наблюдая за тем, как осколки впивались в кожу русала, вспарывая ту словно фруктовую мякоть, как вода, заполнившая кабинет, окрашивалась в алый, а перепончатые пальцы цеплялись за набухший паркет, в попытках дотянуться до него.***
В этот день будто все было иначе. Минхо постоянно был на взводе, утром спешно покинув их «спальню» — если так можно было обозначить место, где стояли вместе кровать и аквариум, который Чан покидал совсем ненадолго — для терпких поцелуев с привкусом табака и ванили, которой пропах любимый. Одинокие часы без него были не в новинку, но именно этим утром, Чан места себе не находил, пересекая все еще скудное пространство своего передвижного обиталища. Мышцы отчего-то гудели, как огромные трубы паровозов, про которые со временем он узнал, как и многое из жизни людей. С тех пор как возможность «коммуникации» появилась между ними, все свободное от представлений время они посвящали бесконечному обучению и беседам на совершенно непонятные, но такие манящие и интересные темы: Минхо увлеченно рассказывал об изобретениях, о том, что есть «Театр редкостей», как много он путешествовал в поисках чего-то, что могло взбудоражить этот стремительно меняющийся мир, что мир — огромный, и что в нем он совершенно одинок. Чан тогда задумался, что он по сути своей так же был совершенно один в том море, где жил, даже несмотря на наличие семьи и кучи братьев и сестер. В конечном итоге любопытство и беспечность привели его в сети неизвестных моряков. С течением времени Чан подумал, что они с Минхо были предначертаны друг другу — двое одиночек, исследующих границы дозволенного и пересекающие их на свой страх и риск. Это и сблизило их по-настоящему — понимание нужд друг друга; Такие разные, они заполняли зияющие пустынные прогалины в сердцах и умах друг друга. То, что связь между мужчинами считалась в человеческом мире чем-то особенным и порицаемым, что должно крыться в тени и утопать в темноте спален, стало тогда для русала откровением. Выросшего там, где пары создавались стихийно, и над ними не довлели некие религиозные догмы, его нисколько не смутили первые робкие порывы его фактического хозяина — он по блеску в глазах и микродвижениям в уголках губ стал понимать — ежедневные часы, проведенные вместе стали для Минхо чем-то большим, чем просто разговорами о паровых двигателях и электричестве. Их связь была почти что по-наивному детской и красивой, не переходящей граней дозволенного в мире людей, но Чан всегда в глубине души знал, что этого всегда будет недостаточно кому-то из них. И тогда наступило время опытов и экспериментов. Чан сам предложил Минхо попробовать обойтись без воды какой-то промежуток времени, и тот согласился, но как-то нервно и сдержанно. Впрочем, когда Чан впервые коснулся солеными от морской воды губами губ Минхо, то решил, что лучше смерти, чем задыхаясь в объятьях любимого человека, ему точно не сыскать. Они робко изучали пределы, устанавливали рубежи дозволенного и нарушали их сами, до тех пор, пока кожа Чана, вся испещренная мелкими чешуйками, без длительного отсутствия влаги не становилась болезненно-иссыхающим коконом, а жабры не начинали трепетать совсем не от чувств. Но эти жертвы стоили всего на свете. Один лишь короткий миг, сливающийся в одиннадцать минут человеческого времени, стоил всей жизни. И кажется, Чан только тогда жил по-настоящему, когда песочные часы возле кровати переворачивала изящная и нежная ладонь Минхо, а песок, частичка за частичкой несся вниз по стеклянному желобу. Чан узнал, сколько может длиться счастье, и какая плата уготована каждому из них. Дни складывались в недели, а те — в месяцы, города и страны сменяли друг друга, как декорации на сцене театров, где они задерживались, чтобы давать больше представлений. Менялись люди, их одежда и национальности, времена года неслись так стремительно… Но кое-что оставалось незыблемым и постоянным — одиннадцать минут радости, близости и щемящего в груди трепета, в бесконечно сменяющих друг друга днях и ночах. И их становилось предательски мало с каждым проходящим годом вместе. Казалось, что так будет всегда. Утром Минхо был отчего-то нетерпеливым, даже жадным, кусал губы, совсем не нежно, как делал обычно, а требовательно и будто задыхался он, а не Чан, находясь не в воде. Почти молча, тот оделся и