Кто кого?

      День клонился к вечеру, и закатное солнце, словно пьяный казак, спотыкалось о кроны дерев, заливая небо багряной кровью. Воздух, густой и тягучий, дрожал над земляным трактом, что вился змеею через степь к дремучему лесу — месту, о котором старики не решались говорить вслух. Там, где кончается людская власть и начинается воля нечистая.       Казак Сатору Годжо ехал неторопливо, будто бы для забавы своей. Конь его — статный, белый, как первый снег на Говерле, а сам он выше любого мужика на хуторе, да и лицом краше. Синие очи, как летнее небо над Днепром, так и горят озорством.        А что до сил его — не было ему равных в бою. Недаром сам гетман руку приложил, чтоб науку чародейскую познал. Слово его сказывало, что не сыскать врага, коего Сатору не одолеет, не было чар, что могли бы спутать его разум.       — Эй, добрый человек, — окликнул его староста, когда Сатору на хуторе коня поил. — Зачем тебе в лес-то? Там и черт ногу сломит, а доброму казаку и вовсе нечего делать.       Годжо только усмехнулся, стряхивая пыль с кунтуша.       — Мне ль бояться? Не такой родился, чтобы бабьих сказок страшиться. Кто там у вас шутки шутит — леший али чертовка?       — Мавка, — перекрестился староста, и баба, что у колодца воду черпала, тоже губами зашевелила, шепча молитву.       Имя то нехорошее, не зря на ночь не вспоминают. И не дитё это лесное, не простая русалка, что по берегам воет. Мавка — девка, но не людская, а какая-то нездешняя. Говорят, жила когда-то на хуторе девица — коса до пят, личиком бела, а как пела — сердце заходилось. Да полюбила она казака, да не простого, а характерника, что знание тайное ведал. И то ли он её обманул, то ли сгубил, только ушла девка в лес, да так и не вернулась. А после начали люди пропадать: как ночь — так крики да стоны из-за деревьев.       — Поёт, говорят, — тихо добавил староста. — А голос — сладкий, как медок. Услышишь — всё, пропал. Пойдешь за ней сам не зная куда, и не найдут от тебя даже косточки.       Сатору снова рассмеялся, да так, что воробьи с крыши вспорхнули.       — Эка невидаль! Песнями меня не возьмешь. Да какая бы там девка ни была, не родилась еще та, что могла бы меня одолеть.       Староста только головою покачал, а бабы, что у плетня стояли, вслед Годжо смотрели с жалостью — уж больно молодой, уж больно смелый. А про таких известно — лес их любит. И не всегда назад отпускает.       Лес, что стоял перед Сатору, дышал чем-то тёмным, старым, как сама земля. За первыми деревьями вечер густел быстрее, а тени, будто живые, плелись меж корней. Но Годжо только прищурился, ударил по бокам коня и скрылся в глубине чащи.       Ночь приближалась, и где-то далеко, в самой сердцевине леса, уже звучала песня — тихая, нежная, как рука молодой девки, что гладит по щеке перед смертным часом. Лес стоял глухой, недвижный, заклятый. Ни птица не пела, ни зверь не шевелился — только ветер шептал в кронах, будто кто плакал неслышно. Казак Сатору, хоть и не привык к страху, невольно осадил коня — что-то было в том месте не ладно. Воздух вокруг густел, сладился, точно мёд на Спаса — липкий, томительный, как ворожка на него заговор нашептала.       Ветви били по плечам, низкие да кривые, как руки старой ведьмы. Где-то впереди, в самой чаще, плеск воды слышался , как будто бавится кто-то. Годжо тронул поводья, свернул с тропы, думая: "А не тут ли песня, про которую на хуторе шепчутся?"       Вышел к реке. Тёмная она была, гладкая, как зеркало, что на поминках закрывают. Вода не шевелилась, не журчала — мертвая. А на большом камне, что дождями вылизан, сидел кто-то — да не девка в венке из осоки, как в бабьих сказках сказывают. Нет.       Юноша.       Волосы чёрные, как ночь на Купала, по плечам рассыпались, по коже белой скользили — не живой белизной, а той, что бывает у покойников, что слишком долго в земле лежат. Лицо — хоть картину с него пиши: тонкое, красивое, да только недоброе. А глаза... Господи, эти глаза — ни угли, ни звёзды, а что-то, что по жилам морозом бежит.       