фантом

иногда ему казалось, будто дазай вот-вот растворится в темноте их крохотной спальни, ускользнёт сквозь пальцы дрожащих рук, затеряется в дыме сигарет. попросту исчезнет, словно не было никогда, оставив после себя лишь холод и пустую кровать. иногда ему наоборот казалось, что дазая становилось как-то слишком много. позже он понял, что эти моменты были минутами отчаяния, когда его силуэт мерещился в дверном  проёме, когда фантомное ощущение чужих рук на плечах было удушающим. и хотелось выть. а иногда он вздрагивал от поворота ключей в двери и расплывался в усталой улыбке, завидев родную фигуру в свете тусклой подъездной лампы. мягко, как мог, отряхивал снег с чужих волос и сжимал как-то беспомощно в объятиях. осаму только забирался промёрзлыми ладонями под кофту и гладил судорожно родную спину, не до конца понимая, кого из них пытается согреть. — тебя дома не было три дня, — одасаку шепчет измождённо, уткнувшись головой куда-то в шею, очерчивая незамысловатые линии кончиком носа, — давай постоим ещё минуту.  дазай молчит, как всегда и делает. только прижимает ближе, делится своим сердцебиением, успокаивает тем, что оно в нём всё ещё есть.  знает, что это главный страх чужого сердца.  и они стоят так ещё одну желанную минуту, потом ещё две, и ещё пятнадцать, пока дыхание не сбивается окончательно, пока вселенная не рассыпается на молекулы и атомы, пока время не замирает насовсем, пока одасаку не расслабится в его руках.  в такие моменты сакуноске кажется, что осаму в его жизни навсегда. что не будет и дня, когда его не будут касаться эти руки, когда губы его не будут непременно нежно ласкать чужую кожу. появляется в его сердце ощущение спокойствия, медленно утопающего глубоко внутри и оседающего мёртвым теплом. одасаку смотрел на него с немой любовью и нежностью, на которую они отродясь не способны. смотрел и аккуратно очерчивал линию челюсти кончиками пальцев, зарывался руками в чуть мокрые от растаявшего снега волосы. смотрел и молчал, не осмеливаясь нарушить эту отвратительную тишину их квартиры.  но дазай никогда не смотрел на него в ответ, поднимая голову и вглядываясь задумчиво в мигающую лампочку под самым потолком, что разливала неприятный жёлтый свет по голым стенам прихожей, делая её всё неказистее и неприветливее, что первым делом хотелось лишь зажмуриться и никогда больше не видеть этих болезненных стен.  они стояли так ещё несколько мучительно ласковых минут, пока не начинали ёжиться от холода, что врезался в треснутое стекло окна на кухне, завывая отчаянным порывом ветра, словно выгоняя отсюда последние живые души. сакуноске думал, что, будь у него достаточно сил, он бы увёз осаму отсюда как можно дальше, видя ту ужасающую тоску и горечь в родных глазах, задыхаясь от собственной беспомощности. каждая секунда казалась им обоим сквозной раной в сердце, немым напоминанием о неизвестности, что таится в темноте неосвещённого двора этого старого дома, в тёмных, грязных сугробах у дорог, а неизвестность эта пугала до чёртиков, приходя иногда с мерзкими кошмарами или изматывающей бессонницей.  дазай не знал, когда же это всё наконец закончится. ему не хотелось счастливого конца, потому что их не существует, ему хотелось хотя бы чего-нибудь, что заглушило бы завывания ветра сквозь трещины окна и визги метели, кружащей на улицах. он сидел на краю кровати и молча вглядывался в неясное пятно на стене, пока родные руки сцеплялись вокруг него в попытке обнять. и объятия эти лишь душили, ветер становился всё сильнее, а осаму лишь кутался в тонкое одеяло, пытаясь спрятаться, потому что темнота убивала, а родные руки казались цепкой и болезненной хваткой, совсем не такой нежной, потому что мертвецы не способны на нежность. лампа в прихожей-таки перегорела, сменив противный жёлтый свет на стенах холодной чёрной темнотой.  в тот момент одасаку больше ничего не казалось, в тот момент в усталой голове у дазая наконец наступила мягкая тишина, укутавшая его и погрузившая в сон.  а ветер больше не выл в трещинах окна, ибо некого ему было гнать.