Узлы

      Узел. Петля. Узел.       Дарон медленно водил веревками по телу и вскоре сплетал их вместе, затягивая так, чтобы крепко фиксировались на месте и особо не давили на кожу. Серж, чье тело и подвергалось обездвиживанию, спокойно лежал на животе, вытянув руки за спину. Он не возникал — рот тоже оказался перевязанным веревкой, поэтому гитаристу приходилось ориентироваться на еле заметные движения. Добравшись до запястий, парень стал завязывать наиболее сложный узел: закончив, он немного подергал связанные конечности — видимо, он сделал это грубовато, отчего вокалист страдальчески промычал.       — Прости… — Малакян аккуратно отпустил его руки и также огладил бока. Танкян расслабился, снова отдавая свое тело под его власть. Затем он заправляет кудрявые волосы, шепча ему на ухо. — Вставай.       Дарон слез с него, слегка помогая встать на ноги, взялся за новые веревки и стал оглядывать обнаженного друга. Он задумчиво шлепнул веревками друг об друга, отчего Серж вздрогнул, тем самым вызвав ухмылку у него. Гитарист подошел к нему, неспешно обматывая веревкой грудь со спины и воркуя:       — Да расслабься…самое сложное уже позади…       Сержа было уговорить трудно — он не верил, что Малакян сделает все правильно и будет осторожным, сомневался, что он вообще умеет это делать; совладать с веревками было трудно — руки от волнения и легкого возбуждения подрагивали, однако он быстро совладал собою. И как только уверенность вернулась к гитаристу, вокалист полностью ему доверился. Парень осторожно прикладывал путы к коже, сейчас игриво натирал ими чувствительные соски, творчески завязывал узлы — где-то крепче, где-то замысловатый узор. Потом Дарон приказал Танкяну лечь на кровать, принимаясь за ноги.       — Раздвинь. — Повелительно сказал гитарист, сжав свободной ладонью смуглое бедро.       Сделал это Серж беспрекословно и бесстыдно. Дарон, продолжающий исполнять эротическое искусство, чувствовал нарастающий туман в голове: кудрявый такой покорный и открытый — чистый холст для его фантазий. Его художество впивалось в кожу партнера, огибало изгибы худоватых бедер — это было красиво, а ему хотелось, чтобы это было прекрасно. И по-новому — узел на одной ноге, узел на второй, откладывает концы в сторону, сводит конечности, принимается за мощные икры и, наконец, стягивает путами щиколотки.       Дарон, приложив усилия, кладет вокалиста на подушки и начинает любоваться своей работой. Но Серж решил помешать ему, переворачиваясь на бок — гитарист снова расположил его на спине и сел на бедра кудрявого, из-за чего тот издал низкий стон и дернулся. Малакян не хотел уже разбираться с причиной дискомфорта партнера — хотя это очевидно, — он берется за еще одну веревку, сделав из нее петлю. Он показывает её вокалисту, вызвав у него непонимание, и закидывает на его шею: затем медленно затягивает удавку, останавливается, когда Танкян закатывает глаза и откидывает голову, показывая свое повиновение. Он ослабил веревку, но не снял — свободный конец привязал к спинке кровати — теперь его картина точно завершена.       Дарон принялся рассматривать свое творение. Маленький штрих в виде опасно обвитой петли на шее его драгоценного коллеги — последнего может не стать, если та по неосторожности затянется. Следовательно, нужно приложить больше контроля как над собою, так и над вокалистом. Такая идея по душе ему, но не в радость Сержу — Дэр смотрит на его лицо, сосредоточив внимание на рту, откуда он начал работу. Две веревки, по середине перетянутые узлом, представляли собою недокляп — все же первостепенной целью было не заткнуть Танкяна, а искусство. Этот узел был темнее остальных и влажным от слюны, в него вцепились клыки. Гитарист смотрит снова на все лицо друга, цепляется за взгляд — немного раздраженный. Малакян решил устранить ту эмоцию самым тривиальным путем: он нависает над ним и нежно, неторопливо целует веснушки. В это он вложил также скромную благодарность за терпение, и, отстранившись, в порыве чувств огладил пальцами его лицо. Серж прикрыл глаза и попытался приложится к нераскрытой ладони, а его клыки прекратили терзать крепкие веревки, став менее заметными, больше как-то доверчиво цепляться за них. Мозолистые пальцы доходят до узла, затем идут по скрученным прядям, немного отодвигают — он замечает покраснение на уголках губ, — и продолжают путь. Рука переходит на затылок, где среди копны черных кудрей затерялся еще узел. Он не может его увидеть, однако чувствует его рельеф — от него веревка уходит по спине, но к ней он вернется позже.       