Ни нитки на нём, ни крестика — один только волос длинный да чары лукавые. Да так и сидел, тонкие пальцы на колене сложил, да глядел — прямо в душу. А у Сатору, хоть и видел он всякое, пересохло в горле, будто бы с дороги горячей пришёл. Глянул юноша на него — и губы его тронула усмешка, ленивая, будто бы скучно ему стало. А потом запел. “Голуб – голубчик, голуб сизенький, Скажи, голубчик, де мій миленький? А твій миленький там, за рікою Склонив головку, стоїть з другою.”       Песня лилась мягко, сладко, будто мёд на сердце капала. И так легко стало Сатору, так тепло — руки ослабли, голова закружилась. Казалось, что только бы прилечь, только бы глаза смежить — и ни горя, ни забот.       Юноша медленно соскользнул с камня, ступил на траву босыми ногами — да не шевельнулось ни былинки. Подошёл ближе, так что дыхание его щекотало щёку. От него пахло не землёй сырой, не травами полевыми, а чем-то сладким, дурманящим — как черёмуха, что на беду цветёт.       — Устал, казаче? — голос его мягкий, тёплый, будто руки молодой вдовы, что на ночь тебя приголубят. — Дай-ка я тебя утешу…       И коснулся — легко, будто пером вороньим, по шее провёл. И тут-то Годжо и понял: не людской дух перед ним, не русалка — нечисть лихая. Жар по жилам пошёл, не простой, не человечий, а такой, что и разум мутит и волю путает. Ещё чуть — и пропал бы казак, не сыскать бы от него и косточек.       Да только не так-то прост был Сатору. С детства знал: как сладко ни пой, а коли голову потеряешь — на том и конец.       Дрогнула рука — и в последний миг сорвал он с пояса свой оберег, шепотом заговорённый. Нити треснули, в траву упали — и пелена с глаз спала. Тьма разорвалась.       Юноша замер, глаза прищурил, да усмехнулся  не добро.       — Хитрый ты, казаче, — протянул он, шаг назад делая, — Да я тебя ещё найду…       И голос его, даже без чар, шёл по крови — тёплым ядом, сладким, да опасным, как поцелуй на погибель.       Лес вокруг ожил — зашептал, застонал и затих, будто дыхание затаил. Только что стоял тёмный, мёртвый — и вдруг словно сам собой заиграл. Стоило Сатору сорвать с пояса заговорённый оберег, как тот, кого хуторяне называли мавкой, исчез — да не просто так, не в страхе. Нет. Это была игра. Лукавая, насмешливая — как взгляд молодой девки на весенних посиделках, что и сама не прочь поддразнить, да и парня смутить.       Тишина стала иная — не та, что перед грозой, а хуже. Глухая, с подвохом. А в той тишине — смех. Тихий, ласковый, словно рукой по сердцу, но рука та — не людская. — Ну что ж, поиграем, — Годжо прищурился, и губы его тронула усмешка — дерзкая, прямая, как у казака, что знал себе цену.       Не такой был Сатору, чтобы от игры бегать. Если уж черт в пляс зовёт — он первым выйдет, да и сам черта закружит.       — Скучно тебе, мавка? — сказал он негромко, но так, чтоб лес услыхал. — Или, может, боишься?       Не успел договорить, как листья на деревьях зашевелились, и чей-то голос, тёплый да тягучий, скользнул к уху — не ветер, не птица.       — А ты смелый, казаче… Да сумеешь ли найти меня?       Годжо засмеялся — низко, насмешливо. Не первый раз нечисть его стращать пыталась — да разве ему пугаться? Сила в нём была — не простая. Глянул он сквозь лес, сквозь чары туманные, — и открылось ему, что кроется за обманом.       Нити колдовские. Тонкие, как волос девичий, путались между деревьев, стелились по земле, да все вели туда, где притаился дух. Но не для того, чтобы погубить. Нет… Другой был в нём голод. Не тот, что кровь пьёт, да кости сосёт, а тот, что жаждет коснуться, да посмотреть — до какой черты можно дойти, пока не поздно.       — Значит, дразнишься? — прошептал Сатору, шагнув вперёд. — Думаешь, я не поймаю? Махнул он рукой — и чары, что глаза путали, треснули, как лёд на весенней реке. И вот он — Гето.       Сидит, привалившись к старой осине, и улыбается — не прячется, не бежит. Сам ждёт. Чёрные волосы, как смоль, по плечам рассыпались, а в глазах — искры играют, да не простые. Как у того, кто ведёт за собой и не скажет, куда.       — Ловкий ты, казаче, — сказал он, качнув головой, — Давно никто не видел меня человек, коли я сам не хотел.       Сатору шагнул ближе, не спуская с него глаз.       — А может, ты сам хочешь, чтоб тебя нашли? — в голосе его была усмешка, но глаза — серьёзные.       Гето не ответил, только голову наклонил, разглядывал его внимательно, словно решал: подойти ближе — или дать себя поймать?       — Кто ты такой? — Сатору ещё шагнул, и тени, что плелись вокруг, дрогнули, уступая ему дорогу. — Не похож ты на девку, про которую хуторяне шепчут.       — А какая разница, казаче? — прошептал Гето и приподнялся, да так, — Захочу — и заберу тебя. Навеки.       — Забрать? — Годжо усмехнулся, головой наклонив. — Попробуй. Только смотри — вдруг я сам тебя заберу?       Мавка рассмеялся — мягко, да в том смехе было что-то тёмное, что-то, что звало идти за ним, не спрашивая куда.       — Осторожнее, Сатору, — голос его, ласковый, тянулся по лесу, будто шёлковая нить. — В лесу легко потеряться. Особенно тем, кто сам хочет быть найденным.       И, не дожидаясь ответа, Гето растаял, будто утренний туман. Только где-то впереди, в самой глубине леса, послышалась песня — не для того, чтобы сгубить. Для того, чтобы заманить.       Лес уже не шептал — он смеялся. Смех тот шёл то справа, то слева, будто сам воздух игрался, дразнил, манил. Сатору, хоть и видал нечисть не раз, чувствовал — не простая это игра. Лес звал его глубже, и сердце в груди билось весело, горячо — не от страха, нет… от чего-то другого.       — Не устал ли, казаче? — голос мягкий прозвучал так близко, что Годжо невольно вздрогнул.       Не успел он и обернуться, как тёплые руки, лёгкие, будто ветер весенний, скользнули по плечам.        — Ляг, отдохни… — прошептал дух, и голос его тянулся сладко, точно мёд, что на праздник разливают.       И так легко стало Сатору — хоть глаза закрывай, да забывайся. Но не таков был Годжо, чтобы чарам поддаваться. Он прищурился, усмешка его тронула губы — дерзкая, лихая, как у казака, что ни черта, ни бога не боится.       — Эге ж, заботливый ты, мавка… — сказал он, голову склонив. — Только скажи, кто ж это из лесных духов так пристаёт к казаку?       Гето, тот только усмехнулся, шагнул ближе — и ладони его, нежные да чуть прохладные, будто роса на зорьке, легко пробежались по бокам, так что у Сатору мурашки по коже пошли.       — А какая тебе разница, казаче, — мягко сказал он, пальцами по рёбрам скользя. — Главное, что не уходишь… Значит, нравится.       Лёгкое прикосновение — и казак дёрнулся, смех сдерживая.       — Эй… — Он поймал запястье духа, да где там — увернулся тот, как уж на сковородке, и снова его пальцы скользнули по бокам, по шее. Тепло по телу пошло, жаркое, лихое, не простое.       — Так вот что ты задумал! — рассмеялся Сатору, сам себя не узнавая — легко ему стало, будто все заботы прочь ушли.       Гето скользил, то тут, то там — и вот уж ноги у казака ослабели, и не заметил он, как спиной лёг на мягкую траву.       — Что, казаче, сила тебя покинула? — дух склонился над ним, так близко, что Сатору чувствовал его дыхание на губах — тёплое, дурманящее, словно маков цвет. — Или ты не такой уж и непобедимый?       — Увидим, — хрипло выдохнул Годжо, снова поймав его руки .       Да только не оттолкнуть хотел, нет. На этот раз он сжал запястья покрепче, да так, что их тела соприкоснулись — тёплое, гибкое тело духа прижалось к нему. И теперь уж ни в сказке сказать, ни пером описать — кто кого держал. А юношей ли был дух? Годжо уже не спрашивал.       — Если хотел меня очаровать, — выдохнул казак, с вызовом глядя ему в глаза, — Надо было с этого и начинать.       — Я не спешу, — усмехнулся Гето, и голос его стал ниже, теплее, будто в самую душу проникал. — Забава только начинается, казаче…       Ладони его уже не дразнили, не шутили — скользнули ниже, да так, что даже Годжо, что самого чёрта не боялся, почувствовал, что попал в беду. Только не ту, от которой убегают… А ту, к которой идут сами.       