Вуаль над пропастью

      Таверна стояла на краю рыночной площади, её крытая соломой крыша потемнела от времени и дыма, что годами клубился из каменной трубы. Дубовая вывеска, надтреснутая, но всё ещё крепкая, скрипела на железных петлях и раскачивалась под ветром. На ней был вырезан грифон, сжимающий в когтях пивную кружку — знак, давно ставший известным всем путникам. Сквозь тяжёлую деревянную дверь с коваными гвоздями пробивался слабый свет — внутри чадили масляные светильники, бросая дрожащие тени на закопчённые стены. Воздух был густ от запахов: пряного мяса, горького эля, воска и сырой шерсти тех, кто приходил сюда укрыться от непогоды. Под массивными балками потолка висели связки сушёных трав.       Ёнджун внимательно оглядел площадь, запнулся взглядом на счастливых лицах путешественников и натянул капюшон ниже, полностью скрывая лицо. Последствия войны бесследно таяли с каждым годом: люди находили свои места в жизни и учились двигаться дальше, оставляя боль позади. Ёнджуну они казались цветами, медленно распускающимися с лучами солнца. Прошло несколько десятилетий. Было вполне естественно, что планета продолжала вращаться.       Он до сих пор не отделил прошлое от настоящего: на месте новых таверн мерещились сожжённые дома; голубое небо над головой давило красными разводами и удушающим дымом из воспоминаний; дети, размахивающие палками на улице, представали перед глазами воинами с окровавленными клинками. Сердце болезненно сжималось от своей никчёмности, но радостные улыбки незнакомцев ослабляли это давящее чувство.       А ещё он был голоден.       Таверна, в которую Ёнджун забрёл после нескольких бессонных ночей, оказалась удивительно спокойной и тихой внутри. Стук бокалов о деревянную поверхность стола, шуршание одежды, звук капающей воды с потолка — всё это неожиданно быстро расслабило его. Плечи расправились, пальцы разжались, даже взгляд, наверное, прояснился. Ёнджун доверял своей интуиции больше всего, а это значило лишь одно — что-то намечалось.       — Господин, чем могу помочь? — Молодая девушка лет восемнадцати появилась перед ним с подносом спиртного, запах которого неприятно защекотал ноздри.       — Мне нужен ночлег.       — Идите за мной, я проведу вас!       Ёнджун послушно зашагал следом за девчушкой, маневрируя между слишком близко расставленными друг к другу столиками. Кто этим занимался?       Не прошло и минуты, как они оказались у длинной деревянной перегородки. На полках были расставлены разные виды алкоголя, с потолка свисали красные гирлянды. Внутри было так тепло, что плащ неприятно лип к телу, а капюшон зажимал голову в тисках. Хотелось как можно скорее подняться в комнату и наконец скинуть с себя всю одежду, принять душ и лечь спать. Клыки царапали дёсны, зудели от желания вонзиться в чужую плоть, но Ёнджун лишь стискивал зубы крепче и старался дышать равномернее.       — Я позову хозяина, подождите, пожалуйста, — пролепетала она высоким голосом, затем скрылась за дверью в углу помещения. Ёнджун протяжно выдохнул, поднял руку и помассировал висок, изо всех сил игнорируя зудение.       Слух улавливал капание воды на деревянные половицы, тихое щебетание птиц за стенами таверны, шёпот посетителей на втором этаже, плескание алкоголя в бокалах авантюристов за столами, шуршание одежды при движениях, топот ботинок и цокот каблуков. Все эти звуки давили на него, превращали мысли в хаос, мешали рационально думать. Он настолько сильно устал, что позволил стене, которая удерживала грань между его собственными чувствами и окружающим воздействием, дать трещину.       — Молодой господин, вот ключ от номера. Вам нужно что-нибудь ещё?       Ёнджун мотнул головой, взял протянутый ключ, вынул из внутреннего кармана плаща мешок с деньгами и оставил две золотые монеты на столе. Перед ним явно стоял старик — хозяин таверны — и цепко разглядывал его. Ёнджун не мог увидеть его лица из-за свисающего капюшона, но это было последним, что волновало и так уставшее сознание.       Он поднялся наверх, нашёл свою комнату и завалился внутрь, на ходу снимая плащ. Сквозняк пробежался по коже, оставил холодный след и потрепал влажные после дождя волосы. Ёнджун прикрыл глаза, затем огляделся, чтобы найти бочку с горячей водой. Одежда одна за другой полетела вниз, а сам Ёнджун аккуратно залез в бочку, с тихим выдохом погрузился в воду по подбородок и блаженно откинул голову. Мышцы расслабились, кожа смягчилась, засохшие пятна крови наконец смылись.       Уже переодевшись, Ёнджун присел на скрипучий матрас, провёл ладонью по покрывалу и слабо улыбнулся от мягкости. Хозяин таверны, видимо, действительно ответственно подходил к своему делу.       