Генезис: «Новая Эпоха»

      

Бар

      Бар, известный своим названием «The Tipsy Gypsy» (или, как его называли завсегдатаи, просто «Бар цыганки»), был популярным местом для выпивки в нынешние дни техасского лета. В его дальнем, пыльном углу, под потолком, искусно замаскированым под старую кирпичную кладку, мерцал и тихо шипел небольшой телевизор. Сквозь зернистое изображение и легкий треск динамиков доносился назойливый, но вкрадчивый шепот рекламы. Словно коммивояжер, что пристроился рядом, нашептывая о скидках и выгодных предложениях, от которых, казалось, невозможно отвязаться. За толстым, слегка запотевшим стеклом мир задыхался. Это был жаркий день. Солнце, выглядывающее за горизонтом, проникало сквозь поры кожи, заставляя виски пульсировать в унисон с беспощадными лучами. Воздух был плотным; казалось, каждая его молекула была пропитана зноем. Под неумолимым натиском даже твердый асфальт на улице терял свою жесткость — размягчался и плавился. Далекие очертания зданий расплывались, превращаясь в призрачные миражи. Внутри заведения царила своя атмосфера. Бар был насыщен запахом жареного мяса, возможно, от бургеров, готовящихся на кухне, и терпкими нотами красного вина. Старый кондиционер, расположенный высоко на стене, надсадно и упорно гудел, извергая потоки прохладного воздуха, который боролся с проникающей духотой.       Внезапно, сквозь общий гул голосов и музыки, прорезался насмешливый женский голос, тонкий, но удивительно пронзительный. Он принадлежал Зое, хозяйке бара, и единственной барменше на эту смену.        — Майсон? Опять фантазируешь о той блондинке? — она была как никогда резка, в ее тоне сквозила ирония.       Мужчина, которого звали Майсон, был слегка ссутулившимся над барной стойкой, его плечи казались тяжелее обычного. Он даже не удосужился поднять взгляд. Его рука, крупная, с огрубевшей от работы кожей, крепче сжала прохладный, покрытый каплями конденсата стакан с пивом. Он поднес его к своим губам, сделав долгий, демонстративно неспешный глоток. Янтарная жидкость скрылась за его усами с легким хлюпаньем. Тонкие, чуть обветренные губы Майсона сжались в плотную линию. Как будто он пытался сдержать подступающее смущение.       — Да отвали, Зоя, — пробурчал он, слова прозвучали глухо. Он нервно огляделся по сторонам, проверяя, не слышал ли кто-нибудь еще едкую реплику Зои. Его рука потянулась к бороде — густой, слегка растрепанной, обрамлявшей его челюсть. Он начал поглаживать ее, повторяя это движение почти навязчиво, пытаясь разгладить невидимые волоски, или же надеясь, что этот ход поможет ему восстановить самообладание или хотя бы отвлечь нежелательное внимание от своего лица.       Зоя, однако, не собиралась так просто отступать. Медленная, ехидная улыбка расползлась по ее губам.       — Ну-ну, парень, — протянула она, ее голос звучал как довольное мурлыканье. — Я же видела, как ты втираешься в ту штучку у барной стойки.       Ее глаза были прикованы к Майсону, не упуская ни малейшей детали.        — Видела, как вы развлекались, да и прямо на моих глазах, — она слегка подалась вперед, понизив голос до заговорщического шепота, но все же достаточно громкого, чтобы быть услышанной сквозь фоновый шум.        — Этот ужас с глаз не поможет стереть даже перекись.       Каждое слово она произносила с неподдельным удовольствием, на которое способен лишь тот, кто искренне любит дразнить. На виске Майсона отчетливо пульсировала вена. Его терпение, и без того натянутое до предела, лопнуло.        — Блядь, хватит! — вырвалось у него, ругательство прозвучало резко и совершенно неожиданно. С внезапным, неконтролируемым приступом фрустрации он с силой опустил свой пивной стакан на отполированную дубовую поверхность стойки. Это был мощный, глухой стук, который эхом прокатился по дереву, заставив ряд бутылок за баром слегка звякнуть, а небольшую лужицу конденсата перелиться через край стакана. Ритмичное позвякивание бокалов от вибрации кондиционера, шепот и смех разговоров, редкие всплески веселья, гул музыкального автомата — все это слилось воедино, поглощая звук, так что отчаянное ругательство Майсона растворилось в общем шуме, словно его и не было вовсе.       Барменша вздрогнула, но не от страха, а с наигранным вздохом возмущения. Затем в ее глазах заплясал озорной огонек. Она воистину была той самой игривой цыганкой, которая могла заговорить любого, даже самого интровертного.       — Эй, не порти мне тут мебель, ублюдок! — отчитала она его, хотя улыбка, игравшая на ее губах, полностью подрывала строгость ее слов. — И не красней как школьник, а то точно уличишь себя, — добавила она, понизив голос до дразнящего шепота, последний укол, который, она знала, попадет точно в цель.       Затем она извлекла сигарету из смятой пачки, спрятанной за кассой. Она медленно поднесла ее к губам, фильтр был ослепительно белым на фоне ее лица, и прикурила с привычным щелчком зажигалки. Сделав долгую, глубокую затяжку, она на мгновение задержала дым, а затем выдохнула ленивое облако прямо в сторону мужчины, дымная струя рассеялась и растворилась вокруг его головы.        Пара проницательных, умных серо-зеленых глаз, скользнула по всему бару. Она видела обычную пятничную вечернюю толпу. Это были в основном мужчины и несколько женщин, все они находились на разных стадиях веселья, их лица раскраснелись, а голоса становились все громче с каждым выпитым стаканом. Несчастные души, которые пережили еще одну изнурительную рабочую неделю, их спины ныли, а умы устали от бесконечной рутины. Теперь они были здесь, после третьего захода на их «корпоративной» выпивке отчаянно пытались сбросить с себя давящий груз взрослых обязанностей и монотонный ритм своих дней. Каждый звон бокала, каждая выкрикнутая шутка, каждый раскатистый смех были попыткой забыться, на мгновение уйти от повседневных трудностей.       Одним быстрым движением Зоя подняла правую руку. Ее пальцы, сильные и ловкие, собрали каскад ее непослушных волос, сметая их с шеи и плеч в небрежный, свободный хвост. Движение было плавным, грациозным, но ее взгляд ни на секунду не отрывался от толпы ребят перед ней, сохраняя своеобразную сосредоточенность. Её волосы, великолепная копна естественных кудрей, были выгоревшие на солнце. Пшеничные пряди отливали на свете барных бра, перемежающихся вкраплениями седины.       Тяжелая, темная деревянная дверь издала едва слышный скрип, когда ее толкнули. Большинство посетителей, поглощенных своими шумными разговорами, даже не повернули голов. В такой оживленный вечер «Бар цыганки» был заполнен до отказа, и появление еще одной души не воспринималось как нечто из ряда вон выходящее. Новые лица, старые лица — все они сливались в веселом хаосе.       Но глаза Зои, внимательные и привыкшие замечать знакомые черты в толпе, немедленно приметили вошедшего. Стоявший силуэт в дверном проеме, на мгновение обрамленный вечерним свечением, просачивающимся снаружи, был мужчина, которого она знала. Он был привлекательным человеком, лет тридцати пяти, с худощавым телосложением и тихой внутренней силой. Но именно его глаза рассказывали множества вещей — глубокие, тревожные омуты карего цвета, затененные глубокой, почти костной усталостью, которая, казалось, исходила из самой его сути. Это были глаза человека, который слишком долго выжимал из себя все соки, работая на пределе возможностей. Его взгляд, усталый, но решительный, просканировал помещение, прорезаясь сквозь дымку сигарет и смеха, пока не остановился прямо на лице Зои.       Игривый, почти гортанный смешок прорвался из груди блондинки. Она подалась вперед через стойку, на её лице искрилось удивление.       — Дэрк? Да ты что? — воскликнула она, ее голос на удивление ясно прозвучал сквозь шум. — Наконец забрел в нашу хмельную берлогу?       Имя соскользнуло с ее языка с легкостью, что говорило об их давнем знакомстве.       — Неужели бросил пилить свои шестнадцать часов в сутки? — ее улыбка была теплой, скрытой под сарказмом приветствия, признающим его печально известную трудовую этику, которая часто удерживала Дэрка от подобных заведений.       Мужчина не ответил ей вслух. Он просто оттолкнулся от дверного косяка и медленно подошел к пустому табурету у стойки, недалеко от Майсона, хотя, казалось, он его и не замечал. Он тяжело поднялся на сиденье с вздохом — долгим, медленным, которым, казалось, опустошил свои легкие до самого дна, унося с собой последние остатки дневной усталости, оставляя его совершенно измотанным и безмолвным. Он просто сидел там, тихий, усталый, среди всего хмельного шума.       Голова его была низко опущена, почти касаясь блестящей, но уже слегка липкой от пролитых напитков поверхности стойки. Свет над головой, отбрасывавший золотистые круги на полированную поверхность, едва касался макушки его иссиня-тёмных волос, оставляя лицо в тени. Он нервно теребил пальцы. Большой палец правой руки бездумно поглаживал костяшку указательного, затем переходил на средний.       Его глаза были устремлены в одну единственную неподвижную точку. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: в такие моменты лишние вопросы, даже самые доброжелательные, были бы лишь дополнительным бременем. Она повернулась к ряду бутылок, рука сама потянулась к знакомой склянке виски, ее янтарное содержимое тихо плеснуло, когда Зоя подняла ее. Затем, с легким позвякиванием, она опустила несколько кубиков льда в толстостенный стакан, и этот звук прорезал гул бара, как небольшой колокольчик.       — Что-нибудь особенное сегодня? — спросила Зоя, ее голос был негромким, сдержанным, но в нем слышалась мягкая забота. Она не смотрела на Дэрка, сосредоточившись на струйке виски, которая потекла из горлышка бутылки, медленно и равномерно заполняя стакан. Жидкость, цвета старого янтаря, с легким золотистым отливом, закружилась вокруг льда.       Мужчина медленно, словно нехотя, поднял голову. Затем он медленно, устало покачал головой.       — Нет, как обычно, — ответил он, его голос был тихим, почти шепотом. — Просто нужно немного расслабиться.       Цыганка, не говоря ни слова, лишь мягко кивнула. Стакан был подан. Кареглазый уверенно потянулся к виски. Его пальцы обхватили холодное стекло, и он, не мешкая, сделал большой, обжигающий глоток. Виски, словно жидкий огонь, пробежался по его горлу, оставляя за собой теплое, слегка притупляющее онемение. Он почувствовал, как напряжение в мышцах его шеи и плеч едва заметно ослабло, как невидимые тиски на его голове на мгновение разжались.       — Спасибо, Зои.       Зоя ответила ему дружеской улыбкой, краешки ее губ едва заметно приподнялись, а серо-зеленые глаза смягчились.       — Ты выглядишь так, будто тебе это действительно нужно, — сказала она, затем, обдумывая свои слова, продолжила: «Может, тебе стоит взять выходной?»       Реакция парня была далека от радости или хотя бы легкого облегчения. Он лишь горько усмехнулся и покачал головой.       — Выходные, — прохрипел он, делая ещё один глоток. — Это роскошь, которую я не могу себе позволить.       Блондинка промолчала. Не говоря ни слова, она спрыгнула со своего места за стойкой и, обойдя ее, села на соседний табурет рядом с Дэрком.       — Это не выход, Дэрк, — ее голос стал более серьезным. — Ты не можешь постоянно так жить. Это тебя съест заживо.       Мужчина промолчал. Он посмотрел ей в глаза, словно что-то отвечая в своей голове, но цыганка будто уловила эту мысль. Она тяжело промычала, подытоживая: «Держись. Всё будет хорошо».       