Королевский гамбит.

Том замер, словно старый радиоприемник, неожиданно поймавший навязчивые помехи. Нет, он не хотел это пробовать. Он не хотел даже дышать одним воздухом с этим, не то что прикасаться к склизкому, подозрительно пахнущему содержимому этого чертова пакетика. В тусклом свете старой настольной лампы, заляпанной засохшей жвачкой, мелкие, почти неразличимые кристаллы внутри дешевого целлофана казались мерзкими, словно крошечные личинки, шевелящиеся под тонкой пленкой. Билл смотрел на него. Его ярко-накрашенные, по-пацански наглые глаза сверкали в полумраке захламленной комнаты, где на стенах криво висели плакаты Nirvana и раннего Rammstein(Да,старуха пыталась быть на одной волне с молодежью) , а воздух был пропитан едким запахом дешевого одеколона и застарелого сигаретного дыма(Из-за Билла). Он слегка, почти ласково, приближал пакетик к лицу Тома, его тонкие, длинные пальцы с темным лаком на ногтях напоминали лапы хищника. Это был немой, но крайне настойчивый намек, приказ, чтобы Том немедленно сломался и согласился. Ведь, Билл Каулитц, черт его дери, не знал слова «нет», особенно когда речь шла о его собственных, крайне сомнительных, желаниях. — Билл, это, блядь, очень опасно, — выдавил Том, чувствуя, как под ним противно скрипит дряхлый, обтянутый потертым вельветом стульчик. Его голос дрожал, выдавая панический страх, который он отчаянно пытался скрыть. Он поднялся, его худенькое тело напряглось, готовое к любой, самой нелогичной реакции Билла.Наверное.. Каулитц медленно нахмурился. Его обычно идеально выщипанные брови сошлись на переносице, искажая и без того острые черты лица. Он закатил глаза, по которым уже успели потечь дорожки от слишком обильной туши, и театрально вздохнул, словно Том был самым скучным экспонатом в берлинском музее истории. — Том, ну почему ты такой скучный!? — в голосе Билла послышалась противная, надменная нотка. — Ну один раз, один единственный раз, Трюмпер, ничего, мать его, не случится! Давай, не ломай мне кайф! Хотя Томми Трюмпер, со всей своей наивной, почти болезненной привязанностью, очень, очень сильно любил Билла – той подростковой, всепоглощающей любовью, что не видит изъянов и прощает любую подлость – пробовать эту наркоту, он был категорически, ну просто не готов. Он чувствовал, как едкий страх сжимает его легкие, обжигает горло. Он знал, что этот "один раз" мог стать началом конца, черной дырой, куда Билл, кажется, был готов нырнуть без промедления, утащив его за собой. — Билл, выбрось это, сейчас же! Иначе я позвоню фрау Шмидт! — Томми напоминал ту противную, вечно ноющую младшую сестру, которая ябедничает на все подряд. Но сейчас, в этой прокуренной, пропахшей затхлостью комнате, это было необходимо. Это был его единственный козырь, его последний, отчаянный шанс. Билл, скривив тонкие губы в отвращении, резко дернул рукой и со злостью швырнул маленький пакетик куда-то в сторону. Тонкая струйка мелких, почти невидимых кристаллов высыпалась на грязный, заваленный фантиками от Haribo и старыми журналами Bravo ковер, поблескивая в свете тусклой лампы, как ядовитые, отравленные драгоценности. Внимание Билла теперь было полностью, целиком и полностью сосредоточено на Томе. — Ах вот ты как, да?! — голос Билла стал тише, но гораздо опаснее, словно натянутая