даже, не удостоив взглядом, испарился в тишине за захлопнувшейся дверью, где гудела жизнь. Так тоскливо Чану еще никогда не было — непрошенные, назойливые мысли о том, что Минхо уходил не только из дома, но и от него сегодня казались особенно невыносимыми. Червячок глупой ревности подтачивал сердце, проедая его и селя беспочвенные в общем-то сомнения. Чан тряхнул головой, отросшие, цвета белого жемчуга, волосы взвились непокорными волнами вверх, и вновь опали на погрустневшее на лицо. Бессмысленно было изводить себя догадками, он понимал это и пытался утихомирить разгоняющийся пульс. Опустился на дно и улегся на живот, неторопливо помахивая плавниками на хвосте. Чешуйки отражали солнечный свет, льющийся из окна, и будто в противовес настроению, отбрасывали на прозрачное стекло радужные блики. Подложив руки под голову, Чан смирился с участью невольника этого аквариума и ситуации, и прикрыл глаза. Он не заметил, как успел задремать, провалившись в темную, теплую негу, но сквозь все еще помутненное сознание услышал громкий звук открывающейся двери, а затем и тяжелый шаги. Чужие шаги. Он спешно всплыл к верхнему пределу, превратившись в слух. Вдалеке слышались голоса, но слов было не разобрать. Шаги раздавались, кажется по всему дому, и Чан понимал, что людей оказалось больше, чем он предполагал. Паника затопила мысли, которые и так неслись нестройным хороводом, а страх сковал все русалье тело. Угроза казалась реальной, как никогда прежде, и липкий холод пополз по чешуйчатой коже, что радостно встречала солнечные лучи, озаряя комнату разноцветным сиянием, вопреки воле Чана. Люди негромко переговаривались о чем-то, но невозможно было уловить смысл произносимых слов. Гавкающие и почти что животные, они окружали его, словно свора бешеных псов — он никогда прежде не слышал этого языка. Сердце разгоняло холодную русалочью кровь по венам, а хвост, беспокойно баламутил воду, расцвечивая треклятые стенки аквариума. Голоса приближались, как и страх, проникающий зловещими иголками. Чан не знал, кому возносят свои молитвы люди, но видел, как неистово они шептали и водили руками, выводя незнакомые символы от головы до живота и по плечам. Чан знал, что его единственное спасение — ускользнуло за дверь их дома, и, уже готовился дать отпор самостоятельно, насколько хватит сил и воздуха. Он злобно оскалился, обнажая ряды жемчужно-белых и острых, как мелкие лезвия бритвы, зубов. Гомон за дверью усиливался, послышался звон битой посуды на кухне, а по потолку беззаботной радугой сияли солнечные зайчики. Неразбериха и возня в коридорах за пределами спальни стали отчетливее и среди незнакомых голосов, Чан услышал то, на что уже перестал рассчитывать — гневный крик Минхо, и сердце пропустило удар. Надежда, робким бутоном теплившаяся в груди стала расцветать, подобно цветам. Чан тщетно крикнул, позвав любимого по имени. Пузырьки воды тут же поднялись вверх, вслед за Чаном, который уже тянулся руками к кромке аквариума. И снова позвал. шум как будто бы стих на мгновение, и возобновился с новой силой. — Гребаные ирландские крысы, взревел Минхо, находясь уже где-то поблизости, и слух уловил отчаяние и злость в родном голосе. Чан слышал звуки непрекращающейся борьбы и разбивающиеся об деревянный пол предметы, бессильно метаясь в воде, нетерпеливо выискивая глазами подоспевшего Ли. Словно чувствуя волнение и нервозность русала, тот ввалился в спальню- помятый, и с висящими лоскутами по бокам вместо рукавов рубашки и того, что осталось от пиджака. Минхо был бледным, словно мел, и рукой держался за левый бок, на который Чан обратил взгляд не сразу. — Ты цел? — вырвалось из перекошенного от злости рта, в уголке губ скопилась кровь и тонкой струйкой текла вниз по подбородку, марая ворот рубашки. — Да, там люди, они, — Чан не закончил — подлетевший и почти что упавший возле аквариума на колени Минхо тяжело дышал, под пальцами, что держались за бок, расцветало пугающе яркое алое пятно. — Ты ранен? — Ты не должен был этого видеть, — процедил Ли, еле как поднимаясь и держась за прозрачную перегородку аквариума, чтоб не упасть. — Я виноват и хотел все исправить, — прошелестел он. Его глаза выглядели не такими, как всегда — лопнувшие от напряжения капилляры, застлали белки красной паутинкой; на лбу пролегла глубокая морщина. — Ах, вот