В случае повторного заражения...

Сугуру думает, что бог послал ему Сукуну, чтобы доказать, что язва может быть не только в желудке. То, что любой существующий на свете хирург — это самоуверенное хамло с эго размером с самого Бога не иначе, он выучил, общаясь с Сатору. Тот будто познал жизнь, давно и прочно, веровал в свои знания и золотые руки настолько, что иногда тошнило. С Рёменом… с Рёменом Гето понял, что сходиться будут тяжело, сразу. У него не было очарования Годжо, который на пиздеже и улыбках съел не одну собаку. Нет. Сукуна был эквивалентом Тоджи из травматологии. Нечто среднее между помесью бешеной псины, что своим лаем с пеной у рта содрагается в предсмертных судорогах, и змеюкой, что плюется ядом по поводу и без, кошмаря операционных сестер. Спелся разве что с анестезиологом. Ураумэ как-то сразу пригрелась у него на груди и в скором времени уже ходила за мистером «шило в жопе» хвостиком. Сугуру может и не обращал бы на него внимание, только Сукуна лично в нем, как цель всей жизни увидел. Концепция ответа в духе: нет, меня парни не интересуют — была отринута прямолинейным: — У тебя на лбу неоном написано, что тебе мужики нравятся, — заявление не подавалось аппеляции и медикаментозному лечению. — Сходим на свидание? — Ураумэ сводите, она вам не откажет. — Ну же, Аид, не покидай нас и не уходи в царство мертвых, — кафетерий эти перепалки начал игнорировать еще полгода назад. На Персефону Рёмен не тянул, да и шутки о своей профессии Сугуру выслушивать устал. В целом. Еду можно и в морге погреть. // — Стикс сегодня на ремонте? Харон не перевозит страждущих? — сегодня пятница, бога ради, он просто хочет спокойно отработать смену и больше не вспоминать ни об одном из живущих на свете людей. Сугуру откладывает пилу и печально разглядывает тело на рабочем столе. Органы хоть консервируй и отправляй в мед-вузы. Все в раковых метастазах, как новогодняя елка, только круче. — Не пойму, вам тут медом намазано? Или так скоро хотите оказаться одним из моих пациентов? — хлесткая пощечина слов. Сугуру тянет маску вниз, снимает перчатки и защитные очки. Рёмен в дверях кажется каким-то несуразно… выжатым. Ветер подует и на пол обвалится одна хирургичка. Мешки под глазами, усталость и авитaминоз. Кто-то нормально не ест уже достаточно давно. Сугуру не спрашивает о том, как прошла операция, как и не ищет слов утешения. У таких как Сукуна свое кладбище. Горькая пилюля от комплекса бога, что недавно показывал студентам, что чужое сердце можно буквально взять в руки. Результат чужих трудов лежит с раскрытой грудной клеткой. Результат борьбы и человек, который не сдавался до последнего — сидит на его месте и молча смотрит в пустоту. Сатору в первый раз сорвался в истерику. Не смог сообщить ничего родственникам, потому что смеялся, как сумасшедший. Улыбка всегда была его лучшей маской. Змея перед ним не капает ядом. Собака перед ним не лает с пеной у пасти. Его нельзя было класть на операционный стол, — это говорить? Это не твоя вина, ты знаешь, шанс был мизерный, — он услышит это? Шапочка отправляется на стол, а волосы рассыпаются из хилого пучка по плечам водопадом. У Рёмена тонкая линия губ, злость, что волком жрет его самого изнутри, и сжатые до белизны кулаки. /я не утешу. и не научу с этим жить/ /я не тот, к кому ты должен идти сейчас./ /рёмен…/ Руки осторожно ложатся на чужие горячие плечи, а Сукуна утыкается ему головой в живот, он не расслабляется, напряжение все еще вибрирует в каждом его действии. Но он ищет тепла и доказательств того, что жизнь продолжается. Это Сугуру и вправду может ему дать. // Тогда это кажется единичным эпизодом… просто мазок на холсте, пара строчек в истории болезни. Было и прошло, вылечили антибиотиками, прописали пробиотики и отправили домой. Больше такого не повторится. // С Сукуной оказывается, как с малярией. Случаи повторного инфецирования неизбежны в некоторых регионах. Он обосновывается сначала в морге по вечерам, лениво гоняя крепкий кофе под шутки, разрезает между ними плотный вакуум недосказанности, а потом ловко и как-то подозрительно споро орудует швейной иглой. Гето обнаруживает себя неприлично близко, почти сшитым с ним воедино, когда позволяет горячим рукам забраться под форму после тяжелой смены. // В сухих строках отчета указано только «варикозное расширение вен пищевода, вызванное циррозом». За этим не стоит истории врачебной ошибки, но стоит лицо бледного перепуганного ординатора, которому от души харкнули потоком крови в лицо. Нет отвратительного звука заполнения легких жидкостью. Нет хрипов… За этим стоят быстрые умелые руки Сукуны, что старались остановить этот нескончаемый фонтан, как из фильмов ужасов с помощью зонда Блэкмора. Только шутка вот в чем, желтые кожные покровы, классический случай из учебника, слабое сердце, цирроз, что уничтожал пациента с каждой секундой, помноженный на огромную потерю крови. Кровотечение останавливается всегда. Просто причины у этого могут быть абсолютно разные. В морге пахнет антисептиком и тяжелым табачным дымом, что просачивается сквозь неплотно прикрытые двери. Курилка существует, как шутка, да и Рёмену не помешало бы выйти на улицу. Гето с тяжелым вздохом меняет перчатки, маску и подтверждает в документации, что вины врача в произошедшем нет. Нет хирурга, который бы не боролся за жизнь до последнего. /шутка с бешеной псиной, что выгрызает шанс на спасение зубами, помните? / /А Рё он же… классический такой пример врача? Тот, кого комиссия вуза взяла на место, выбрав из десяти человек, жаждущих занять его. Выносливый отличник, с железными яйцами, волей к победе и двумя грамотами. Разряд по плаванию и что-то связанное с тхэквондо. Таких любят, даже грант выдают за выдающиеся способности/ Нет вины Сукуны, нет вины перепуганного ординатора, что тут же позвал на помощь опытного коллегу, нет… Сугуру мог бы продолжать дольше, но не хочет. Свинцовая