до предела гитарная струна. — Сразу жалуешься? Ты что, думаешь, что это так круто, да? А может, ты еще и спишь с этой старой Шмидт, а, Томми?! А?! Я так и знал… проститутка малолетняя! Ха-ха-ха! — Билл ткнул в Тома пальцем, его смех был отвратительным, пронзительным, словно скрежет ржавого железа. Откуда он, черт возьми, взял всю эту мерзость?! Зрачки Тома расширились, заняв почти всю радужку. Спать со Шмидт? Да это же бред какой-то! Ей за семьдесят, ей уже доживать осталось, какая, к черту, пошлятина?! Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, а внутри все сжимается от отвращения и ужаса. Эта фраза, этот тон… Том словно вернулся на пару недель назад, когда его собственные родители, чьи лица были искажены точно такой же ядовитой брезгливостью, назвали его точно так же, когда он вернулся с дискотеки, где просто тусовался с Биллом..ладно,не только тусовался. С тех пор ему так и не удалось наладить хоть какие-то, даже самые хрупкие, отношения с ними. Он чувствовал себя грязным и разбитым. — Билл, ну это уже слишком… — голос Тома дрожал, ломался, выдавая всю его внутреннюю боль. — У меня никого не было до тебя… Только ты, и я… я, блядь, верен тебе… — Тьфу, не верю тебе! — Билл отмахнулся, словно от назойливой мухи, его взгляд был полон насмешки. — Да ты сто процентов шарахаешься с кем-то… да, да! Я же вижу по твоим глазам! — Но… Внезапно в комнату без стука вошла фрау Шмидт. Ее морщинистое лицо с маленькими, ехидными глазками выглядело еще более усталым, чем обычно, а ее неизменный, пахнущий нафталином кардиган висел мешком. — Мальчики, вы уже тут? — заворковала она, ее голос был тонким и скрипучим, как несмазанная дверь. — А чего это вы не занимаетесь, а? А ну-ка, быстро сели и начали играть в шахматы, schnell, schnell! — фрау Шмидт хихикнула, прикрыв рот жилистой рукой. — Ну и чего она приперлась? Ей же было плохо! Как же Билл ее ненавидел, когда она появлялась в самый неподходящий момент, вечно со своим вездесущим "хи-хи"! Билл, не говоря ни слова, резко оттолкнул старушку, которая чуть не упала, и, бросив на Тома последний, испепеляющий взгляд, словно он был самым отвратительным предателем во всей Германии, пошел на выход. Дверь захлопнулась с глухим стуком, оставив за собой лишь противный сквозняк. — Мудак… — пробормотала фрау Шмидт, потирая ушибленное плечо. В ее голосе сквозила странная смесь обиды и какой-то привычной усталости от подобного поведения. Том смотрел вниз, на свои потертые кроссовки, на грязный пол. Боль… такая острая, нестерпимая, как будто где-то глубоко в груди его сердце разбивалось на тысячу мелких, острых осколков, каждый из которых вонзался в легкие, не давая дышать. Он чувствовал себя униженным, использованным, преданным. — Смотри, Томми… — голос Шмидт был неожиданно мягким, почти сочувствующим. — Раз эта черноволосая букашка ушла, ты можешь подождать полчасика, когда придет мой другой ученик? Вместе вы и сыграете, да? — Она тяжело опустилась на дряхлое кресло, которое выглядело так, будто вот-вот развалится под ее весом. Том молча, почти неосознанно закивал. Он снова опустился на скрипучий стул, его взгляд был прикован к шахматной доске, расчерченной старыми, выцветшими квадратами, словно она могла дать ему ответы на все вопросы, что метались в его разбитом сознании.