Лес тёмный, как полночь, затаил дыхание. Ни зверь не шевелился, ни птица не пела — будто сама природа не смела мешать тому, что творилось меж казаком и нечистым духом. Гето всё так же сидел над Сатору, улыбаясь — лукаво, неторопливо, будто сам знал, что торопиться ему ни к чему. Пальцы его, чуть прохладные, скользнули по груди казака — легко, будто по струнам играли.       — Что, казаче? — прошептал он, склоняясь ниже, так, что волосы его упали, задели шею, — Вот и сила твоя не спасает?       — Ты не знаешь, с кем связался, мавка… — голос Сатору звучал низко, с хрипотцой, а в глазах всё ещё плясала усмешка.       Но дыхание его стало тяжёлым — и не от усталости, а от жажды. Гето только усмехнулся, пальцами провёл по его рёбрам, ниже — и в этом движении было что-то тягучее, завлекающее, как песня русалки. Лесный дух или нет, а вёл он себя не как тот, кто хочет погубить — нет, удержать хотел, привязать к себе.       — Ты сам ко мне пришёл, казаче… — мягко молвил он, губами касаясь шеи Сатору. — А уж если раз пришёл — назад дороги нет.       И было в голосе его не только обещание, но и угроза — сладкая, дурманящая. Годжо, что ни разу в жизни не знал страха, сейчас не хотел бежать. Его руки, сильные, привычные к сабле и узде, скользнули по талии Гето, поймали его — крепко, властно.       — Ну, раз нет дороги, — проговорил он с усмешкой, — Значит, останусь. Посмотрим, кто кого удержит.       Мавка засмеялся — тихо, низко, но в этом смехе не было насмешки. Скорее, радость. Будто не ловил он казака, а сам хотел быть пойманным. Ладони Сатору скользнули по его спине — гибкой, податливой, не такой уж нечеловеческой. И где тут чары, а где простое желание — уже и не различить.       — Ты тёплый, — прошептал он, притягивая духа ближе, — а я думал, нечисть — холодная.       — Для тебя — не холодная, — ответил Гето, и губы его снова коснулись кожи, на этот раз — дольше, жарче. Как огонь по сухой траве, так прикосновения его шли по телу.       Сатору, привыкший брать своё, не отступил. Пальцы его сжались на бёдрах Гето —  казак всегда знал, что хочет, и сейчас не собирался позволить лесному духу вести игру до конца.       — Ты думаешь, я безделица для тебя? — выдохнул он, переворачивая их, так, что теперь уж мавка оказался под ним, прижатый к земле. — Ошибся, милый.       Но Гето не выглядел испуганным.  Глаза его горели ещё ярче, губы тронула улыбка — довольная, лукавая.       — Забава только началась, Сатору… — шепнул он. — Давай посмотрим, кто первым сдастся.       И, кажется, оба знали — никто из них не хотел останавливаться.

***

      Когда первый свет утренней зари скользнул по верхушкам деревьев, лес, снова замер, будто ничего и не было. Только на влажной траве, что примялась под телами, да в воздухе, что тянулся сладковатым теплом, остался след — след ночи, что не забудешь.       Сатору, что за всю жизнь не знал ни страха, ни покорности, лежал, глядя в небо, и всё не мог понять — сон это был или явь. Тело его ещё помнило жаркие прикосновения, что жгли кожу, будто след от поцелуя, а сердце — томилось чем-то неведомым, тёмным, сладким.       Гето — не исчез с рассветом, не растаял, как туман. Лежал рядом, полураздетый, опираясь на локоть, и смотрел — внимательно, пристально, будто боялся упустить. Не было в том взгляде ни злобы, ни жажды погубить. Скорее… жажда удержать.       — И впрямь не такой, как все, казаче, — тихо молвил он, пальцем медленно проведя по губам Сатору.       Годжо не отвечал. Глядел на него — на лицо, что для нечисти было уж больно красивым, на глаза — печальные, как у сироты, что места себе в мире не находит.       — Так что ж ты за чудо такое, а? — пробормотал он, голос его стал низким, задумчивым. — Не похож ты на тех, кого я прежде встречал.       Гето усмехнулся. Только в той усмешке горечи было больше, чем веселья — как у того, кто свою судьбу знал да изменить её не мог.       — Мавка я, казаче, — сказал он, голосом тихим, будто боялся, что лес услышит. — Но не такой, как сказывают. Не родился я духом — человеком был, да не уберёг себя.       