Дарон ненадолго останавливается на петле, проверив, не затянулась ли она. Он неохотно принимает сидячее положение, но по-другому он не увидит самую завораживающую часть всей росписи. На груди множество петлей — как простых, так и замудренных, — и узлов — где-то большие, где-то поменьше, — создающих единую сложную паутину, которая сковывает любое движение — под ней незаметно даже дыхание. Парень трепетно проводит по этой красоте рукой, чувствуя невероятную гордость за себя и проделанную работу. Первая проба пера — и такая идеальная, с минимум огрехов. Пальцы соскальзывают с веревок и касаются до тела, без которого его творение было бы неполным. Гитарист слегка ласкает его — пощипывает сосок и поддергивает волосы, — спускаясь так все ниже, пока не достигнет низа живота.       Пояс из причудливых узлов не менее им любим. Он также завораживает, опьяняет сознание. И не без ухмылки отмечает полувозбужденный член у друга — так тебе нравится это, значит? — и с искрой веселья смотрит на него. Приглушенный свет подчеркивает пунцовые скулы Сержа, который всячески избегает ответного взгляда — ему так стыдно и неловко. Дарон сползает на его колени, склоняется — в его глаза горит дьявольская нежность и твердая уверенность в том, что так он успокоит партнера, — и легонько целует в выступающую кость таза. Гитарист очень медленно подбирается к паху, но избегает члена — он ему неинтересен, да и заранее он договорился с вокалистом, чтобы не трогал там. Это было и легко, и какой-то адреналин охватывал его всего: они сейчас вдвоем ходят, даже балансируют на грани чего-то запретного, перейдут её — и они больше не будут прежними. Его тело было согласно броситься в эту пропасть, и часть сознания была солидарна с ним. И чем больше он касался губами до нежноватой кожи, тем плотнее пелена совсем другой страсти накрывала ему глаза. Однако Дарон все еще был трезв — в первую очередь он наслаждался своей работой, наполненной изысканным и жестоким эротизмом. Танкян этого не знал — но дернуться и отстраниться он не мог, если не хотел быть придушенным, — но порой возмущенно мычал и коротко стонал то ли от желания достучаться до гитариста, что тот немного охуел, то ли от приятных ощущений. В последнее парень охотно верил: лицо горело, глаза зажмурены, живот вздрагивал от невесомых прикосновений. Только вот член остался в том же состоянии — значит, в реальности вокалисту было не очень приятно.       Увы, Дарон не смог оторваться от Сержа: он спустился к бедрам, цеплялся за веревки, дергая их, и нежился об них — они были мягкими и пушистыми. Ладони спустились к икрам, пальцы рисовали абстрактно-осмысленные линии. Таким образом гитарист успокоился, прогнал этот одурманивающий дымок из разума и в последний раз поцеловал колени.       Серж задергался, неразборчиво бурча и привлекая этим внимание к себе, а также попытался снова перевернуться на бок. Дарон быстро подлетел к его плечам, прижимая к постели, и на злостно-умоляющий взгляд сказал:       — Тихо. Давай я сам.       Дэр аккуратно держит его за плечо и живот, осторожно переворачивая на последний, следит за петлей на шее, потом еще раз проверяет её. Петля удерживает как надо — и гитарист расслабляется, мягко целуя в щеку вокалиста, повернувшего голову на бок. Хоть из-за перетянутой веревки он не мог улыбаться, однако вся его остальная мимика говорила об этом. Умиленный Малакян провел пальцами по волосам и нежно проговорил:       — Потерпи еще немного…дай мне налюбоваться.       