***

Спустя томительные полчаса, каждый миг которых казался вечностью, в комнату вошел тот самый ученик. Он был почти одного роста с Томом, но его фигура была более вытянутой, почти худощавой. У него были выразительные, пронзительно голубые глаза, которые казались омутами в свете настольной лампы, и копна растрепанных, кудрявых волос, тоже окрашенных в угольно-черный цвет, которые, кажется, еще сохраняли запах дешевой краски для волос. На нем была мешковатая, выцветшая футболка какой-то немецкой панк-группы и сильно потертые джинсы, в точности как у каждого второго подростка на улицах Германии в эти сумбурные 90-е. Шмидт проворковала, что его зовут вроде бы… Феликс. Они начали играть. Том, несмотря на весь ворох болезненных мыслей, что витали в его голове, пару раз выиграл Феликса, его рука двигалась по доске почти автоматически, ведомая каким-то древним инстинктом.

***

Том сосредоточенно смотрел на шахматную доску, порой, украдкой, поглядывая на голубоглазого парня напротив. Феликс, склонившись над фигурами, выглядел таким сосредоточенным, таким… хрупким и в то же время невероятно сильным. Такой красивый, такой милый, что аж затискать хочется. Его взгляд задержался на тонкой шее, на изгибе скул, на дрожащих ресницах. А может… может, даже больше? От этой мысли по телу пронеслась волна жара, странного, запретного желания. Так, стоп. У него же Билл,тот кто только что растоптал его сердце грязными ботинками. Но привычка, болезненная привязанность, все еще держала. Так нельзя. Так неправильно. Резко в комнате воцарилась тишина, которая стала не просто некомфортной, а давящей, угнетающей и душащей, что аж тошно. Казалось, воздух стал гуще, тяжелее, пропитанный невысказанными желаниями и запретными мыслями. — Шах и мат, — произнес Том, переставляя фигуры, снова выигрывая соперника. Его голос звучал хрипло, но твердо. Соперник нахмурился, в его голубых глазах мелькнуло искреннее раздражение, но сквозь него пробилась смущенная, почти детская улыбка. — Ты правда хорошо играешь… — протянул Феликс, его голос был мягким, почти мелодичным.

***

Билл лежал на своей кровати, уставившись в потолок, на котором когда-то был приклеен светящийся в темноте лунный диск, но теперь он был покрыт паутиной и грязью. Вот чертов Том… настроение испортил, да еще и из-за него эту драгоценную наркоту потерял! Как будто его, Билла, проблемы, были менее важными. Как будто его желание получить этот "кайф" было чем-то неправильным! Резко в комнату, даже не постучав, зашла мать. Ее лицо, обычно уставшее, сейчас было полно упрека. Билл раздраженно покосился на нее. — Билл? Почему ты не на занятии? — спросила она, облокачиваясь о дверной косяк, ее голос был полон этой противной родительской назидательности. — Не хочу. Я в принципе не хочу ходить туда, — огрызнулся Билл, отворачиваясь от нее, переворачиваясь на другой бок, демонстративно показывая спину. Мать нахмурилась, ее губы поджались в тонкую ниточку. — Ну уж нет, Каулитц. Ты несколько лет занимался этими шахматами, а сейчас решаешь все бросить! Нет, нет… — сказала она, придирчиво собирая кружки из грязноватой, пропахшей подростковым бунтом комнаты Билла. Билл фыркнул. Его и так в детстве отправили на шахматы, только потому что его какой-то, блядь, прадед играл в шахматы и хотел, чтобы его внук тоже играл. Что за дебильные семейные традиции?! А сам он не хотел! Он хотел совсем другого! Он хотел отрываться под Prodigy, носить рваные джинсы и плевать на все эти правила!

***

А он не так уж и плох… Феликс действительно оказался хорошим другом. Не таким, как Билл, который всегда тащил его в сомнительные истории, а настоящим, спокойным, понимающим. Томми, к своему удивлению, и правда чувствовал себя хорошо с ним. Легко, непринужденно. В выходные они даже договорились погулять по центру Берлина, посмотреть новые граффити и, может быть, зайти в музыкальный магазин.