Внезапно раздался стук в дверь.       Ёнджун вскинул бровь, но поднялся с кровати и подошёл к двери, затем потянул ручку вниз. Старик с тростью по ту сторону мягко улыбнулся, слегка наклонил голову в знак приветствия и уставился на него немигающим взглядом. Ёнджун удивлённо захлопал глазами и поинтересовался:       — Вам что-то нужно?       Голос был хриплым от долгого молчания, ведь он давно ни с кем не разговаривал. Влажные волосы липли ко лбу и задней стороне шеи, пуская капли по коже. Мурашки внезапно пробежали по спине, будто посылая сигнал.       — Юноша, могу я поинтересоваться, сколько вам лет? — слабо спросил старик. Ёнджун слышал, как тяжело ему было дышать и с каким трудом он стоял на ногах.       — Двадцать пять, — мгновенно ответил Ёнджун, внимательнее приглядевшись к собеседнику. Что-то знакомое в карих глазах ощутимо сжало небьющееся сердце.       — Вот как, — выдохнул он. — Значит, войну не застали?       Это становилось страннее с каждой секундой. Ёнджун нахмурился, сжал ручку двери крепче и попытался утихомирить свои чувства, настойчиво бьющиеся в грудную клетку. Конечности зудели от желания прикоснуться, и это напугало его до сорванного вдоха.       — Как вас зовут? — прошептал Ёнджун, в упор вперившись взглядом в чужие глаза.       — Субин.       Блять.       Блять-блять-блять. Чёрт.       Какого хрена?       Он подавился вздохом, слегка качнулся, но вовремя удержался за стену. Глаза расширились, губы приоткрылись, но воздух так и не поступил в лёгкие. В него будто швырнули булыжник, ударили в солнечное сплетение, выбили почву из-под ног, толкнули в плечи и сбросили в пропасть. Дрожь пробежалась по коже, однако это никак не помогло прийти в себя.       Хорошо, ладно, спокойно. Спокойно. Хорошо. Дышим. Плевать, что ему это не нужно для жизни, он ведь фактически мёртвый. Но это помогало собраться с мыслями. Поэтому дышим.       Субин.       Субин.       Тот самый Субин.       — Вы ведь были командиром отряда? — хрипло спросил Ёнджун, выдавив улыбку. — Моя прабабушка говорила, что вы герой.       Субин грустно улыбнулся.       — Я не герой, — проронил он, слегка прищурившись. Ёнджун повёл плечами: ему этот жест показался слишком знакомым. — Даже не помню, как оказался рядом с базой. Будто целую неделю из памяти стёрли.       Ёнджун вздрогнул.       В голове всё разворачивалось так суматошно и хаотично, что мысли ловили движения обрывками. Он не мог тщательно проследить за чужими эмоциями, вникнуть и проникнуть в сознание: со своими разобраться не получалось.       — Вы пришли узнать мой возраст?       — На самом деле… — Субин запнулся, глубже вздохнул, затем с трудом продолжил: — Твои волосы кажутся мне очень знакомыми.       Вот так на «ты»? Вот так про волосы? Ёнджун едва сдержался, чтобы не стукнуться головой о косяк двери.       — Они не такие редкие, возможно, вы видели людей с таким цветом волос раньше. Напомните, сколько вам лет?       Ёнджун прекрасно знал, что ведёт себя как невоспитанный ублюдок, но мозг всё ещё отказывался воспринимать старика напротив как Субина. Он никогда не забывал о нём. На протяжении этих лет его мучило желание найти Субина, хотя бы одним глазком посмотреть, как он живёт, чем увлекается, кем дорожит. Но Ёнджун упорно себя сдерживал и гасил непрошенные чувства, напоминая себе, что это он был тем, кто разорвал шаткую связь. Они всё равно не могли быть вместе. Доказательство стояло прямо перед ним.       Жизнь Субина не вечна. И, судя по тому, как тяжело он дышал, осталось ему мало.       Чёрт.       — Недавно стукнуло шестьдесят восемь, — ответил Субин со смешком, — как видишь, до шестидесяти девяти не доживу.       Стало больно.       Ёнджун, трёхсотлетний вампир, ужасный и страшный, чувствовал боль от грядущей смерти человека.       От грядущей смерти Субина.       — Чем я могу помочь? — проронил Ёнджун гораздо нежнее, чем стоило бы.       — У меня нет ни детей, ни внуков. Не мог бы ты посидеть со мной в эту ночь? Мелиссу не хочу напрягать, этот ребёнок и без того много на себя берёт.       Мелисса, если он правильно понял, та девчушка внизу, обслуживающая клиентов. Мозг старательно не зацикливался на чужих словах, предпочитая цепляться за ненужные детали. От столь отчаянной просьбы что-то внутри перевернулось. Хотя чему там переворачиваться? Субин, сам того не зная, заставлял его ощущать себя человеком. Ёнджун на секунду забывал, что сердце у него не бьётся, кровь не циркулирует, жар по телу не распространяется. Всё, испытываемое им из-за Субина, было ненастоящим. Именно поэтому наличие этих чувств било по нему сильнее всего.       — Могу.