Судя по тому, как Танкян мелодично промычал Mind, он согласился. Дарон приподнялся, смотря на руки кудрявого: вроде не покраснели и не посинели. Гитарист начал массировать свободные участки кожи, параллельно рассматривал крепкие узлы, которые выглядели менее эстетично — он только привыкал и действовал крайне осторожно. Он дошел до запястий, где он возился больше всего — просто так этот узел не развяжешь, при этом не стягивал кожу и не пережимал сосуды в нем. Малакян переплел их пальцы, быстро получая ответ от партнера, и ласково спросил:       — Все нормально? Чувствуешь?       Серж промычал и утвердительно кивнул головой, сильнее сжимая ладонь парня. Тот убрал руки от него, скользя пальцами по веревке, ведущей к ягодицам. Переходит по узлу, находящемуся на поясе, и спускается к заднице. И тут Дарон задерживается, задумавшись: потом игриво отводит — насколько можно, — веревку, а большим пальцем другой руки начинает легонько поглаживать проход и наблюдает. Серж сначала беспокойно замотал головой, затем зарычал и дернулся; а уйти от него он не мог. В попытках сопротивления вокалист мог случайно придушить себя, но гитаристу хотелось подольше подразнить его. Нежно кружит — кудрявый протестующе мычит, — цепляет ногтем чувствительные мышцы — издает рычащий стон, — надавливает и чуть-чуть проникает — хныкает и пытается жестами сказать «прекрати!». Малакян все же послушал его, сложил свои руки на упругие ягодицы и бережно поглаживал их. В темном углу сознания была гадкая мысль достать член и также раздражать друга, однако Танкян уже был на нервах.       — Тише… — Низким голосом проговорил Дарон, ласкательно массируя задницу. — Расслабься…       Серж заворчал, из его рычащего бубнежа парень понял «ты трахать меня собрался, да?», отчего хохотнул и склонился к нему, поцеловав в висок и горячим шепотом ответив:       — А ты хочешь? — Он двинул бедрами — мужчина под ним фыркнул и дернул головой, хлестнув кудрями по лицу Малакяна. — Ладно-ладно. Тогда…я тебя сейчас развяжу.       Он слезает с вокалиста, еще раз быстро проводит рукой по связанному телу, и берется за нож. Гитарист переворачивает его на бок, нежно прикладывает лезвие к веревке на щеке, но не режет. Начинает скользить прохладной сталью сначала к шее, затем по груди и животу — Серж спокоен, слегка вздрагивая, — останавливается возле члена. Дарон с полубезумным взглядом смотрит на его лицо: черты расслаблены, в глазах доверие. Парень уже хотел исполнить свою прихоть — провести ножом по полувставшему органу, — но там кожа слишком нежная, есть шанс повредить ее, а сегодня он достаточно рисковал. Малакян прошелся по внутренней стороне бедер, змейкой двигается по коленной чашечке и добирается до ступней. Он отводит нож и неожиданно начинает щекотать Танкяна за пятки. Тот захихикал, попытавшись согнуть ноги, но Дарон придавил их второй рукой и вскоре довел его до дикого ржача. Дэр умилительно смотрит на покрасневшего Сержа, затем в последний раз любуется созданным на его теле искусством и, вновь берясь за лезвие, перерезает веревки.       Сначала разлетаются узлы на ногах, потом соскальзывают с бедер, паутина петлей разрывается под легким движением заточенной стали — Дарон не сожалеет. Рисунок и вид беспомощного Сержа останется в его голове. Вскоре на свободе оказываются руки, и вокалист потянулся к петле, но его пресек гитарист. Последний отвязал веревку от спинки кровати и аккуратно потянул его к себе. Серж подчинился ему, подставив лицо под нож. Малакян нежно приложил ладонь к щеке, придерживая большим пальцем веревку, и осторожно начал разрезать её. Сначала одну — прядь за прядью, — и вторую — Танкян хоть и дышит часто, но он не дергается и полностью доверяет ему. Узел спал с губ, которые в мгновение ока выдали несколько эмоций — радость, гнев, печаль. Затем кудрявый их сжал, звучно сглотнув и зажмурившись, прежде чем взглянуть на парня.       