cherry pie

и он всегда будет где-то между ними, совсем незначительно и совсем неважно, будто бы его и не было. где-то в тёмной копне волос хены, затерявшись как маленькая заколочка. где-то в мятых майках хенву, оставшись следами засохшей крови на рукавах. лука такой маленький. лука такой маленький, когда сотни грубых ладоней щупают, проверяют, снимают с него ночную рубашку и пускаются в исследование всех десяти выступающих ребер, обтянутых тонкой белоснежной кожей. и луке кажется, что его порвут, не оставят ни кусочка. ничего страшного, лука умница, так шепчет на ушко хена и гладит по светлой головке. хена не обманет. хена защитит. но он не знает, куда себя деть, пока под ним лежит хенву и суёт свои шершавые руки ему под шорты, медленно-медленно оттягивая за резинку. он тихо вздыхает и мягко смеётся. он заметил, что на нем нет трусиков. хозяин говорил, что это не стыдно, ведь что наружность, что внутренний мир луки идеален вдоль и поперёк, даже там, даже снизу. хена накручивает его пряди на руку и резко тянет, издевается, хихикает. она целует все его лицо, никогда не губы. на пухлых щечках остаётся вязкая девичья слюна с запахом жвачки, поэтому лука улыбается и просит ещё поцелуев. только никогда не в губы. она ощущается так хорошо, обволакивая собою его детский шестнадцатилетний разум полностью, сидя перед ним на коленках. лука утопает в тягучей плоскости океана их неумолимого разврата, потому что ему нельзя было касаться руками девочек, но он трогает хену. никому нельзя было прикасаться к его маленькой силиконовой писечке, но хенву пальцами уже исследует его внутренности. больно-горячо-много. он пытается думать, сформулировать мысль, проговорить её вслух, даже сопротивляться неизбежному вступлению в половой контакт с ними, но его никто не слушает. они о чем-то говорят, но лука не понимает ни слова. его мозг заполонили дождевые черви. длинные пальцы хенву растягивают узкое, давно не девственное, неестественно гладкое влагалище луки, которое по природе своей пластмассовой, слегка прохладное, мокрое только от слюны и такое идеальное. идеальное, сравни с силиконовой секс куклой, рожденная ради удовлетворения неизменных человеческих сексуальных потребностей. поэтому лука улыбается и выполняет свою работу. — ты войдёшь в него? — спрашивает хена шёпотом, не желая быть услышанной лукой. она перестаёт расцеловывать его лицо, поднимая голову к хенву, который, видимо, слишком занят вагинальной пальчиковой терапией. — конечно. можешь дать ему отлизать, он выглядит голодным. — хенву усмехается, засовывая в пизду луки третий палец. он не понимает, как в нечто настолько безволосое и небольшое помещается столько инопланетных членов, но, наверное, это даже в пользу. лука им будет нужен на долго и на много, но хорошие мальчики не выходят из строя после одной дикой оргии, хорошие мальчики лежат на полочке и вибрируют по ночам. с каждым пальцем он постепенно превращается в раскрасневшуюся биомассу. дело даже не в стимуляции, просто его бесконечно влюблённое в них сердце разрывается от огромной любви, что они ему дарят. лука сердечник, и хена не простит себе, если он умрёт во время их секса. хенву, наконец-то, достает влажные пальцы из вульвы луки, поднося их ко рту хены, кивая, вербально указывая "облизывай”. и хена лижет. хена послушно-послушно вылизывает пальцы брата дочиста, чавкая, как при минете, делая это так некрасиво и небрежно. она восхитительна даже так, даже с вытекающей из уголка рта слюной, даже когда она смотрит не на него. хенву отдергивает руку только когда сестра уже, видимо, входит в кураж и начинает слегка жадно сосать пальцы, будто желая получить все биологические выделения из вагины луки. пока он наспех обтирает пальцы о свои брюки, хена уже тянется к резинке на её трусах, на белой ткани которых уже образовалось тёмное пятно её кончи. лука ещё в двенадцать узнал, что у него и нуны идентичная репродуктивная система, с такими же половыми губами, клитором и дыркой, только почему-то у неё там были волосы и она мокла сама по себе. это было так волнительно для его глупого, маленького мозга и инфантильного разума, что он даже не знал что сказать, когда его бесконечно любимая хена просто подняла юбку и показала себя полностью. он, румяный и напуганный, впервые почувствовал что-то наподобие возбуждения. вспотевшие ладошки впервые коснулись чего-то кроме члена и микрофона. он помнит этот день, как не помнит сейчас себя. сейчас нуночка делает тоже самое, она даёт ему то, что дала когда-то очень давно и очень быстро забрала, оставив только вербальное ощущение мягкой плоти на кончиках посиневших пальцев и невесомые следы поцелуев на его, такой же мягкой плоти. такой же, как у неё. это была потеря его эмоциональной девственности. это был фундамент его любви к хене. — нет, куни это слишком для него. он еле дышит — говорит она, спуская с себя трусы и кидая их тут же куда-то в сторонку, оставаясь такой бесстыдно раскрытой. с вульгарно вставшими тёмными сосками в свечении лампы, растрепанная и мокрая, желанная и недостижимая, его хеночка выглядит как мессия. хенву лишь хмыкает, рассматривая свою сестру, и лука ощущает, как в его костлявую спину что-то упирается. ему страшно даже подумать, на что, тем более на кого, тело хенву среагировало именно так, потому то лука и молчит. молчит, потому что знает — его никто не слушает. в этой череде невообразимых до этого момента вещей, он сам не заметил, как остался в одной тоненькой ночной рубашечке, совсем