Ловчие птицы

      Слухи улеглись так быстро, что в это практически невозможно было поверить. Разведкорпус погудел, как рассерженный улей, несколько дней, а потом зажил своей обычной жизнью мотыльков. Пока до самых тугодумных никак не доходило, в чём вообще соль обсуждений, неугомонные уже перемыли косточки и Эрвину, и Крешет, и даже самому Леви как неотъемлемой части их компании. Раздувать угли было некому, поэтому вскоре другие новости затмили ссору в высших чинах Разведкорпуса. Например, подготовка к следующей экспедиции и взрыв реагентов в лаборатории, который почти вызвал пожар в штабе. Молчание казалось наказанием. Обычно так относились к мёртвым: о них обещали не забывать, но и упоминать, кроме как во время заупокойных тостов, стеснялись. Крешет теперь не относилась ни к тем ни к другим, поэтому о ней перестали говорить вообще.       Мартовская экспедиция — первая после зимовки в этом году — проредила кадетов значительно меньше, чем в прошлые годы. Об этом сказал Майк Захариус во время одного из завтраков и выглядел при этом удовлетворённым. Кто-то из старших офицеров добавил, что не зря Эрвин носа не кажет из кабинета, раз ему удалось построить всех так, что крупных потерь они избежали. Все как будто резко забыли, что до этой экспедиции он вёл себя хоть и не особенно вовлечённо в жизнь рядовых, но и не отгораживался от всех разом.       В остальном совершенно ничего не изменилось. Обычный распорядок дня: подъём, инспекция штаба, военная подготовка, совещания, вся эта бумажная дрянь, уборка… Леви взял на себя ответственность за чистоту в казармах и тут же стал главным ночным кошмаром рядовых. Сопляки даже на секунду себе не представляли, что любой таракан, прогулявшийся по распечатанным галетам, мог принести с собой проблемы для всего батальона. А Леви представлял. После таких «прогулок» усатой погани в Подземном городе много чего шло не так, потому что половина шайки проводила время в нужниках вместо работы.       Всё было раздражающе нормальным, поэтому он брал в руки тряпку и шёл по коридору штаба, протирая подоконники. В конце его ждал приз — двери кабинета, которые каждый раз хотелось вышибить с ноги, и он стремился туда, как тот же самый мотылёк к керосинке.       Но на его пути внезапно возникла тень с блестящими стекляшками на носу.       — Слушай, Леви, а…       — Нет, — коротко ответил он, мрачно смахивая пыль с трещины в каком-то, одним богиням известно, слое побелки.       Хотя Четырёхглазую вряд ли можно было назвать нормальной в общем смысле, её поведение тоже ни капли не изменилось. А Леви оставалось ещё два окна до той самой двери, и он не собирался тратить время на разговоры. Ханжи тут же скорчила гримасу:       — Какой сердитый. Ты же даже договорить не дал!       — Я не буду просить Эрвина согласовать твои эксперименты, — судя по помятым бумажкам в руках командира четвёртого отряда, Эрвин ей уже один раз отказал.       — Но ты же всё равно к нему идёшь!       Видеть Эрвина в одиночестве было непривычно. Поэтому Леви постоянно крутился где-то неподалёку. Отношение окружающих ко всему произошедшему его одновременно и не удовлетворяло — с одной стороны, и приносило облегчение — с другой. Но Эрвин… Леви чувствовал какую-то нездоровую необходимость понять, что у этого непроницаемого человека на уме, будто так мог помочь себе определиться с выбором. Между чем он собирался выбирать, к слову, тоже понимал не до конца.       — Займись этим сама.       Тряпка скользнула по последнему подоконнику. Леви сжал её в руке, подошёл к двери кабинета и еле удержался от того, чтобы пнуть её.       Эрвин не оторвался от своих бумажек, даже когда Леви заглянул внутрь. Стены из книжек и конвертов, возведённые ещё несколько недель назад, так и остались его цитаделью. Леви сдвинул брови к переносице и всё-таки врезал по двери ногой — она распахнулась. Эрвин даже не дёрнулся. Он что-то очень сосредоточенно записывал — был слышен только скрип карандаша.       Леви, намеренно гремя сапогами, занялся открытым шкафом напротив письменного стола. Наверное, стоило взять приставную лестницу или табурет, чтобы дотянуться до верхних полок, но он об этом не подумал. Карандаш продолжал скрипеть. Вместо одной из папок с документами в шкафу, припрятанный за свисающей бумажкой, почему-то стоял богато украшенный, резной чехол в чёрно-белый квадрат. Раньше Леви видел эту вещь только в разложенном состоянии.       Позади него раздался вздох. Карандаш остановился. Леви обернулся, чтобы увидеть, как за колонной из книг Эрвин устало потёр лоб и переносицу. Он, судя по нездоровому цвету лица, давно бросил и спать, и есть, как вредные привычки.       — Ты перестал болтать, — заметил Леви.       — А? — Голубые глаза вдруг сфокусировались на нём. Эрвин до этого момента явно не осознавал, что находится не один.       Леви подошёл к столу, оставив тряпку на спинке дивана.       — Ты раньше постоянно болтал.       — Да… Наверное… — Он нахмурился, будто Леви его разбудил, а потом покачал головой и вернулся к своим записям.       Леви посмотрел на шахматную доску, стоявшую тут же на краю стола. Она была другой: дешёвые деревянные фигуры отличались друг от друга только размером и цветом, да и сама доска выглядела в несколько раз меньше и беднее предыдущей. Сколько раз Леви ни приходил, фигуры не сдвигались с места — только одна белая пешка стояла из ряда вон. Он поджал губы и толкнул чёрную вперёд на две клетки.       — Ты умеешь играть? — поинтересовался Эрвин, в его тоне мелькнуло что-то живое — любопытство.       — Немного, — уклончиво ответил Леви. Он часто наблюдал за тем, как они с Крешет играли. В Подземном городе в основном предпочитали карты и шашки. В них он бы обыграл и Эрвина, и всех остальных разведчиков всухую. А шахматы сразу показались делом более тонким, поэтому он внимательно смотрел.       Эрвин протянул руку и переставил уродливую фигуру коня за ряд светлых пешек.       — Обыграю тебя — пойдёшь спать, — проворчал Леви, упирая руки в столешницу и нависая над доской. На лёгкую победу не стоило рассчитывать, но было бы ради чего делать ставки.       — Идёт, — просто согласился Эрвин.       Сначала Леви решил, что отзеркаливать ходы противника будет хорошей идеей, но очень быстро лишился двух своих коней. Пришлось думать. Он попытался понять по лицу Эрвина, каким будет его следующий ход, но тот оставался совершенно непроницаемым. Только сосредоточенно смотрел на доску, спокойно обводя глазами фигуры. Он отправил своего ферзя в самую гущу территорий Леви, но вместо того, чтобы стать жертвой, ферзь заблокировал собой почти половину его пешек.       У Леви заболела голова. Он совершил рискованное нападение на короля, спрятанного в углу, но быстро понял, что просчитался. Однако Эрвин вдруг задумался и после небольшой паузы передвинул короля прямо под открытый удар, наклонил его пальцем и опустил на доску.       — Мат, — устало выдохнул он.       Леви собирался возразить: это было нечестно. Но брови Эрвина сдвинулись к переносице. Он заглянул куда-то глубоко внутрь себя, потом снова вздохнул и поднялся со стула.       — Ты прав. Мне действительно стоит поспать.       — Ты поддался, — Леви следил за ним одними глазами исподлобья.       — Нет. Если бы я пожертвовал ферзём, ты бы попал в цугцванг. Но я ошибся.       Слово «цугцванг» было Леви незнакомо, но вот слово «ошибся» от Эрвина звучало хуже, чем молчание. Что значит «ошибся»? Леви собирался сказать что-то ядовитое, но передумал. Эрвин окинул взглядом свой стол, будто видел его в первый раз, и увиденное не оставило его довольным, потом вздохнул и стянул со стула форменную куртку. Он ещё поколебался, прежде чем сделать шаг к выходу.       — Леви, — вдруг обернулся он и, пошевелив бровями, продолжил: — В формации освободился ресурс для одного отряда. Учитывая то, насколько гибким будет новое построение, нам бы не помешал специальный отряд, который сможет перемещаться в горячие точки. Я бы хотел, чтобы ты его возглавил.       В груди у Леви потяжелело. Освободившееся место принадлежало геодезическому отряду, которого больше не существовало. То есть у Эрвина ещё хватало наглости предлагать ему занять её место.       — Это приказ?       По лицу Командующего скользнуло непонятное выражение: уголки губ потянулись вниз, он быстро перевёл взгляд на подоконник, затем на край своего стола, а потом на Леви. Стало ясно, что он подумал о том же только сейчас.       — Нет другого такого человека, который бы с этим справился. Для таких вещей необходим уникальный талант.       Вот как. «Уникальный талант». Леви фыркнул и сложил руки на груди. Для каждого из штабных отрядов, будь то планирование, естествоиспытатели или геодезисты, требовались специфические навыки и знания. А Эрвин не был похож на человека, который стал бы затыкать пустое пространство лишь бы чем. Имелась определённая причина, по которой он предлагал именно это именно ему.       — Ладно.       Эрвин кивнул и вышел из кабинета, а Леви тяжело вздохнул. Письмо, которое он написал в тот день, когда Крешет уезжала, покоилось в ящике его стола как доказательство того, что она хотя бы существовала. Но этого было недостаточно. Особенно теперь.