тяжесть давит на плечи, работать со смертью проще. Она — очаровательная лживая подруга, что умиротворенно показывает где ты накосячил и где не услышал крик о помощи в собственном организме. Смерть не романтична, скорее… прагматично рациональна, позволяет рассмотреть все под микроскопом. Он думает взять на гистологию чужую печень, небольшой участок. Получится довольно показательное стекло. Как выглядит ткань, как меняется цвет в отличие от здорового препарата. Если не рационализировать чужой летальный исход, то поедешь кукушкой через полгода такой работы. Сугуру же планирует работать на этом месте, пока способен подтверждать лицензию на медицинского работника каждые пять лет. Что-то до глубокой старости. В общем и целом. // Он цепляет чужую хирургичку кончиком пальцев, кровавый шедевр абстракционизма едва ли высох. Под ладонями подрагивающие мышцы живота, видна аккуратная дорожка рыжих завитков от пупка, что ныряет под резинку брюк. Сугуру тянет робу вверх, вынуждая поднять руки. Прослеживается дорожка вен под бледностью кожи, веснушки, что сохранились после отпуска (как не уходил, сразу за станок, операция на четыре часа, осложнение, нелепый ассистент, чей узел развязался, а дальше… да не важно. Важно, что все хорошо закончилось, без подарков «от нашего стола, к вашему».) В ворохе медных волос видны бурые осколки напоминания произошедшего. — Тебе бы в душ, — верх от костюма летит на пол, а Рёмен, кажется, впервые смотрит на него по-настоящему, будто только сообразил, что из морга они переместились на этаж выше и сейчас стоят тесно-тесно, у безликих шкафчиков с личными вещами. — Не терпится меня раздеть, Харон? — Так я уже в процессе, — большие пальцы рук оттягивают полоску темно синего убожества не по размеру и тянут вниз. Сугуру оседает в чужих ногах и вскидывает голову, ища все тот же осмысленный взгляд. Не отворачивайся от меня, не закрывайся. — Что с ординатором? — Правда хочешь поговорить о нем, когда сидишь передо мной в такой позе? — смех, привычные мазки мрачного веселья. Сукуна будто говорит всем своим видом «не первый и не последний раз Аид, мы еще вернемся к этому». — Слышал, что какой-то добрый доктор вызвал мальчику такси и отправил домой, перед этим налив. — Понятия не имею, кто такой непрофессионал, — очередной грустный смешок. Рёмен перешагивает через изгвазданные брюки, что озером осели на кафель пола и кроксы, которые пережили вторую мировую еще у его деда, если судить по пятнам от биологических жидкостей на них. — Вспаивать ординатора виски. Это больше про горил… Дверь раздевалки с оглушительным треском врезается ручкой в ближайшуй стенку, являя на пороге второго самого беспардонного и бессовестного человека с синдромом бога во всей больнице. Посттравматическое снятие стресса через секс отменяется через три, два, од… — Не помешал? Судя по растягивающимся в язвительно-ядовитой ухмылке губам Рёмена, упражнения в остроумии начнутся с секунды на секунду. — О нет, что ты, присоединяйся. Будешь у нас с Аидом третьим. Только, чур, ты снизу. // Справедливости ради, Сугуру никогда не понимал откуда у большинства слухов в больнице растут ноги. Местные сказки рождались в основном от пациентов, из сплетен между медсестрами и анестезистками. Они пускали корни метастаз в больничную систему и под конец обрастали такими воистину космическими подробностями, от которых хотелось нервно смеяться и крутить пальцем у виска. Такую фантасмагорию концентрированного безумия Сугуру в последний раз наблюдал, ну… В психбольнице. На практике. К слову о последнем. — А слышали, — молодняк из травматологии, все еще не зашуганные аурой Фушигуро, перекидываются сигаретками по-цыгански и подставляют лица полные энтузиазма холодному осеннему солнцу. — По отделению хирургии шастает, какой-то шизик. Гето, если что, вклиниваться не собирается. Он тут исключительно для того, чтобы выкурить свою несчастную долю никотина. Подслушанные байки — просто мелочи. — Который с ножа кровь слизывает во время операций, а его анeстeзиолог почками на черном рынке торгует? Милый, этой байке миллион лет в обед. Придумайте что-то новое. /хотя, что-то новое выдумал Тору, там фигурировал сам Гето и кровь девственниц разлитая по полу морга/ Кто-то отмахивается, шепотки, смешки. Молодняк вытягивает длинные ноги на скамейке. — Нет же, тот оказался нормальным, — он Сукуне так и передаст, теряет хватку, раз его в нормисы записывать стали. Мешанина вскриков и мата. — Ну у него волосы еще белые! К нему ординаторов скоро направят, троих, Нанами-сан об этом говорил. Действительно не пуганные. Вопрос другой. А в курсе ли Сатору, что у него заведутся три пиписьки, что будут галчатами смотреть ему в рот и хавать каждое слово? Сугуру сомневается. Он разминает шею и тушит бычок об урну. — Да он не врач вообще, — как бы между делом, делится бусинами слов он. Внимательные блестящие глазки сплетников устремляются на него. — Халат спер из неврологии, до этого в психиатрической через дорогу лежал. Мы не выгоняем. Жалко как-то, он за столько лет прижился. Да и безвредный, только по весне скальпелем размахивает. А ординаторы, это к Рёмен-сану. Плотная тишина мешается с сизым паром табака, а Сугуру закручивает волосы в привычный пучок. Если что, это Годжо за байку о маньяке серийнике из склепа. И за кровь девственниц на полу морга. // — Знаешь поговорку, что рыба начинает гнить с головы? — А человек с низа живота, потому что в кишечнике под три килограмма бактерий, — Сатору виснет на его плечах с любопытством пятилетки заглядываясь на легкие старика. — Вот их бы в банку. — В формалин и показывать всей курилке? — Неа, — щелкает пальцами бог хирургии. Самопровозглашенный, но это такие мелочи, кто вообще проверяет. — Но про курилку верно, мне хочется их как достопримечательность поставить. Или мне в кабинет. Буду иногда сливать формальдегид и говорить, что… — Говорить своим трем