shoujo rei

безветрие легло на кожу призрачными прикосновениями. светло-голубое небо без единого облачка, трава и листья, застывшие во времени — казалось, что мир окутала гробовая тишина. всё живое растаяло, как мороженое на солнце. «он любил мороженое» — намгю горько усмехнулся. мин-су, вообще, любил многое: попкорн с карамелью, неприятно липнущий к зубам. романтические дорамы, от которых сводило скулы. видео с щеночками — они, ранимые, глупые и неспособные на манипуляции, скулили на камеру, отчаянно привлекая к себе внимание. их любили, им умилялись, а в конце обязательно одаривали лаской. человеческая реальность была гораздо хуже: «кто же знал, что мин-су не притворялся?» — кровь, размазанная по рельсам, испортила счастливый конец, унесла две жизни и осела на собственных руках. — ты чёртов эгоист, — намгю почувствовал, как к глазам подступают слёзы. неправильные, как личная боль — они очень подходят под окружающий мир: светлый, но лишенный цвета. тëплый, но совсем не согревающий. и по-прежнему тихий: цикады безразлично застыли и больше не плакали с ним в унисон, размеренный стук колëс поезда не резал слух — он проносился мимо, терялся за линией горизонта и ледяной рукой прерывал своё существование. или это обман? фальшивое самоубийство и способ убежать от реальности. концепция времени ушла вместе с мин-су: теперь намгю чувствовал себя заложником железнодорожной станции, подавленного чувства вины и диссоциации. «он не виноват. кто угодно, но только не он» — правильно? не намгю толкнул мин-су под скоростной поезд. не он изо дня в день резал запястья утопающего. «если бы эти твари не распустили руки, ничего бы не случилось». подростки по-настоящему жестоки к тем, кто проявляет слабость или в чём-то от них отличается. мин-су — это комбо два в одном. женственное лицо, слабое тело, взгляд затравленной жертвы, так и кричащий «воспользуйтесь мной». ну, они это и сделали. «если бы бедняжка кричал, отбивался и кусал в ответ, а не замер от страха, по привычке закрыв глаза на происходящее, ничего бы не случилось». «четыре цветка на парте, жвачка в волосах, фальшивые записки и разорванная одежда — неужели это стоило жизни?» призрак в голове, как обычно, не ответил. молчание давило на виски мëртвым грузом: какого чëрта здесь всегда так тихо? чтобы не сойти с ума, намгю швырнул на землю первый предмет, попавшийся под руку. а потом отчаянно взвыл: «боже, почему именно оно». единственная вещь, оставшаяся в память о мин-су, разлетелась на части. парный брелок, подаренный им на семнадцатый день рождения, теперь покоился на тротуаре: улыбающаяся (теперь — как через кривые зеркала) собачка глядела с насмешкой: «какой же ты глупый». не ценил тишину, и теперь проклинаешь голос в собственной голове.

«чего же ты хочешь, гю?»

«разбить к чертовой матери второй брелок… ой, точно, он ведь был у тебя» железнодорожная станция ни капли не изменилась за прошедший год. намгю проходил мимо неё каждый день, молясь, что смерть мин-су — это какая-то шутка. печальная улыбка, редкий смех и нежные, словно ножи, руки существовали не только в памяти о прошедшем лете. он избегал механических путей, любуясь пустыми, как собственная жизнь, облаками — это единственное, на что сейчас хватало сил. но иногда, если одиночество оплетало руки призрачными путами, а процент алкоголя и наркотиков в крови превышал допустимое количество, ноги, отрекаясь от мозга, самостоятельно вели наполовину мёртвое тело к мин-су. к перепутью рельсов, расколовшему жизнь на «до» и «после» — туда, где намгю и место. пьяное сознание подкидывало много вариантов, о чём можно было поговорить с ушедшим другом, но все они сводились к: «эгоист, эгоист, эгоист!». если бы мин-су ответил на его чувства, всё было бы хорошо: «он любил всех, кроме намгю». к горлу подступила настоящая истерика: слабость пачкала кожу, обжигая щёки и кулаки, которые отчаянно тëрли глаза. бесполезно — «от этого никогда не отмыться». прошёл год, а келоидный рубец на сердце совсем не уменьшился. наоборот, набух в размере и, кажется, стал гноиться, как подкожный пузырь. хотелось его лопнуть, запачкав сожалением, смертью и виной всё, что попадёт под руку — в итоге пострадал только мин-су. намгю пытался выдавить из себя слова-извинения: «разве это не странно, разговаривать с призраком?»

«нет, всё в порядке вещей. ты занимаешься этим уже 365 дней».