Сатору нахмурился. Никак не сходилось то, что он знал, с тем, что перед ним лежало.       — Как это — человеком? — спросил он, ближе подвигаясь, чтобы не упустить ни одного слова.       Гето тяжело вздохнул, и в глазах его тень скользнула — тень той боли, что не с каждым делят.       — Когда-то любил я одного, да не сберёг его любви, — заговорил он, и голос его стал низким. — В ночь на Троицу, когда трава росой плачет, а души мёртвых за живыми приходят, пошёл я в лес. Не по своей воле, нет… По тоске.       Годжо молчал. Слушал — и от слов тех по спине мурашки шли. Каждый знал: в Троицыну неделю — не ходи по лесу, не стой у реки. А коли тоска гложет — домой ворочайся, пока не поздно.       — И что было? — тихо спросил он.       — Умер, казаче, да не как все, — улыбка на губах Гето дрогнула, будто рана, что не заживает. — Не отпустила меня земля, не приняло небо. Проклятый я. Ни с живыми мне не быть, ни с покойниками не лежать. Тоска моя стала силой, да нет мне от неё ни радости, ни покоя.       Лес молчал. Только сердце Сатору билось — тихо да ровно.       — И что — навеки так? — спросил он, прищурившись.       — Насовсем, — сказал Гето, и голос его стал тише. — Разве только если кто-то решит остаться со мной. Да кто ж из живых согласится? Кто захочет душу свою на такую долю обречь?       Казак не ответил сразу. Тело его ещё помнило каждое прикосновение.       — Если я останусь, — медленно сказал он, прищурившись, — Ты меня убьёшь?       Гето рассмеялся. Не зло, не холодно — тепло, будто и правда не хотел его губить. Ладонь его скользнула к лицу Сатору — мягко, как ветер, что ласкает рожь перед жатвой.       — Нет, козаче, — прошептал он, губами почти касаясь кожи. — Но ты уже никогда не захочешь уйти.       И в том голосе не было ни лжи, ни угрозы — только истина, сладкая и терпкая, как любовь, что не отпускает.       А Сатору вдруг понял — мавка не лгал.

***

      Лес у хутора, как стоял тёмный да глухой, так и стоит. Ни в летний полдень, ни в зимнюю стужу не светлеет он. Глубь его — тьма кромешная, что и солнце туда не заглянет. Люди дорогу к лесу знают, да не ходят — не от страха перед глушью, а потому что нечисто там.       В долгие зимние вечера, когда за окошком вьюга воет, а в печи огонь трещит, сказывают старики молодым новую побасенку — да не о девке-мавке, что путников до смерти щекочет, а о казаке, что сам пошёл в лес и не воротился.       Говорят, жил когда-то казак — статный, беловолосый, с очами синими, как небо перед грозой. Смел был, лихой, никого не страшился. Ни леший его не брал, ни упырь, ни сам чёрт лысый. Где другой перекрестится да в сторону свернёт — он прямо пойдёт, смеясь. За такую смелость гетман его любил.       И вот однажды, как пошли слухи, что в лесу у хутора пропадают люди, гетман и послал его — разведать да нечисть усмирить.       Только с той поры никто его больше не видал.       Кто говорит — пропал без следа. Кто шепчет — лес его забрал. Да старухи, что ведают больше, чем сказывают, качают головами:       — Не погиб он. Не пропал. Сам остался.       Говорят, в лесу встретил казак мавку, да не девку в рубахе, а юношу — чёрноволосого, с очами, что светятся, будто огоньки блуждающие. И был тот дух — непростой. Не кости ломать пришёл, не кровь пить — иначе смотрел он на казака.       Сам бы ушёл казак, да не захотел.       — Ох, лихой был, — шепчут старухи, — Да, видно, и сам душой к лесу прилепился.       И с той поры, как луна полная встаёт над лесом, кто осмелится к опушке подойти, слышит смех. То ли весёлый, то ли лукавый — два голоса, сплетаются вместе, будто не враг с врагом, не нечисть с человеком, а любовники.       — Уж не знаю, правда ли то, — крестясь, молвят старики, — Но одно скажу: если в лес пойдёшь с сердцем пустым — не задержит он тебя. А ежели тоску в груди носишь, чего сам не знаешь — берегись.       Потому как мавка и ныне там. И казак беловолосый — тоже.              А может, они свою забаву ещё не закончили.