***

Возвращаясь со школы домой в беспечную пятницу, когда солнце пробивалось сквозь серые берлинские облака, за углом, где стена была исписана граффити с анархистскими символами и неприличными надписями, его подкарауливал Билл. Длинная, черная, тень возникла из ниоткуда. — Эй, что ты творишь?! — прикрикнул Том, чувствуя, как адреналин снова бьет в виски. — То, что надо, шалава, — прошипел Билл, его глаза блестели от ярости. Он резко прижал Тома к холодной, шершавой стене, впившись пальцами в его плечи, задирая руки Тома над головой. Его лицо было совсем близко, пахло сигаретами и ментолом. — Сначала с одним спишь, а теперь с другим, да?! Ну?! И как тебе его маленькая задница? Как тебе ее трахать? Приятно? — Билл произносил эти слова с такой омерзительной, насмешливой саркастической улыбкой, что у Тома по коже пошли мурашки, а кровь застыла в жилах. — Я… я… у нас не было ничего, мы просто… друзья! — голос Тома сорвался, а сердце отчаянно колотилось в груди, готовое вырваться наружу. Он чувствовал себя загнанным в угол, как последний крысенок, и готов был кричать от бессилия и боли. Мимо проехал старый, громыхающий трамвай, заглушая слова, но не внутренний крик Тома. Билл, в ответ на это отчаянное лепетание, лишь усмехнулся — эта кривая, злая усмешка всегда предвещала что-то мерзкое. Его длинные, ловкие пальцы метнулись к карману, и через мгновение в его руке уже мелькнуло отполированное лезвие ножа-бабочки. Билл играючи, с почти артистическим изяществом, раскрыл его, и отблеск тусклого дневного света, пробивающегося сквозь смог, скользнул по стали, сделав ее зловеще блестящей. Не отрывая своего жесткого взгляда от глаз Тома, Каулитц медленно, подчеркнуто небрежно, провел холодным, острым лезвием по внутренней стороне предплечья Тома. Неглубоко, лишь касаясь, но достаточно, чтобы оставить тонкую, алую полоску, из которой тут же начала проступать крошечная, блестящая капля крови. Боль была ничтожна, почти незаметна на фоне накатившего ужаса. От ощущения этой холодной стали, от осознания того, на что готов Билл, слезы моментально вспыхнули в уголках глаз Тома, обжигая, словно раскаленный песок. Он судорожно сглотнул, пытаясь отогнать эту позорную слабость, но тело не слушалось, дрожало, как осиновый лист на промозглом осеннем ветру. — Нет... не надо, Билл... — прошептал Том, его голос был едва слышен, на грани срыва. — Я люблю только тебя... Клянусь, только тебя... На лице Билла растянулась ехидная, самодовольная улыбка. Это была улыбка хищника, поймавшего свою добычу, улыбка манипулятора, знающего, что он контролирует каждое, блядь, движение и каждый вздох. Он мгновенно убрал нож, сложив его с тем же легким щелчком. Весь этот цирк, это демонстративное издевательство – он, казалось, ловил с этого кайф, грязный, извращенный кайф от чужого унижения и страха. — Только меня? — насмешливо переспросил Билл, приближая лицо к Тому так близко, что тот чувствовал его горячее, сигаретное дыхание. — Роднёй клянись тогда,милый. Своей сраной родней. — Клянусь... — не задумываясь, выдохнул Том, чувствуя, как отчаяние пронзает его насквозь. Он был готов поклясться чем угодно, кем угодно – даже собственной проклятой душой, если это, мать его, заставит Билла отпустить, прекратить эту пытку. Слова вырвались сами собой, грязные, лживые, но такие необходимые для выживания. Именно в этот момент, когда Том был максимально сломлен, Билл резко изменил тактику. Его лицо приблизилось еще ближе, и он прильнул к шее Тома, влажно, почти болезненно, впиваясь губами в нежную, молочную кожу. Он двигался быстро, жадно, оставляя на бледной шее ярко-красный, пошлый засос – метку, печать принадлежности, видимое доказательство своей победы и Томминого покорства. Том застонал. Это был странный, сдавленный звук, смесь шока, облегчения и какой-то жгучей, болезненной покорности. Воздух вокруг них, еще секунду назад пропитанный запахом страха, теперь наполнился сладковатым, металлическим ароматом его собственной крови, смешанным с дешевым одеколоном Билла. На его коже ощущались горячие губы Билла, его острые зубы, его язык. И, как бы это ни было отвратительно и унизительно, как бы сильно ни болело его разбитое сердце, в этот самый, чертов момент, когда Билл прижимался к нему, Том подумал: «Ладно... это... это, блядь, хорошо. Это означало, что пытка закончилась.» Это означало, что Билл пока что его не убьет. Это означало, что он, Том, все еще был нужен Биллу. И даже такая грязная, жестокая потребность, такая извращенная близость, была для него, по какой-то болезненной, извращенной логике, лучше, чем пустота. Он почувствовал себя мерзким, использованным, но, сука,живым. О,Том совсем позабыл о Феликсе.

***

Я бы хотел целовать тебя в шею Где нежная жилка щекочет мне губы Ты начиталась романов Бальзака Ты говоришь, что многого я не умею Ты хочешь, чтоб я был похож на Алена Делона Ты любишь мужчин с голубыми глазами А я вот слыхал, что он нехороший Зачем же ты плачешь? Зачем же ты плачешь?