не способный ни на что, кроме как раздвинуть худенькие ножки пошире, чтобы хенву было удобнее входить в него. он переживал этот предсексный период сотни раз, когда сердце пропускает удар, в ушах неприятный гул, а мозг способен выдавать только сигналы об опасности. ничего страшного. лука раздвигает ноги шире. хенву слегка приподнимает немощное тело, пытаясь сфокусироваться не на обнажённой пизде своей сестры, а на том, чтобы попасть членом в дырку луки с первого раза. сердце бьётся быстрее, пальцы на ногах подгибаются, руки хватаются за гладкий кафель. сдавленный стон. это знакомое, ни на что не похожее ощущение наполненности в киске, когда влажные стенки полностью охватывают собою всю длину скользящего внутри него члена, а из впалого животика выпирает головка. луке кажется, что он не может дышать. глаза тут же взмокли, зрачки заблестели. небольшие капельки кристальных слезок скатываются по подбородку, капая на рубашечку. шмыгая носиком и не переставая повторять одно и тоже каждую секунду: — пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста... — хнычет лука, вывернутый наизнанку и забитый синтетическим наполнителем. его силиконовая вульва неспособна возбуждаться, испытывать боль или даже выделять естественные биологические жидкости, наподобие сквирта, менструальной крови или спермы, но его внутренности до сих пор ужасно чувствительны и натянуты до предела огромным жилистым членом хенву, который способен проделать в нем не меньше чем дыру. он меньше хозяина, но почему-то даже с хозяином это было не так мучительно и страшно. пизда луки не может чувствовать боль, но сердце его по-прежнему ломит. хенву толкается в него, практически доставая до такой же искусственной матке, неспособной на оплодотворение и деторождение. в груди его становится по незнакомому напряжённо, хенву хочет заставить его родить ему таких же искусственных детей. страшно и больно. в луке нет уже и органов, нервных окончаний, живой плоти, крови и других несовместимых с ним, отвратительных, людских привилегий. лука создан из фарфора и цветов. в его грудной клетке заперто не сердце, а розовые пионы, что цвели в анакт гарден где-то на просторах его детства. вместо мозгов у него кусты майской сирени, под которыми он сидел с его хеной, заплетая ей в длинные косы эти самые цветочки. тогда, когда трава была зеленее. тогда, когда хена его любила. лука маленький и такой цветочный. он оглядывается по сторонам, ища взглядом нуночку, ожидая увидеть в её глазницах намёк на теплоту и желание. он находит. хена стоит рядом, совсем рядом, она упирается голыми молочными железами ему прямо в лоб, издавая слабые постанывания и мерзкое хлюпанье. он не видит того, что происходит сверху, где нуночка лезет долбится в немытые десна рта брата, рьяно целуя того в обветренные губы и оставляя укусы на ключицах. она жрёт его полностью, проглатывая чужую слюну вместе с кровью. она никогда не целовала луку в губы. одной рукой она держит брата за подбородок, вылизывая его ротовую полость и передавая слюну изо рта в рот, а второй мастурбирует пульсирующий клитор-бусинку. по гладким, стройным бедрам уже скатывается ее женская конча. нет, совсем не идентичная их репродуктивная система, ведь хена — живой, настоящий человек, рожденная с этой, может и не идеальной, но вагиной, а лука — пародия на человека, безупречная и без присущих живым существам изъянов, но его силиконовая вагина никогда не удовлетворит хенву так, как это сделает хена, волшебная и мокрая. лука, если честно, не различает момента так называемого оргазма, но когда цепкие руки хенву вонзаются в молочные бедра, точно оставляя красные следы от пальцев, он чувствует приближение конца. в их присутствии на луке расцветают багряные, галактические следы синяков, засосов, укусов и это знак того, что он откровенно никто. между ними ему все равно не хватает места. — лука... если бы я знал, что ебать тебя так классно, я сделал бы это еще в анакте... — выдыхает хенву ему на ухо, делая резкие фрикции внутрь безжизненного тела. в луке холодно и неуютно, но само осознание того, что ты трахаешь именно его из всех людей доводит до оргазма. в этой слизкой энергетической субстанции созданной из многолетних невысказанных чувств, физического контакта, запутанных волос и засохшей на полу сперме, лука оказался совсем ненужным. всегда незамеченный именно ею, потому что ещё пока способный функционировать на троечку с минусом мозг луки, осознает то, что нуночка предпочла пальцы, нежели его язык. лука, такой одинокий, такой маленький, потерянный и сожженный в воспоминаниях пятилетней давности, на групповых фотках в детском хоре анакт гарден, в свечении луны летними ночами в присутствии хены и звездного неба, в шелесте листвы под деревьями вишни, остался такой крохотный лука, который сейчас раздвигает ноги и чувствует, что ещё немного и он потеряет сознание. мирское поглотило духовное, ведь хенву толкается в узенькую уздечку луки в последний раз и с негромким хрипом кончает внутрь, заполняя искусственную матку настоящей, горячей спермой. и лука умирает. на словах, конечно же, ведь его голова откидывается на плечо хенву, а большие мокрые глазки закрываются под вуалью длинных светлых ресничек, лука засыпает, но остатки человеческого в нем умирают вместе со всеми апрельскими бабочками. это падение, абсолютный ноль. вокруг происходящее перестаёт быть настоящим. хена, видимо, тоже испражнила свои гениталии прям на луку. он такой несчастный, ох, бедный маленький лука.