***

      Комната пропитана запахом старого дерева, прелого сена и копоти. Мерцал дрожащий свет одинокой восковой свечи; её огонёк отбрасывал длинные, извивающиеся тени на стены, где местами облупилась штукатурка, обнажая грубые доски. В воздухе стоял густой аромат эля, пропитавший простынь и покрывало. На широкой, скрипучей кровати, покрытой шерстяным и потёртым одеялом, лежал…       Ёнджун не мог даже в мыслях произнести его имя. Легче было и дальше запоминать детали, вслушиваться в дрожащие звуки.       Сквозь щели в ставнях пробирался ночной ветер, покачивая пламя свечи. Внизу — в основном зале таверны — гулко смеялся кто-то из пьяниц, отшучиваясь от знакомого женского голоса, просящего тишины. Послышался звон кружек, всплеск алкоголя, скрежет металла. Ёнджун зажмурился, вздохнул, попросил себя не отвлекаться и вновь открыл глаза. Взгляд карих глаз уже поджидал его.       — Ты выглядишь опечаленным, — прошептал Субин, слабо улыбнувшись.       Ёнджун фыркнул.       — Сердце у меня доброе просто.       — Я в этом не сомневаюсь, — прохрипел он совсем по-доброму, совсем как сорок с лишним лет назад, совсем как тот Субин, которого Ёнджун лелеял в воспоминаниях.       Внутренности сдавило. Фантомно — он ведь не живой.       — Скажешь, как тебя зовут?       — Ёнджун.       — Ёнджун, — смаковал Субин, задумчиво прищурившись. — Мы точно раньше не встречались?       — Точно-точно, — усмехнулся Ёнджун, опустив взгляд. Смотреть было больно. Хотелось взять его за руку, сжать её и убедиться в настоящести происходящего.       Комната, таверна, звуки за тонкими стенами, собственные мысли — всё это казалось ложным. Фальшь, выдумка дурного мозга, первая стадия сумасшествия, последствия бессмертия. Что угодно, но не реальность.       — Подержишь меня за руку? — просипел Субин. Будь Ёнджун человеком, у него бы слёзы на глаза навернулись.       — Я так и собирался сделать.       Ладонь Субина грубая, шершавая, кожа на ней потрескалась, но она невероятно тёплая.       По-человечески тёплая.       — Тебе холодно?       Ёнджун закусил нижнюю губу, пытаясь погасить внезапно вспыхнувшее колючее чувство. Субин, будучи при смерти, беспокоился за чужого человека. Руки Ёнджуна были холодными, весь он таковым являлся, ведь живым не был. Сердце у него не билось.       — Нет, мои ладони сами по себе такие.       Субин внимательно посмотрел на него, свет в его глазах потихоньку потухал.       — Ты кажешься мне знакомым.       Ёнджун опустил голову ещё ниже, сжал руку Субина в своей крепче и задышал медленнее. Не помогло. Больно было так, словно за рёбрами действительно бьётся сердце. И бьётся слишком болезненно.       — В следующей жизни, — дрожащим голосом начал Ёнджун, — в следующей жизни я обязательно найду тебя вновь.       — Вновь?       — Чёрт, Субин, не придирайся к словам, — сипло засмеялся он и прижал их сцепленные руки к своей холодной щеке.       Ёнджун не видел, но чувствовал, как Субин улыбается. Слабо, болезненно, ностальгически, прощально. Но улыбается. Ему — Ёнджуну — из всех людей.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Свет в родных глазах потух.