Последняя петля, дающая Дэру контроль над Сержем, была разорвана. Вокалист вдохнул и тяжело выдохнул, рухнув на постель: Дарон сел рядом с ним, рассматривая сохранившийся рисунок на раздраженной коже, и, не выдержав, начал водить по телу друга. Однако его за запястье схватил кудрявый, с улыбкой сказав:       — Все, лапать нельзя.       — Так я не лапаю. — Гитарист затем шутливо схватил его задницу. — Вот это называется «лапать»!       Серж хихикнул, потом силой дернул Дарона к себе на грудь и перевернул их на бок. Парень заворчал, извивался в попытках выбраться, обреченно выдохнул и расслабился. В окружении крепких и теплых рук его сердце перестало колотиться как бешеное; пребывая в тумане нежности, гитарист медленно огладил все еще нагого вокалиста — и в абсолютном спокойствии пробурчал:       — Ты очень мягкий… — Он дошел до бедра, подхватив его и перекладывая на свое.       Серж улыбнулся в полусне, ответив:       — Ты тоже не особо твердый.       Он крепче сжал в объятиях Дарона, утыкаясь носом в макушку. Танкян сдерживает в себе странные чувства, которые нарастали с начала связывания и достигли пика, когда гитарист стал неторопливо ласкать его. Так редко он заботился о нем — хотя вокалист и старше, поэтому было логично проявлять заботу с его стороны, — даже стыдно стало, что он не верил ему. А теперь кудрявый уже не хочет его отпускать — хочет так лежать, чувствовать его всего.       Малакян задергался и расцеплял его руки, с легким раздражением говоря:       — На веревках спать неудобно. Дай я их уберу.       Серж неохотно ему повинуется, отпуская парня, а затем спрашивает:       — Я тогда оденусь?       — Можешь красиво лечь и радовать глаз. — Саркастично ответил Дэр, сгребая веревки и относя их в мусорку.       Развернувшись к кровати, Дарон прыснул: вокалист разлегся на боку, подперев руку под голову, а-ля секс-символ. Гитарист даже не против — он собирает остатки веревок и украдкой рассматривает вполне неплохие изгибы тела. Наконец-то убравшись, он возвращается к постели, с поднятой бровью глядит на хитро-лукавый прищур Танкяна, который вдруг с кокетливо-веселыми нотками спрашивает:       — Достаточно красиво?       — Хм… — Дарон сжимает губы, оглядывая друга, и вскоре заговорил. — Если увеличить здесь, — Он указывает пальцем на грудь. — А это убрать, — Попытался тыкнуть в член, но его обладатель шлепнул по руке, хихикая. — Будет идеально.       Они немного посмеялись, прежде чем Серж поднялся, с притворной обидой говоря:       — Ну и ладно, я тогда все скрою, раз тебе не нравится. — Он дошел до своей брошенной одежды, надевая трусы, затем оборачивается к разлёгшемуся Малакяну. — Ты со мной ляжешь?       Дэр похлопал глазами, сказав:       — Конечно.       Танкян улыбнулся, заразив этим парня, и сел на постель, смущенно опуская взгляд и тихо проговорив:       — Может, как-то…       — Да ложись ты уже. — Дарон хватает его за шею и тянет к себе — тот не сопротивляется и кладет голову на грудь.       Серж вздыхает облегченно, даже грустно и обнимает друга, цепляясь за плечо. Чувствует, как Дарон путает в своих ловких пальцах его кучеряшки, что умиротворяет вокалиста: он почти что проваливается в сон, когда гитарист решил сказать:       — В следующий раз надо бы тебе волосы заплести.       — В следующий раз… — Сонно соглашается Танкян, поудобнее устраиваясь на нем.       Дарон вытягивает одну кудряшку, наматывает на палец и не без помощи хитрых манипуляций затягивает узелок. Он берется за вторую кудрю, проделывая ровно то же самое, а перед глазами веревки и жесткие узлы, сковывающие руки и плотно прилегающие к коже. Гитарист припускает веки и внутренним зрением любуется связанным партнером, с которым он мог сделать все и ничего, который полностью отдал ему контроль. Кровь горячеет, невероятные ощущения возвращаются с новой силой, и Малакян мечтательно говорит:       — А может снова что-нибудь на тебе связать…       — Давай лучше прическу. — Неожиданно пробурчал Серж — Дэр-то думал, что он заснул. — От твоего…шибари у меня все затекает.       — Хорошо. — Дарон закатывает глаза, кладет руку на пышные волосы и говорит, вызывая улыбку у кудрявого. — Спокойной ночи, дед.