ординаторам? — елейно уточняет Сугуру, доставая кишечник и отправляя его на весы. Судя по образовавшемуся молчанию, об ординаторах Сатору впервые слышит исключительно от него, а не от Нанами. Что ж. С днём сюрпризов. — Какие такие ординаторы, детка? // С хирургами невозможно построить отношения, вещала бабуля и ее три развода, два из которых были с хирургами. И не важно, что она полжизни проработала сестрой анестезисткой в урологии, это сопутствующий фактор причинно-следсвенной связи, идет в анамнез, как диагноз. Так вот. О комплексе бога и женитьбе на работе, она всегда кратко поясняла, что партнер всегда будет месте на третьем. Работа, призвание, а ты где-то между канюлей в мочевом пузыре и фактом того, что дома должен кто-то ждать. По всем законам логики, они с Персефоной со скальпелем должны были разойтись через три месяца. Это как минимум. Как максимум полгода, это редкий случай, потому что рядом с такими либо смиряешься и перегораешь, либо… Уходишь сам. Уходить никто не собирался, это выяснилось, когда брат Рё напялил на него дурацкий свитер со сношающимися на фоне елок оленями, а руки самого Гето были по локоть в индейке, фаршируя ее сыром? Или сыр с зеленью они зашивали под кожу, а в индюшке были спелые яблоки? Сукуна с видом профессионала орудовал ниткой и иголкой, так ловко, что шва на этом произведении кулинарного операционного стола, не наблюдалось. — Хватит думать, жнец, — слова тяпнули за бок, а во дворе чужого дома взорвался первый залп салюта. Все было до одури нормальным и невероятно… мирным. Никакого пищащего пейджера, никаких возгласов о том, что корабль под названием больница в огне. — И прекрати фистить птичку, она не пациентка с новогодним шаром в вагине. /Ох, Рождество, чудесное время, когда подобное звучит, как стандартный вторник/ — Жнец после Аида звучит немного унизительно, не находишь? — лампа напротив подсвечивает огнем рыжие пряди. — Или я разжалован, пока не нахожусь в своих владениях? — Еще слово и деградируешь до диснеевской принцесски, — стежок, затяжка. Сукуна элегантно "перерезает" нить зубами. Под кожей праздничного ужина тонким слоем распределена мешанина из мягкого сыра и кинзы. — Не думай, а наслаждайся. И не каркай насчет вызовов. Гето проглатывает шампанское вместе со смехом, пока моет руки в глубокой раковине. Ближе к полуночи поступает срочный вызов с двенадцатью ножевыми. // — Коробку в холодильнике не трогать. Ноги гудят после ночной смены. Пришлось выискивать интерна, который решил проспать ночное дежурство, чтобы напомнить, что так-то космическая станция их больницы всегда в ночи ощущается объятой пламенем. И ему вот сейчас надо нестись в соседнюю палату, выяснять кто украл ручку от окна, а у кого электролиты находятся в такой глубокой жопе на фоне обезвоживания, что можно жечь свечи за упокой. Глаза как песком засыпало… надо вернуться домой, пнуть мелкого под жопу, посмотреть что там в холодильнике и чужом аккреде… Мысли вялотекущий пенопласт на озере недосыпа. — Это которая рядом с моим молоком? — блонди заинтересованно водит носом, хлопает густыми ресничками и сокрушается по утерянной свободе. Скандал в кабинете у главного закончился его некрасивым пинком под тощий зад и скулежом на плече у Фушигуро. Последний, правда не проникся горем, только как-то подозрительно хмыкнул и ушел в свое Сломанное королевство. — А что там? Если сладкое, то сам бог велел делиться! Ну кому сладкое, а кому… Любопытный же, гоняет шарик мысли в голове Сукуна. Все равно сунет свой нос. А потом будет верещать поновой. Ставка на двадцать минут воя про антисанитарию. К сожалению, не проблемы самого Рёмена. Он эти почки потом и кровью можно сказать выторговал. Дело десятое, урология его любит, поэтому за милую душу и не такое может передать. А эти ткани, да на показ, да в грамотные руки. Грамотные руки второй день воюют с вредным эпидемиологом. Малышка из головного сношает Аиду мозг в неприличных позах, что-то там было про пепельницу в кабинете и кофе. Кажется, еще мелькало слово «пневмония». В общем, набор страшного скандала от того, кто считает, что знает свою работу после универа лучше, чем тот, кто проработал в Царстве мертвых всю жизнь. /Надо бы не в общей, конечно, такие подарки хранить. А себе прикупить в скворечник мини холодильник. и туда прятать находки хирургического разлива. все как по зака…/ — Это что? Почки того деда, которого курировал я в позапрошлом году?! Курировать то он может и курировал, только этот дед спал на помойках и жрал консервные банки, в прикол. Года два назад угодил с бронхитом и циститом в их дурдом, а потом благополучно выписался. Да. Точно. Рыбка его курировал. — Неловко-то как, — без капли сожаления, аккуратно вставляя ноги в кроксы, тянет собственный голос. — Только не плачь, блонди. — О нет, — миролюбиво давит самую ангельскую улыбку Сатору. — Я просто возьму и вырежу у тебя что-то. Тоже, мне на память. Диван в ординатоской не желает выпускать из своего плена. Но ощущения зловредной ауры неприятно давит… Лёгкий душок грядущей перепалки. — Яиц-то хватит? — полуоборачиваясь хмыкает Рёмен. Скальпель, зажатый в чужих пальцах, выглядит, как сраный аргумент. // К байке про психа прибавилась история, про то, что в кабинете одного из хирургов висит небольшой пучок рыжих волос… вместо оберега. Так сказать, счастливая кроличья лапка на удачу. Через неделю опухоль сплетни обросла каркасом и нечеткими краями в духе: там висит снятый с трупа врага по отделению скальп. Хотите проверить? // Трио невдупленышей образовалось тремя прыщами на теле больницы к середине месяца. Не то чтобы Сукуна прикидывался великим глухо-слепо-немым, но горячую картошку ввиде галчат он аккуратно делегировал на рыбу. Ему с детьми явно будет о чем поговорить. Если так подумать, с сопляком он даже на одной ступени развития временами. Неожиданностью становится рыжая, что затесалась меж чужих широких плеч