ты где, гнида, — раздалось у входа в спальню на ломанном английском. — Сюда! Все случилось так быстро, что Чан не успел даже моргнуть — рассвирепевший рыжебородый мужчина одним рывком снес слабеющего с каждым вздохом Минхо в сторону, туда, где стоял его рабочий стол из грубо отесанного дерева. Ли взвыл от боли, ударяясь затылком об угол, и Чан зашипел, метнувшись вверх и пользуясь тем, что бугай пока не заинтересовался им в полной мере. Он карабкался, с силой таща за собой массивное тело, становящееся уязвимым и неповоротливым вне защиты воды, помогая себе хвостом, и злясь на себя за то, что был не человеком. Чан видел, как в лицо Минхо летят щедрые порции ударов мясистыми кулаками, и слышал, что к ним идет еще кто-то, его душа рвалась на части от осознания, что все происходящее — реально. Что кровь на лице и руках любимого — ошеломляющая правда, что звук трескающихся костей под ударами — не галлюцинация, а оживший кошмар. Когда он уже наполовину вылез из своей прозрачной тюрьмы, солнце светило так ярко и радостно, что хотелось закричать во всю грудь, чтобы оно просто выключилось, как свет фонарного газового фонаря на рассвете. Он не успел перекинуть хвост через бортик — что-то с силой пронеслось внизу, услышал лишь, как почти по-звериному крикнул Минхо, и …опора под руками исчезла, а лицо с силой ударилось об пол, который мгновенно залило водой. Звук разбитого стекла послышался отдаленно и глухо — видимо, приземление оказалось слишком жестким. Через мгновение поясницу прошило жгучей болью, и он зашипел, раззявив клыкастый рот. Позади послышался возглас ужаса на том же собачьем, гавкающем языке, но Чану было плевать. Он тряхнул головой, поднимаясь на сильных руках, и хищно оглянулся назад — туда, откуда пришелся удар — коренастый мужчина держал в руках нечто похожее на молоток, но из дерева. Злость клокотала у самого горла, а внутри все жгло, будто огнем — от охватившей всё ниже пояса тупой боли, но он сделал попытку шевельнуть хвостом, игнорируя все, кроме звуков тяжелого дыхания Минхо и сдавленной возни. Искрящийся в свете солнца массивный хвост хлестнул обидчика, сбивая того с ног — будто и не стоял вовсе, и Чан, с немыслимой для себя скоростью пополз на руках к охающему и держащемуся за затылок незнакомцу. Сам того не ожидая, действуя инстинктивно и почти по-животному, он вонзился острыми зубами в чужую, соленую от пота глотку, жадно терзая плоть и выдирая из нее куски. Рот наполнился вкусом металла, а из горла мужчины пульсирующими фонтанчиками уходила жизнь. — Убери свой зверь, — возопил тот, что уже держал Минхо за грудки, удерживая почти на весу. Чан сделал было попытку ринуться в очередную атаку, но увидел блеснувший в руках чужака пистолет, приставленный к горлу любимого. — Чан, — прошептал тот. Казалось, даже произнести имя становилось для него невыносимо трудным, забирающим силы. И Чан остановился. Осклабившись, произнес: — Чего вам нужно? Незнакомец опешил, но всего на секунду, а затем растянул пухлые губы в ухмылке. — Животное, твой хозяин задолжал мне много деньги. Очень много. Потому что не уметь играть в карты, — бугай расхохотался, и этот звук кислотой прожег слух. — Они в нижнем ящике стола, код 143, — сухо произнес Чан, не отводя ни на секунду взгляда от Минхо — тот уже прикрыл один глаз — левый, оплывший и наливающийся кровавым мешком. В горле у самого начинало предательски сохнуть и першить — времени оставалось не слишком много, нужно было поэкономить силы. — Твоя дичь разговаривать, как человек, хах, — мужчина еще раз ткнул дулом пистолета под нижнюю челюсть Минхо, заставляя того вскинуть голову. — Его я тоже забрать. — Нет, Чан, нет, — голос Минхо стал тихим и ускользающим, будто звон далеких колоколов на соборе у площади. — Да, — плотоядно улыбнувшись, незнакомец отпустил Минхо, и он осел, будто тряпичная кукла у изножья стола. Его правая рука инстинктивно коснулась раны на боку, прижимая ту со всей силой, что еще в нем оставалась. Другую же он коротко выставил вперед в предупреждающем жесте, который Чан понял сразу — не приближаться, но почему? Сначала послышался щелчок открывающегося кодового замка, а затем рыжебородый что-то зло прорычал, вскидываясь ровно в тот самый момент, когда та самая рука Минхо, что просила не приближаться, вытянулась и в комнате прогремело