лавка прогнулась под весом и болезненно скрипнула, но после станцию опять окутало молчание. беззвучные слёзы скатывались по лицу, и подросток больше не пытался их стереть: бесполезно. с момента, как мин-су бросил его прошёл ровно год. это совсем не та годовщина, на которую рассчитывал намгю: — какие же сволочи учатся с нами… со мной, да? издевательства — это порез на теле человечества, истекающий кровью. если надавить на кожу, он расползётся, постепенно открывая вид на жировую прослойку и мясо. внутренний мир, который должен быть скрыт от любопытных глаз, рвущих и режущих глубже, чем лезвия. намгю, как любящий человек, не хотел, чтобы мин-су обнажался перед кем-то, кроме него, и потому утягивал за собой на дно. обнимал до хруста в рёбрах, внушал комплексы, нежно прижимаясь губами к уху, дарил покупные, но полные символизма цветы… …которые и запустили этот механизм. нужно быть откровенным: «если бы намгю не поставил вазу на парту мин-су, намекая на самоубийство, ничего бы не произошло». он главная сволочь, стоящая на вершине иерархии, дробящей психику, сердце и эмоциональное состояние на части. распространять личную информацию, подстрекать одноклассников к насилию, писать записки с угрозами — что может быть более жестоким? наверно, только прижимать дрожащее тело к себе и, утирая слёзы, повторять слова-утешения. «я не дам тебя в обиду, мин-су» — ведь совсем скоро я обижу тебя самостоятельно. «всё наладится» — нужно всего-то полюбить меня. единственного человека в школе, кто терпит твои слёзы, отвечая на неблагодарное, потребительское отношение лаской. когда мин-су стоял на месте, замерев, как олень в свете фар, намгю делал 10 шагов навстречу. разливал эмоции и чувства по бокалам: полностью опустошая собственный, отдавая всё любимому человеку. до тех пор, пока стекло не треснуло, разлетевшись на осколки и впиваясь в чужую кожу. до крови, порезов и ссадин. он бы мог утешить мин-су, в который раз заклеивая раны. мог прикоснуться губами к коже рук, чувствуя металлический, как рельсовая сталь, вкус… если бы их чувства оказались взаимными.

***

— что это? — собственный голос сквозил отвращением, ревностью и холодом. палец ткнулся в шею друга, заставляя его сжаться от дискомфорта. что не так? ему больно? намгю уже без разницы: гротескное красное пятно, неумело спрятанное за косметикой. капилляры, лопнувшие на коже. всё говорило само за себя: мин-су выбрал другого человека. он робко опустил голову, смаргивая слёзы, подступающие к не менее красным глазам: — н-ничего. — врёшь, — ледяные пальцы обхватили чужое запястье. мин-су вскрикнул и дёрнулся, инстинктивно вырывая руку из хватки. какого чёрта? догадка бритвой полоснула сердце, когда из горла вырвался острый, не терпящий уклонения приказ, — покажи руки. — нет… — нет? «это был не вопрос». намгю грубо потянул мин-су на себя, так же резко закатывая его рукава. через мгновение глаза расширились от шока: уродливые чёрные синяки расползлись по коже, исполосованной шрамами. «кажется, свежими»: — ты издеваешься? «вместо того, чтобы попросить меня о помощи, ты…» — не смотри. «почему ты мне не доверяешь?» — в голове что-то перемкнуло. намгю не отдавал себе отчёт, когда выкрикивал жестокие и страшные вещи. какая разница, что красные глаза, обычно блестящие от эмоций, полностью потухли? по щекам скатывались слёзы, но мин-су уже ничего не чувствовал: «что бы не произошло, во всём виноват только ты» — верно. его лучший и единственный друг никогда не соврёт: следы на шее, грязная одежда, не менее грязное тело, испачканное синяками, потом и спермой — лежат на совести мин-су. — ты даже отпор дать не можешь, — сердце горит от сочувствия, но губы твердят об обратном. намгю любит мин-су, правда любит, больше, чем кто-либо, просто… да, завтра он определённо извинится. после того, как выбьет кое-кому зубы, чтобы преподать урок: «нельзя покушаться на чужое». всё будет как прежде: мин-су упадёт к нему в объятия, укладывая подбородок на плечо и, возможно, улыбнётся, — слабак. тебе хоть понравилось, а? «что за херню он несёт?» — хватит… — ты своему любовничку так же говорил? «нет-нет, перестань, прекрати, хватит»! о, или их было несколько? — усмешка задела губы, с которых стекал яд, — типа, знаешь, «кто угодно, лишь бы не намгю»? ха-ха, боже! я так тебя… «люблю, больше жизни люблю. не слушай это, заткни уши, проигнорируй, как игнорировал мои чувства на протяжении нескольких лет». …ненавижу.

***

теперь намгю ненавидел только себя. на следующий день в кулаке упокоились выбитые зубы, костяшки — были содраны в кровь, а расширенные зрачки дрожали от состояния аффекта. вычислить обидчиков мин-су — плёвое дело. «они даже не скрывались». если бы не законы кореи, намгю лично отрезал бы их головы и швырнул к чужим ногам. на деле ничего не оставалось, кроме как самому упасть на колени и попросить прощения. «он не успел». на следующий день после их разговора, мин-су прыгнул под скоростной поезд. ни записки, ни завещания — одна только призрачная тень на руках, которая, словно мёртвая невеста, следовала за намгю по пятам, постепенно привязывая его к железнодорожной станции. слёзы продолжали стекать по лицу, пачкая кожу. в отличие от мин-су, он — по-настоящему грязный и слабый человек, неспособный держать язык за зубами. вот, кому их стоило выбить в первую очередь. — я любил тебя, знаешь? и люблю.

«разве так поступают с любимыми?»

— нет, но, пожалуйста, — шёпот взвился в мёртвый воздух, прежде чем оборваться на полуслове. «он любит мин-су, поэтому готов признать свою ошибку», — прости. я так скучаю, вернись. я очень хочу увидеться, хотя бы на мгновение.

«я ведь всегда тебя жду, знаешь?»

бесцветное небо давило на влюблённую голову, отсутствие ветра иголками врезалось в кожу нежеланными прикосновениями. только шум приближающегося поезда смешал с грязью тишину: намгю устало улыбнулся. полумёртвое тело поднялось с места и сделало шаг по направлению к рельсам.

«мне жаль, гю».

контроль над жизнью и равновесие были давно потеряны: призрачные руки, толкнувшие его в спину, дали ясно это понять.