и грустные глазки. Последний видать приложил все силы мира, чтобы не оказаться у отца под боком. И вообще… Игнорировал факт существование травматологии только в путь. Похвальное умение прикидываться табуреткой там где это надо. Сукуна почти аплодирует. — Скальпель с пола в операционной не поднимать, объясняю для всех. И не надо закатывать глаза, Мегуми, я все вижу! Судя по взгляду, лучше бы блонди видел дальше собственного эго, но это уже раздел фантастики. // Аид подкрадывается со спины, обнимает кольцом рук, пряча лицо где-то в области шеи Рёмена, ведет носом по коже и на мгновение прижимается теплом губ в угол челюсти. Ладони смыкаются на талии, Сукуна чувствует, как он игриво цепляет край робы, почти на грани, еще немного и шаловливые пальцы окажутся прижатыми к животу. Танцующие прикосновения. — Если продолжишь в таком духе, — не сводя взгляда с галчат, что носятся след в след за придурком. — То я зажму тебя прямо у поста медсестры. И устроим ей онлифанс в реал лайф. — Думаю, Сёко не обрадуется такой перспективе, — прикусывая мочку уха, негромко мурлычет слова жнец. Он отступает назад, выпуская из собственного плена. Довольный, наконец выспавшийся. Волосы даже не собраны в привычный пучок, лишь рассыпаны тяжелыми прядями по плечам и спине. Он напоминает лисицу, кицунэ из сказок, что читают на ночь детям. — Тем более, подобным на каждом углу уже занимается другая парочка. Не могу отбирать у Сатору его пальмовую ветвь за занятие сексом в местах для этого не предназначенных. Он заправляет прядь за ухо, обнажая новое кольцо туннелей. — Избавь меня от подро… — Да почему я в родильное?! — отчаянный крик звучит сигналом, что грустные глазки надо спасать. Сугуру проглатывает сухой смешок и осторожно разворачивается на мысках. Судя по сдерживаемому смеху и хитрому блеску в глазах, одному из котят в скором времени разрешат прятаться в морге. Не то чтобы кто-то был против. // Бандана на нем настолько уродская, что шапочки в бассейн меркнут на ее фоне. Сукуна печально разглядывает убожество на башке сопляка, легче не становится. Розовые, только недавно покрашенные в салоне волосы, полностью спрятаны под дохлым сусликом медицинской формы. Модного приговора на эту хрень нет. — Сомневаюсь, что ты напялил ее по собственному желанию, — опуская глаза в карту пациента, сухо роняет Рёмен. Он знает, что на звание дяди года претендовать может навряд ли, но… пиздюк выглядит подозрительно грустным. Юджи забирается с ногами на его табурет, тот натужно скрипит под этой горой мышц, но упорно на разваливается. — Нанами-сан сказал, что мой цвет волос не профессионален и не дает пациентам понять, что я не панк с улицы, а серьезный работник в сфере медицины, — скороговоркой просвящает его мелочь. Грустно плещется обида в коньячных глазках. — Сказал перекраситься, как можно скорее. Сукуна смотрит вдаль. Окна нет, а хотелось бы сказать, что оно охуенное. Припоминать Кенто кем он был в свои двадцать с небольшим и как себя вел, Рёмен благородно не будет. И нет, это не потому что он боится, что мстительный канцелярщик приклеит на его кабинет табличку и вся больница наконец выяснит зону его обитания, нет… Но за пацана грызет волчара обиды. — Давай так, — цокая языком и хлопая себя по карману, хмыкает Сукуна. — Ты повремени с перекрасом, а я уж договорюсь с ним. На своем змеино-сучном, но в больнице другими языками не владеют. // Синие гляделки смотрят на него так, будто впервые видят. Блонди трижды отрывается от чужой истории болезни, прежде, чем скукурузить недовольную мину и тыкнуть перстом обвинения: — Мне теперь никто не поверит, что прядь волос была срезана с тебя. Перекрашивайся в рыжий обратно и подтверди, как мужчина, что в тебе нет ни стыда, ни совести! Висящий над входной дверью амулет из волос Сукуны, кажется потрясающим дополнением в аляповатый кабинет Сатору. Где-то между лего со Звездой смерти на рабочем столе и тремя фикусами из кардиологии. Честно спизженными, мелочи жизни. — Тебе надо, ты и перекрашивай эту несчастную прядь. Могу даже дать номер краски, — показывая зубы, довольно резюмирует Рёмен. — Не знаешь где сейчас Нанами? — Кенто-кун? — тут же переключается Годжо. — На собрании инвесторов, в переговорной, это часа на д… Дальше дослушивать нет смысла. Сукуна выскальзывает в приоткрытую дверь и неспешным шагом победителя напрявляется в сторону четвертого этажа. Надо прогуляться близ прозрачных стен переговорки. Парочку другую раз. Показать как там розовая краска влияет на профессионализм и восприятие. // Интересно, он в ординаторстве был таким же долбоклюем со сказочным умением проебаться в месте, где это физически невозможно сделать. С одной стороны, он очень хочет поаплодировать пациенту, которого вели на гастроскопию по внутренним подвалам больницы, и он вовремя не сказал сопляку где нужно свернуть. С другой стороны… — Юджи, блять. Тот смотрит виноватой псиной, разве что ушей и хвоста не хватает. Типа, одзи, не ругайся, мы ж нашли выход. Ну да. Спустя полчаса, когда на ушах стояла половина отделения, а на телефон маленького не одаренного мозгом ординатора, никто не мог дозвониться. — Голова дана тебе, чтобы жрать белок и добирать мышечную массу. Вообще, какого хуя он возится с галчатами блонди? Первый угулял по катакомбам. Вторая проебала пациентов на ровном месте. Рыжая глядит на него более воинственно, чем может смотреть маленькая скандальная девица чуть за двадцать. Руки скрещены на груди, взгляд метает гром и молнии. Лучше б она этим видком останавливала двух уникумов из неврологии. Потерять одного пациента по пути до корпуса, пока второй заговаривает зубы. Нет, правда, как это происходит и по какой причине? Всленная будто решает подбрасывать мелкотне абсурд на абсурде проверяя на стрессоустойчивость. — Ну чо, надзиратель Шоушенка. Нашла своего Эдди Дюфрейна? Нобара явно шутку не ценит, лишь закатывает глаза: — Он бегал