Банальная фраза, но Зоя произнесла ее с такой искренней надеждой, на которую только была способна. Дэрк усмехнулся, заметно кивнув. Несколько мгновений они сидели в тишине, нарушаемой лишь фоновым шумом бара и медленным позвякиванием льда в стакане Дэрка. Затем его пальцы потянулись к вискам. Он начал медленно, круговыми движениями потирать его, словно пытаясь избавиться от навязчивой, ноющей боли, которая, казалось, засела где-то глубоко в черепе.       — У Мэри токсикоз, — медленно начал он. — Врачи говорят, что вторая беременность у неё проходит куда хуже, чем первая. Она постоянно устаёт, буквально валится с ног. По утрам ее тошнит так, что она едва может подняться с постели, а днём она чувствует себя такой слабой, что порой кажется, будто она вот-вот упадёт в обморок прямо посреди квартиры.       Зоя нахмурилась, ее брови сошлись на переносице от беспокойства.       — Ох, Дэрк, — выдохнула она, ее голос был полон искреннего сочувствия. — Я даже не могу представить, как тяжело вам сейчас… особенно когда есть другие заботы.       Она сделала паузу, затем продолжила, осторожно, но настойчиво: «А что с Йоичи?»       Лицо Дэрка еще больше осунулось при упоминании имени сына.       — С ним тоже всё непросто, — продолжил он, его голос стал еще тише, почти неразборчивей. — У него анемия, из-за которой он с трудом ходит. Врачи прописали ему дорогие лекарства, но даже они не всегда помогают полностью. Мы платим за них огромные деньги, но улучшение лишь временное, а иногда его состояние снова откатывается назад. Ему всего 14, Зои, — произнес он, словно подчеркивая всю несправедливость ситуации. — А он уже сталкивается с такими проблемами.       Зоя печально оглядела лицо мужчины.       — Жизнь полна трудностей, Дэрк, это правда, — мягко сказала она, ее голос был ровным, утешающим. — Но мы должны стараться с ними справляться. Шаг за шагом, как бы тяжело ни было… Впрочем, давай поговорим на какие-нибудь нейтральные темы? Я не хочу нагружать тебя этой темой.       Они продолжили сидеть, погруженные в медленный, убаюкивающий ритм бара. Зоя, что перевела фокус их диалога на что-то более веселое, протирала блестящую стойку. Они говорили о погоде, о последних местных новостях, смеялись с забавного случая, произошедшего на днях с одним из постояльцев бара. Ее голос, низкий и хрипловатый от многолетнего курения и постоянных разговоров, был отвлекающим маневром для мужчины. Дэрк, продолжая медленно потягивать свой виски, добавлял свои короткие, обрывистые фразы, иногда они с подругой посматривали, как какой-то оракул, предсказывающий будущее, забавно жестикулировал и пытался доказать истину своих слов до неверующих. На фоне играли старые кантри-мелодии, запах жареного мяса с кухни все еще витал в воздухе, барные стулья скрипели под весом уставших тел, а монотонный гул кондиционера все так же настойчиво боролся с убывающей под вечер жарой. Время, казалось, замедлило свой ход, растворяясь в тумане непринужденных бесед.       Внезапно, где-то в дальнем, полумрачном углу бара, там, где свет лампы с бахромой едва пробивался сквозь тень, раздался резкий, истошный вскрик. Он был настолько неожиданным и пронзительным, что мгновенно пронзил толщу шума. Голоса умолкли, музыка, казалось, затихла, хотя на самом деле продолжала играть, но теперь ее звуки казались менее заметными.       Затем, сквозь наступившую, почти оглушающую тишину, в которой стало слышно даже собственное сердцебиение, кто-то другой, уже более низким и испуганным голосом, выкрикнул: «Эй! Вызовите скорую, тут человеку плохо!»       Все головы, как по команде, синхронно повернулись в сторону источника крика. Табуреты заскрипели, люди потянулись вперед, пытаясь рассмотреть, что происходит.       