два выстрела. Грабитель упал навзничь, с чавкающим, мерзким звуком на залитый водой пол, и Чан не хотел знать, насколько все плохо, — стал соображать медленнее, а сила, удерживающая его на руках, постепенно начинала слабеть — их с Минхо одиннадцать минут были на исходе. Взгляд метнулся к любимому. Глаза, прекрасные карие глаза расширились, будто от страха, а рот хватал воздух, словно он, а не Чан оказался выброшенной на берег рыбой, нуждающейся в воде. Их разделяло не такое уж и больше расстояние, но время было немым и беспощадным к разворачивающейся трагедии; безмолвным палачом, уже занесшим свой меч. Когда Минхо поднял взгляд, Чан чуть не отшатнулся, увидев в нем то, что никогда думал не увидит — смесь разочарования, боли, обиды и неизмеримой злобы. В сердце болезненно кольнуло, и совсем не от переизбытка чувств, жабры затрепетали, а голова закружилась. — Что ты наделал? — прохрипел Минхо. — Они хотели денег, пусть забирали бы и проваливали к черту, Минхо, ты, — Чан дернулся всем телом. Хвост, будто налился свинцом и отказывался подчиняться. Кожу начинало стягивать знакомая, болезненная сухость, даже несмотря на то, что вода была буквально повсюду — звук капель, пробиравшихся меж половиц, отдавался глухими ударами снизу. — У меня их нет, — Минхо зашелся кашлем, держась за бок и морщась. — Ты ранен, нужно врача, — Чан уже опустился на локти, чувствуя, что время на исходе, но сдаваться он не собирался. — Глупая рыба, — фраза обожгла воздух. — Минхо, — прошептали иссохшие губы, и Чан из последних сил пополз по полу, наводненному сотнями осколков разных размеров, передвигаясь на локтях и волоча за собой деревенеющий хвост; легкие жгло настоящим огнем, но страшило не это, а те звуки, что издавало тело Минхо — избитое и поломанное, расцвеченное алыми пятнами на одежде. Только сейчас, когда стекло отрезвляюще впивалось в плоть с каждым рывком вперед, Чан увидел, что на шее Минхо зияла открытая рана, а бледность затапливала родное лицо, набатом трубя о приближающемся и неминуемом исходе. Их одиннадцать минут заканчивались прямо сейчас. Невзирая на вновь поступившую боль в пояснице, туда, где неумолимо и без жалости пришелся удар молотка, он полз по воде, вспарывая руки, и крича беззвучно, зная, что точно должен сделать, несмотря ни на что. Он не глупая рыба, и не человек — никогда им не станет до конца. Пора было положить конец всем наивным мечтам и желаниям, но завершив то, что задумал. Когда Чан оказался возле Минхо, тот уже едва дышал — грудь быстро вздымалась и так же молниеносно опадала, изо рта слышались сдавленные хрипы, а руки безвольно вытянулись вдоль тела. — Я люблю тебя, — подумал или проговорил Чан одними губами, прижимаясь ими к холодеющим с каждой секундой губам Минхо. Что-то ледяное, мелкое и круглое выкатилось сначала из одного его глаза, а затем и другого. Он удивленно коснулся пальцами лица и понял, что плачет. Крошечные жемчужины падали на щеки, губы, грудь Минхо и искрились, ослепляя. Легенды не врали. Умирая или чувствуя скорый исход, русалки плакали, и их слезы таили в себе невиданную силу — возрождать к жизни тех, кто находился на грани смерти. Чан плакал, сожалея о том, что его время пришло. Что он любил недолго, но искренне. Что проживал ту жизнь, которую не должен был, и стал при этом счастлив. Не думая ни секунды, русал схватил осколок, что валялся прямо у его хвоста, без сожалений полоснул по собственным рукам, вспарывая сухие чешуйки. Он плакал, прижимая к себе тело Минхо так близко, будто мог впитать его в себя, растворить и унести за собой в море. Он тянулся ссохшимися пальцами к лицу, убирая пропитанные кровью пряди темных волос. Прощал и прощался с Минхо, пока жемчужные слезы капали тому на грудь. Есть ли у русалок то, что люди называют душой? Чан не знал ответ на этот вопрос, да и не узнал бы, даже когда холодная кровь густой патокой разливалась вокруг его стремительно остывающего тела. Знал только, что с Минхо все будет хорошо. Все точно будет хорошо, ведь последнее, что он увидел перед тем, как веки потяжелели, утягивая его в одинокую темноту, это подрагивающие густые темные ресницы и постепенно розовеющие щеки, по которым текли их общие слезы. Человеческие — прозрачные и соленые, как само море, и жемчужно-белые, играющие на солнечном свете — слезы русалки.