за пивом. — Что прости? Она набирает в грудь побольше воздуха, прежде чем поделиться вершиной человеческой тупости. Нечто сродни: заблудиться на ровном месте. Один из пациентов отвлекал, второй мирно прошел охрану, сбегал через дорогу за соджу и закусками, и вернулся спустя два часа как ни в чем не бывало. На какую процедуру там надо было? Да без разницы. Главное что два деда на приколе разжились горячительным. Нет правда, во времена, когда Рёмен только начинал свою врачебную деятельность себя люди так отбито не вели. Правда, миллион лет назад он видел, как подкупали медсестер из наркологии, которые передавали шприцы и алкоголь, а еще слышал историю о том, как алкоголику за отдельные начисления делали клизму чем-то спиртным. Уровень находчивости и предприимчивости, просто класс. Сукуна прячет улыбку в ладонях и качает головой. Господи блять. — А где третьего поросенка потеряли? Ниф-Ниф с Наф-Нафом играют в молчаливую версию диалога гляделками. Грустные глазки решил, что самый умный и время съебаться, пока с ним не произошла хуйня пострашнее? Пусть не беспокоится, Рёмен может оставить мальчика на ночное дежурство. А там и посмотрит, как пацан переживет пиздец, что происходит под полной луной. — Отмывается от крови и околоплодных вод, — на голубом глазу вякает сопляк. Нет, резонно, и при учете места куда его отправили, даже звучит закономерно, но кажется, он слышит нечто подобное уже третью неделю. — Где на этот раз ему посчастливилось… — В лифте, — пряча смешок, роняет Кугисаки. Вот уж воистину, кто проклят и кому в гинекологию не стоит соваться. // Гето-сан осторожно прикрывает рот рукой и кивает в сторону каталок. — Если что, крайняя продезинфецированна и отмыта, и белая простыня на ней новая. Не сказать, что он дал понять с первого дня, что от самодурства Годжо-сана можно прятаться у него, но через пару недель это стало до смешного очевидно. Бежать под халат к отцу и прятаться в травматологии? С вероятностью в девяносто процентов тот вручит в руки швабру и отправит прибирать за пацаном, у которого кровь из носа пошла фонтаном или за дедом в деменции, что случайно забрел на проклятую территорию корпуса травматологии и изгваздал там пол собственными фекалиями. Фушигуро накрывается простыней с головой не желая видеть, слышать или пересекаться хотя бы с одной беременной женщиной. Он будто проклят, проклят оказывать на родах в воде, проклят застрять в лифте с роженицей и да… смотреть на кесарево его тоже отправляли. Годжо ехидно уточнял что-то по поводу надреза и техники. В общем… За последний месяц Мегуми оказывался обрызган околоплодными водами столько раз, сколько не предполагал за всю свою жизнь. Гето-сан вежливо пару раз забирал его, мол, мне как ассистента. Со своей спокойной и уверенной аурой, он иногда тыкал под бок и с видом: я расскажу тебе секретик, — разрешал болтаться без дела или спокойно позаполнять карты в его кабинете. Или как сейчас. Лежи. Не отсвечивай. Только не двигайся. И можешь поспать. Аромат чая с чабрецом мешается с гнилостным ароматом разложения, и все это помножено на едкий запах хлорки и каких-то моющих средств. Иногда тут, как и в других кабинетах по утрам, стоит плотный, тяжелый шлейф УФ-излучения. Легкая прохлада пробирает до костей, а после накатывающей злости, хочется провалиться в сон и проспать как минимум часа два. Он готовится к внутренним экзаменам и тестированию, в этом году прибавилось около тысячи вопросов и их тоже нужно заучивать. Быстрый, тяжелый шаг по лестнице вниз, напоминает шаги наставника. Фушигуро внутренне сжимается, готовясь к худшему, когда… — Надеюсь ад сегодня работает по расписанию. Эта натянутая улыбка в голосе, буквально слышно, что можно чуть надавить и уверенный образ осыпется, оставив снаружи только усталую маску. Шорох одежд и влажный звук поцелуя. Явно не то, что ожидаешь услышать посреди рабочего дня, да еще и… здесь. Мегуми зажмуривается и дышит едва едва, будто от этого его торчащие из-под ткани ноги станут менее заметными. Все, что получается уловить мешанина осколков быстрых выдохов и шепот по коже. Он не видит, но (да и слышать по хорошему не должен), как Гето-сан что-то произносит, а Рёмен-са… Сукуна разочарованно гудит обрывки ругательств. Ну все. Это точно конец. Зашкирку и из морга на выход. Плечи сжимаются, а внутри все замирает. Чужое вкрадчивое покашливание раздается почти у самого уха. — Не хочу расстраивать, грустные глазки, — Рёмен-сан стучит пальцем по мыску кроксов. — Но прячешься ты хуево. — Пока меня нашли вы, а не старик или Годжо-сан, это не самая большая проблема. Ткань простыни с него сдергивают абсолютно хамским способом. Получается только поморщиться от яркого света, прежде чем его уверенным жестом тянут за халат куда-то вверх. — Предлагаю незабываемое хирургическое рандеву, — с довольным видом сообщает он. — Ты — составляешь мне компанию в операционной, весело тыкая факи своему опекуну и учителю, пока я пизжу на тему геморроидальных узлов. — Романтика до жопы, — продолжая попивать чай, мурлычет Гето-сан откуда-то сбоку. За чужими плечами его почти не видно. — Зовешь в такое приключение только ординаторов? — Боюсь, что ты, Харон, будешь для пациента наравне с ангелом смерти. Так что не сегодня, — их флирт тонкая грань шуток, фола и чего-то глубокого, что уловить не выходит. Мегуми растерянно хлопает глазами. — Давай, щеночек. Да или нет? Не шутка? Серьезно? — Руку. Ногу. Я весь ваш. Гето-сан со смехом ставит чайную чашку с глухим стуком о стол. // — Вернись сюда и дерись, как мужчина! Мегуми оборачивается слишком поздно. Ну, приблизительно в тот момент, когда его горе-наставник, решает, что самое время использовать его вместо щита перед Рёмен-саном. Цепкие сильные пальцы сжимают плечи, а Сатору-сенсей упирается лбом между фушигуровых лопаток. — Вы уверены, что хотели спрятаться именно за моей спиной? — вежливо интересуется он. Если