На полу, между заляпанным ковром и одним из массивных деревянных столов, валялась девушка лет двадцати. Ее тело было свернуто в какую-то неестественную позу, словно кто-то внезапно сломал ей все кости, и она рухнула, как тряпичная кукла. Ее тело тряслось в конвульсиях, сильных, неконтролируемых судорогах, которые заставляли ее руки и ноги дергаться, биться о пол с глухими ударами. Голова запрокидывалась назад, затем резко падала вперед, ее волосы метались из стороны в сторону, словно она пыталась избавиться от невидимого ошейника.       Зрачки ее глаз, широко распахнутых от ужаса или боли, то и дело пытались сфокусироваться на чем-то, но их движения были беспорядочными и бессмысленными. Они то закатывались под веки, оставляя лишь белки, то в бешеном ритме дергались из одной стороны в другую, словно пытаясь ухватиться за каждого гостя в заведении, но безрезультатно. В них не было понимания, лишь чистый, животный страх.       Она судорожно хваталась за собственное горло, ее пальцы, синие и напряженные, впивались в кожу, пытаясь унять эту «щекотливую боль», которая, казалось, разъедала ее изнутри. Звуки, исходящие из ее рта, были невнятными хрипами, прерываемыми отчаянными глотками воздуха. Лицо девушки медленно, но неумолимо приобретало синеватый оттенок, начиная с губ и распространяясь на щеки и подбородок, словно невидимый художник красил ее в цвет смерти. Сквозь эти хрипы, она внезапно стала хватать себя за волосы, впиваясь пальцами в кожу головы, и те удивительно легко выдергивались, оставаясь в ее руках, прилипая к влажным, потным ладоням. Несколько темных прядей, казалось, вырвались с корнем, оставив на скальпе красные пятнышки.       Кто-то из толпы, наблюдавший эту сцену, невольно поежился. По спине пробежал холодок, словно что-то медленно, но верно коснулось позвоночника. Это было что-то хуже страха — глубокое отвращение к тому, что происходило на их глазах. Кто-то со стороны издал гортанный звук отрыжки. Это действительно выглядело ужасно.       Зоя, как хозяйка бара, моментально среагировала. Ее глаза отливали неуверенной ответственностью, движимой страхом. Она быстро схватила телефон со стойки, ее пальцы едва дрожали, когда она набирала номер скорой помощи. Она отрывисто, но четко объясняла оператору ситуацию, ее слова были короткими, но точными. Она оглядела бар после того, как оператор из телефонной трубки сообщил о прибытии через 5 минут.       — Здесь есть врачи? — крикнула она громко, рассекая воздух своим взволнованным тембром голоса. В баре была тишина, прерываемая шепотом. — Столько народу, а помощи!.. Эй! Вы двое, вот вы! Идите сюда!       Девушка на полу продолжала дергаться. Из ее рта теперь выходила какая-то пенистая жидкость, белая, с легкими пузырьками, смешанная с чем-то розоватым, что выглядело еще более отвратительно. Она свернулась в плотную позу эмбриона, ее колени почти касались подбородка, словно она пыталась сжаться до минимума. Из ее груди вырывались хрипы, стоны боли, которые, казалось, пронизывали все ее тело. Затем, неожиданно, она стала издавать звуки, которые уже не были стонами. Это были крики, сумасшедшие, неразборчивые, нечеловеческие. Она выкрикивала слова, которые никто не мог понять, набор бессмысленных звуков, которые, тем не менее, были наполнены таким ужасом, что волосы вставали дыбом.       Двое мужчин, которым блондинка приказала помочь, попытались ее удерживать, боясь, что она навредит себе. Они осторожно пытались схватить ее за плечи и за руки, но та незнакомка оказалась на удивление сильной. Ее тело, словно одержимое дьяволом, вырывалось из их хватки, ее мышцы напрягались, как стальные канаты. Мужчины пыхтели, их лица краснели от напряжения, но им с трудом удавалось хоть как-то контролировать ее метания.       