достаточно долго вариться в мешанине медицинского абсурда, рано или поздно начинаешь вести светские беседы там, где раньше бы покрутил пальцем у виска. — До травматологии далеко, а тебя этот ирод не тронет, — скороговоркой сознается он, а потом выныривает из-за плеча и кричит. По ощущениям прямо в ухо Мегуми. — Ну не зря же я его на операцию отправил! Судя по выражению лица Рёмен-сана, он такого мнения предерживался на пятьдесят процентов, а еще его не очень волновала преграда ввиде зиготы медработника, что прикрывала своей твинковатой фигурой создателя бед на ровном месте. — Рыбка, — о, Годжо-сану пиздец. — Выйди из-за спины ребенка, никто тут спасать тебя не собирается. Фушигуро всем видом подавал сигналы, что в заложниках он тут не по своей воле, но судя по всему, Сукуне, как и всем окружающим, кто наблюдал эту картину посреди холла больницы, было глубоко параллельно, что он в этой драме третий лишний. Попытка сделать шаг назад и прекратить быть жертвой венчается ровно нулевым успехом, Годжо-сан в своих паучьих пальцах держит его чересчур крепко. Взгляд устремляется в потолок с молчаливым посылом, за что ему все это. Потолок предсказуемо молчит, связь с космосом и Богом в стенах больницы потрясающе дерьмовая. — Годжо-сан… — Да, Годжо-сан, — Сукуна кошачьей поступью приближается все ближе и время делать ноги стремительно скатывается к нулю. — Давай, отпускай грустные глазки и отвечай за собственные косяки. — Там нет косяка! — тут же крысится Сатору, вновь показывая голову из-за фушигурового плеча. Кугисаки в конце коридора вопросительно машет историей болезни и, видимо, решает насколько Мегуми необходимо вмешательство извне. Поможет тут только бог. Но как было сказано ранее… В данной ситуации им и не пахнет. — Показание на операцию было? Было. Проблема найдена? Найдена! Хватит бухтеть, как бабка из неврологии, и иди доебись до кого-нибудь другого. — Не раньше, чем отчекрыжу прядь твоих волос в компенсацию! Годжо-сан издает высокий пищащий звук. Нечто среднее в диапазоне от «псих ненормальный» до «как смеешь шугать меня моими же методами?». Может и не стоит пренебрегать помощью Нобары. Мегуми оборачивается в сторону боевой подруги по несчастью, ровно в то время, как на горизонте маячит бог. К сожалению не Иисус, но Аид его в данном случае тоже устроит. — Добрый день, Гето-сан, — довольно громко здоровается Фушигуро и сигнал о помощи, о неужели, доходит до нужных ушей. В фиалковых глазах мелькает что-то сродни вековой усталости, стоит ему увидеть развернувшуюся картину. Из очевидных плюсов? Годжо-сан решает, что легче прятаться за спиной лучшего друга, чем прикрываться ординатором, так что быстрый рывок от одной спасательной локации к другой, происходит со скоростью света и скандал разгорается по-новой. Гето-сан устало закатывает глаза до соседней провинции. Простите, но не компетенция Мегуми разбираться с двумя великовозрастными клоунами. — Думаешь, — осторожно интересуется Юджи, выглядывая откуда-то из-за поста медсестры. — Мы станем такими же? Нобара с шумом кладет толстую историю болезни по правый локоть от Фушигуро и задумчиво созерцает пламя цирка. — Нет, — рубит с плеча Мегуми, шурша листами чужой карты. — Мы адекватнее. // — Если пришел ныть, что панкушка отхуячил тебе клок волос, то сочувствия не будет, — Тоджи смотрит на побитую псину в дверях кабинета. Барби несуразно расстроенный, с подпорченной прической и кислой миной, поджимает губы и хлопает дверью так, что стекла трещат. — Могу усадить на коленки и дать пососать конфетку. — Извини, но сегодня без вечного леденца, — Годжо на колени лезет и вправду, протискивается в узкий промежуток между столом и самим Фушигуро, мастится, устраиваясь жопой поудобнее и наконец расслабляется (кажись для виду), краем глаза смотря в уродливую вязь записей. — Как грубо, — ладонь стискивает чужую ляжку. — А я думал, что рот у тебя всегда рабочий. — Не сегодня, прием закрыт. Если б был закрыт, сюда не приперся. Тоджи толкается бедрами вперед, проезжается полувставшим членом меж чужих ягодиц, оценивая реакцию. С куколкой всегда так. Стоит ему замаячить, такому нескладному и болтливому, на горизонте, по ощущениям, Тоджи как виа-гру вкатывают по венам. Тонкая кожа на шее заметно краснеет, а Барби пыхтит, откидываясь затылком на плечо Фушигуро. Рассеяно смотрит в пустоту прежде чем выдать философское: — Я же хороший врач? Вопрос с подковыркой, на подумать и не к Тоджи. Это на этаж ниже, чертила из ада ответит на него лучше. Ладонь забирается в чужие штаны. — Лучше некоторых точно, кукла, — чувства это не про работу тут. Рука давит, щупает вялый агрегат сквозь новомодные хипсы. — А в этом шапито точно один из лучших. И та хуйня с операцией не должна засорять твою красивенькую головушку. Годжо сводит ноги, вздыхает так, будто на плечи ему свалилось если не небо, то бетонная плита точно. Ладно, ясно, сегодня без дрочь контента. — Барби? Тот сверкает синими фарами, те позорно на мокром месте. Фушигуро вытаскивает руку из саторовых штанов и хлопает по ноге. — Не трахай себя в мозг. Тебе не идет. — Потому что для того, чтобы трахать мозг, его надо хотя бы иметь? — шмыгая носом иронично интересуется он. И это тоже. Но мозг у куколки что надо. Тоджи сгребает Годжо, такого несуразного, длинного и верещащего, в охапку, чуть прикусывая за шею. Поцелуи — это как-то сопливо. А вот потискать, заземлить… Тут не сложно. Барби погрузится чуток, а потом отпустит и будет валяться на диване в углу, как порезаная липома. — Куда языком лезешь?! Стой! — Сатору отбрыкивается для виду, пока сам же и обхватывает голову Фушигуро ладонями, теснит к себе и позволяет скопившемуся напряжению выплеснуться в дурацкой мышиной возне. Барби валится на стол, раскрасневшийся, все еще со слезящимися глазами, но кажется… чуть менее разочарованный в себе, чем раньше. // Тоджи иногда на волнах рефлексии позволяет себе