Толпа народа, до этого лишь испуганно наблюдавшая, теперь смотрела в полном, парализующем шоке. Некоторые, не в силах выдержать эту ужасающую картину, поспешно выходили из бара, их лица были бледны, а плечи тряслись от страха и отвращения. Они уходили, не оглядываясь, пытаясь стереть из памяти то, что увидели.       Зоя, несмотря на весь свой опыт, никогда с таким не сталкивалась. Ее обычно невозмутимое лицо было напряжено, в глазах читался ужас. Звонок в скорую был сделан, но ей нужно было что-то делать сейчас. Она схватила чистый стакан с водой и сбросила чистое, свежее полотенце со стопки. Барменша хотела попробовать напоить ее, надеясь, что вода сможет хотя бы немного утихомирить происходящее на всеобщих глазах. С неконтролируемой дрожью в руках, она подошла ближе, ее взгляд не отрывался от дергающейся женщины.       — Придержи полотенце под подбородком, пока я пою!       Мужчина, крепкий парень с усами, послушно наклонился, пытаясь подсунуть ткань под запрокинутую голову женщины. Когда Зоя осторожно подносила стакан к губам незнакомки, брюнетка, которая минуту назад казалась полностью лишенной сознания, внезапно с пугающей скоростью щелкнула своей челюстью. Ее голова резко метнулась в сторону, и она неожиданно, со всей силой, вцепилась зубами в руку того мужчины, который держал полотенце. Это был зверский укус.       Прозвучал резкий крик боли. Парень отдернул руку. Он крепко сжал место укуса, пытаясь остановить тонкую струйку крови, которая мгновенно выступила из раны, стекая по его пальцам. Кровь была ярко-алой на его бледной коже.       — Ненормальная сука! — выкрикнул он с яростью и отвращением. Ему пришлось прикусить свой язык, чтобы как-нибудь стерпеть боль.       Люди отступили на шага три, а то и больше, их стулья с грохотом отлетали назад, создавая вокруг дергающейся женщины широкий, пустотный круг. Шепоты превратились в голосистые выкрики, гул паники и криков нарастал. Снаружи послышался вой сирены скорой помощи. Он становился все громче, приближаясь к заведению, и наконец, резко оборвался прямо у входа. Дверь распахнулась, и в бар вошли двое парамедиков в синих униформах, неся с собой медицинские сумки и носилки. Увидев состояние женщины, ее конвульсии и синеющее лицо, они действовали быстро и без колебаний. Один из них, не говоря ни слова, достал шприц, блеснувший под тусклым светом бара. С умелым движением он вколол ей антиконвульсант.       Прошло всего пару минут, которые, казалось, тянулись бесконечно. Конвульсии женщины постепенно ослабли, ее тело перестало метаться. Дрожь затихла, синие оттенки начали медленно отступать с ее лица. Наконец, с долгим, прерывистым выдохом, она вырубилась, ее тело обмякло и безвольно рухнуло на пол, как будто из нее вынули все кости. Наступила тишина, нарушаемая лишь редкими всхлипами и тяжелым дыханием.       Мужчина, которого укусили, все еще прижимал окровавленную руку, его лицо было искажено. Он с ужасом посмотрел на обмякшее тело.       — Конченная! — прошипел он сквозь стиснутые зубы.       Дэрк, который до этого момента был словно прикован к своему табурету, наблюдая за всем происходящим в шоке, теперь почувствовал, как алкоголь, который он выпил, мгновенно выветрился. Адреналин прокатился по его венам, прочистив сознание и оставив после себя лишь резкую ясность. Его сердце бешено колотилось в груди, глаза были широко распахнуты, на лице застыло выражение глубокого потрясения.       Один из парамедиков, осмотрев женщину, повернулся к укушенному мужчине, его голос был собранным.       — Давайте мы вас тоже заберем, сэр. Вашу руку надо будет продезинфицировать от укуса, и мы сделаем все необходимые прививки.       Мужчина сглотнул, его горло было пересохшим от пережитого. Он бросил последний, полный отвращения взгляд на женщину, лежащую на полу, и, кивнув, согласился.