поразмышлять, как он докатился до жизни такой. Волны настигали некстати в промежутках между альтернативно одаренными калеками на голову и на другие части тела. Иногда в самые неожиданные моменты. К примеру сейчас. Тело в пальто у ворот не подавало признаков жизни, источало зловонное амбре и имело все шансы и критерии оказаться трупом. Труп на территории больницы а) не весело, б) юридическая волокита. Поэтому проблему надо решать. Отнести мертвяка в место для этого предназначенное. Злая вьюга завывает с утроенной силой, а ночное дежурство неспешными волнами перетекает в фарс. В общем, иногда Фушигуро задумывается, как умудрился застрять между Барби хирургического разлива и бомжем на улице. // Труп, как выяснилось уже на пути в царствование формалина и кислой рожи принцесски, далеко не труп. И не только источает запах недельно неубираемого кошачьего лотка, так еще хуево дерется и очень громко вопит. По причине того, что оттаял и оказался в тепле или по другой? Ну мало ли там, блохи замучили. Вши. — Живой! Живой я! Печень вырезать не дам! — Нужна мне твоя печень, — склеры, конечно не цвета ранних «Симпсонов», но месяцочка через два грозят таковыми стать. — Такую срань даже не продашь. Из-за дверей морга показывается заспанная и недоумевающая рожа дружки Сукуны. — Плачу тысячу, и ты уносишь его в приемный покой, — злобно шипит змея подколодная, раздувая ноздри как воинственная дворовая кошка. — Брысь отсюда, здесь холодно и не водится… — А теперь будут водиться и вши, и люди без определенного места жительства. Бомж на руках Фушигуро отчаянно крякает, ища поддержки в неспешно закипающем Гето. Прости, Рапунцель, такого конечно и в приемку можно было бы, но очухался он от летаргического сна чересчур поздно. Пинок ноги раскрывает двери мрачного царства государства. Крики бородатого амбасадора запахов помойки, разносятся эхом по всему подвалу. Прости мужик, но отчаянные времена, равно отчаянные меры. /тем более в приемном на ночное дежурство сейчас выкинут исключительно молодняк, который вряд ли оценит столько роскошную проблему в три ночи/ Кулак бородача смачно заезжает по носу Тоджи. — Это карма, – философски мурлычет припизднутый с довольной лыбой. Бомж поднимает очередную волну скандала. // Короче. Он бы мог сказать, что к слухам о чудесном воскрешении человека прямоходящего, он не имеет никакого отношения, но какой в этом смысл, если Куколка полощит их третий день? — Надо было его в кабинет эпидемиологу, — выкуривая очередную сижку за час, тянет панкушка. Розовый почти смылся с рыжего, оставив в волосах грязь. — Вот и показали бы контаминацию наглядно. Уголки губ болят, а на идиотское и громогласное «ха-ха» все равно пробивает. // О гигиене и больничной антисанитарии с грязными, условно чистыми и стерильными зонами, можно было раскатать не один толмуд. Тоджи так-то эксперт своего рода в делах грязных, поэтому где трахаться в больничке можно, а где нет, может рассказать хоть в два ночи, если разбудите его, конечно. Трахаться с Барби в собственном кабинете? Да за милую душу. Ординаторская, раздевалка и общая душевая, все туда же. Вип-палаты скучны. А вот… — Я не буду дрочить… тебе в перевязочной, — облизывая сухие губы и зажмуривая глазки, дергается припечатанный к стенке Сатору. Он вообще, под конец второго дня дежурства, обычно нервный, ворчливый и капризный, как дите малое. А еще настойчивый до ласки и прилипчивый, особенно если сунуть руку ему в трусы и пару раз провести по стояку. Да даже на сухую. — Да ты что, — проводя мокрую дорожку языком вдоль ушной раковины, картинно сокрушается Фушигуро. — А мне кажется этим ты и займешься, Барби. С секунды на секунду. Кушетка жалобно скулит, стоит опрокинуть на нее шпалу. Резинка брюк у него достаточно низко съехала, видны выступившие на лобке вены и как топорщится ткань, натягивая хирургичку, словно палатку. — Давай, куколка, не выебывайся, облизнул ладошку и вперед заниматься рукоблудием, — ладно-ладно. — Ты мне, я тебе. Руки у тебя золотые, если верить пациентам, так что вперед и с песней. — Слюна такая себе смазка, — он капризно разваливается, как хуевый шов от ординатора, на всю кушетку и смотрит в потолок. Будто возбуждение его совсем не ебет, а яйца не гудят. — В кабинете узи есть гель, но… до него так долго идти. И я так устал. Он наигранно тяжело вздыхает, длинные крепкие ноги свешиваются с дермантинового обрыва. А обрыв, судя по ощущениям, сейчас будет у самого Тоджи. Ладонь ныряет между стройных бедер, до изумленного вскрика. Барби моргает своими очаровательными сонными гляделками и даже не отползает, да и куда ему блять. Сам себя разложил в нужном месте, сам себя в угол и загнал. Большой палец давит на мошошку сквозь тонкую ткань хирургички. Тоджи давит на серединный шов, лапает и тянет ткань вниз, вынуждая Сатору шмякнуться задницей на кушетку. — На живот. Быстро. — Тебе нужно, — приподнимаясь на локтях, играет на его останках нервов Годжо. — Ты и… блять! Трусы и штаны все летит нахуй, а ноги куколки оказываются закинутыми на плечи. — Последние слова? — Отсоси, потом проси? — длинные пальцы ерошат спутанные после ношения ублюдской шапочки, волосы. Барби за перспективу хорошего горлового сразу становится шелковым до безобразия. Растекается лужей, открывается, готовенький, весь из себя: вали да трахай. — Управишься за три минуты, сам сгоняю за гелем или смазкой. — Это ты то, — прижимаясь щекой к члену, низко гудит Тоджи. — И свою разнеженную задницу отсюда после оргазма оторвешь? Если так, то и двух минут хватит. Поток всех возмущений сгорает в веренице бессвязного мычания. Барби любитель заткнуть рот, когда понимает что застукать их как нехуй делать. Но ночью. И в перевязочной? Почти смешно. Довести куклу до пика, как два пальца, в его же дырку. Втянуть щеки, поласкать местечко уснования, насадиться ртом так, чтобы нос вперся в эпилированный лобок. Милая привычка, не терпит волос на себе нигде кроме дурной башки. Шумное дыхание, подрагивающие мышцы ног, попытка спустить их с плеч, что оканчивается утробным гулом и порцией невнятных мяуканий. Сатору на этой кушетке выворачивает до хруста. Пощекочи кончиком языка уздечку, сплюнь на головку… Тоджи удерживает его за тощую вертлявую задницу цепко, до синяков на утро и попыток, чтобы Сатору хоть секунду лежал на месте ровно. Чересчур сложно. Он картинно плывет, как только чувствует приближающийся оргазм, мелко вздрагивая и тянется одной рукой к лицу Фушигуро. Не то стараясь коснуться щеки, не то думает прижать голову к паху плотнее. Ну нет, Барби. Так дело не пойдет. Две минуты — это две минуты. Надо играть честно. Тоджи лижет свол быстро, по собачьи. Спускается губами ниже, обводя выпуклую венку и жмется к яичкам. Те тяжелые, приятно ложатся в ладонь. Последний толчок к краю. Согреть дыханием да взять в рот. Мокрый от слюны и предсемени член ложится на лицо, из чужого вечно пиздлявого не по делу рта вырывается хриплое: — Не так, я же сейчас… господи. Ладонь давит на низ впалого живота подгоняя к развязке. Терпеть вредно, Барби. Кому как не тебе знать об этом. Кончой Годжо пачкает ему часть челки и щеку. Тонкие ногти скребут по дермантину, а ляжки зажимают голову в железных тисках, пока под пальцами сокращаются мышцы внизу живота. Немного грязной игры, но… правилами не оговорено, так что кого вообще ебет. Фушигуро подбирает с пола смятые саторовы штаны и на спех приводит голову в порядок. — Ну так, — сыто облизываясь и продолжая тискать мошонку, хмыкает Тоджи. — Мнешься за гелем кабанчиком? Куколка обессиленно что-то ворчит, перехватывая собственные брюки из фушигуровых рук. // — Надеюсь, — осторожно подбирает слова Аид. — Там бенто торт. — Еще догадки? — Сукуна пальцем пододвигает контейнер ближе к Сугуру. — Не посмотришь, не узнаешь, ученик смерти. Гето окидывает его таким знакомым взглядом, где мешается молчаливый вопрос: за что мне все это? — и — надеюсь ты отправлял кусочки ткани, чем бы это ни было, на анализы. Не хочется разносить по моргу хоть какую-нибудь инфекцию. Или червяков. Бокал вина и стейк, прожарки медиум, были бы романтичнее, по мнению какого-нибудь Годжо Сатору, но когда в отношениях с тем, кто каждый вечер пьет кагор и танцует вино с теми, кто переплывает Стикс… романтика приобретает свои грани. — Могу хоть поинтересоваться, из какого отдела мой подарок? — барабаня пальцами по крышке, осторожно интересуется он. — Угадывать станет легче. — Нет, — Рёмен растекается по столу сытым котом, глядит в душу и борется с желанием протянуть ладонь через весь стол и коснуться завитушки смольно-черной пряди. И чуть подергать ее на себя. Ему нравится наблюдать за тем, как едва дрожат уголки чужих губ, и как лисица сдерживает смех, открывая контейнер и прикрывая рот рукой. — Я насколько понимаю, слово валентинка ты понял чересчур буквально? — по Харону видно, как вертятся шестеренки в голове, как он думает рассмотреть рубец от инфаркта поближе, как будет весь вечер изучать патологию. — Если хочешь вырезанную из картона жопу, то ее могу приложить в качестве записки, — фыркает Рёмен, доливая себе горячей воды в дрип-пакет. — Парень завещал свои органы в анатомический театр. Пришлось спиздеть, приукрасить, но… — Ты как благородный рыцарь, — медовые интонации мешаются с ароматом Эфиопии. — Урвал сердце для меня. — Руку могу предложить только свою, Плутон. Это все что есть. Взгляд Сугуру забирается куда-то под ребра, а собственное сердце болезненно восхищенно стонет, по каждому плавному действию и шагу Гето. Когда он выскальзывает из-за стола и льнет близко, кожа к коже, осыпая лицо веснушками поцелуев, прижимая к себе. В щеку, лоб, нос, подбородок, уголки губ, а потом наконец отпускает себя. Рот у него настойчивый, жадный, целует он так горячо и отчаянно, будто боится, что Рёмен просочится сквозь пальцы песками времени и стечет на пол забытым воспоминанием. Очаровательно живой, страстный. Цепкие пальцы зарываются в волосы, чуть тянут отросшие пряди. Каждый поцелуй, как глоток шампанского на пустой желудок. Сукуна чувствует себя позорно пьяным и возбуженным, когда Ундина отпускает его из плена своих губ. — Ты говорил, что… — клавиши на фортепиано, перезвон колокольчика, ноты, что складываются в сладкую мелодию. — Что твое новое кресло в кабинете раскладывается. Он обводит подушечками пальцев костяшки на правой руке Сукуны, вырисовывает ему одному известные узоры. Молчаливое: пригласи к себе. Молчаливое: тебе понравится. Молчаливое: запри двери и никто не помешает. Рёмен игриво подается вперед прищелкивая зубами, но ловит губами только прядь волос. В нос бьет аромат жасминового шампуня. Аид и вправду, будто из другого мира сошел. — Вдвоем будет тесновато, — кружево задумчивости. Сугуру рыбкой уплывает от него обратно к контейнеру. — Кому-то придется сесть сверху, для общего удобства. Дверца холодильника приоткрывается, а жнец устраивает подарок на полке рядом с молоком и чьей-то печенью. — Ждешь от меня, что я как Сатору буду скидываться «на камень, ножницы, бумага», кто же из нас двоих это будет? Сукуна морщится, как от упоминания рыбьего жира, которым мать пичкала все детство. — Не упоминай блонди, а то еще явится на порог. А касательно «быть сверху», если хочешь, то… — Хочу, — просто отсекает накорню все Гето. — Хочу опрокинуть тебя на ближайшую горизонтальную поверхность, спустить эти штаны и оседлать тебя. Смотреть, как ты будешь пытаться поменяться местами и уложить меня на лопатки. Хочу чувствовать, как ты заполнишь меня до основания. Его тон даже не меняется. Он не соблазняет. Лишь констатирует факт, как именно это будет. Вспышка фотокамеры, полароидный снимок перед глазами, запах мускуса, и двух сплетенных на тесном раскладном кресле тел. Да. Нет. Может. Кто знает. Рёмен ведет плечами под халатом и манит пасынка смерти к себе пальцем.