⊱༻ ♞ ༺⊰

      Крешет,       У тебя хорошо получается переворачивать всё вверх дном. Я не знаю, что произошло у вас с Эрвином, но ты ведёшь себя как соплячка. Говоришь про ответственность, а потом просто сбегаешь. Это, по-твоему, ответственно?       То, что больше нет людей, за которых ты отвечала, не значит, что ты тоже можешь исчезнуть. Это даже не скорбь, а обычное бегство. Сколько угодно оправдывай свой страх тем, что ты знаешь, как лучше поступить, но признай, что боишься. И знаешь, это к лучшему.       Я не так часто прошу тебя о чём-то, поэтому сделай мне одолжение: никогда не возвращайся в Разведкорпус. Мы прекрасно обойдёмся без тебя. Не потому что ты хреновый капитан. Ты отличный капитан. Но сиди дома. Я не хочу потерять тебя ещё раз.       Леви

⊱༻ ♕ ༺⊰

      Дворцовая резиденция рода Крешет — серый особняк в центре Митры, один из ряда таких же показательно роскошных зданий других знатных домов — была похожа на пасть сказочного чудовища. Колонны напоминали зубы, ризалиты — челюсти, фронтон — оттопыренную верхнюю губу. И, остановившись перед крыльцом, Тали подумала, что она зря не нашла причины задержаться в Эмрихе, где квартировал дядя Дариус с семьёй. Нежелание никого видеть сыграло с ней злую шутку, и, чудом избежав встречи с ненасытностью одного монстра, она тут же угодила в глотку к другому.       — Миледи, лорд ждёт вас, — служанка не поклонилась, но Тали было не до этого.       Она варилась в сдерживаемой обиде и разочаровании всю дорогу от Стены Роза и, только попав на порог семейного дома, вдруг ощутила необходимость срочно вернуться назад. Кипение гнева смыло, будто её окатили холодной водой, и она вдруг поняла, куда именно это кипение её завело. Она некоторое время нерешительно стояла у крыльца, переминаясь с ноги на ногу, будто действительно могла просто развернуться и приказать везти себя обратно. Однако она не оставила себе шанса на такой путь.       Лестница вдруг показалась слишком короткой, воздух в холле — слишком холодным, мраморный пол — слишком гулким, коридор — слишком мрачным.       — Милорд, — она почти машинально сделала реверанс перед седым мужчиной, тяжело опирающимся на трость, сжимающим рукоять скрюченными пальцами с опухшими суставами.       Позади него гордо возвышался дворецкий, и в паре они выглядели как две хищные птицы, глядящие на неё сверху вниз.       — Хорошо, что ты вернулась, Наталия.       Что-то внутри неё сжалось, она подняла глаза от пола. Но заметно сморщившееся с последней их встречи лицо осталось неподвижным, как и уголки губ, навечно устремившиеся вниз. Когда-то лорд Крешет был хорошо сложенным мужчиной, и эта стать ещё пробивалась сквозь изъеденную болезнью и явной усталостью внешность. Под его взглядом Тали показалось, что она совершенно голая и даже все её мысли лежат перед ним ничем не прикрытые. Она тут же вернула взгляд в узорчатый паркет.       — Подними голову.       Она резко выпрямилась по-солдатски, едва удержалась от того, чтобы приложить кулак к груди, и посмотрела перед собой.       — Один раз её опустишь — и будешь стоять на коленях всю жизнь.       Тали снова испытала это странное чувство — напряжённое тело подсказывало, что что-то не так. Отец не говорил подобных слов с тех пор, как она покинула семью, чтобы вступить в Разведкорпус. Да и раньше, не сказать чтобы баловал снисхождением и наставлениями. Ей по традиции полагались только требования и приказы.       — Помоги мне, — он начал разворачиваться в сторону лестницы, как старая шарнирная кукла.       — Да, милорд, — Тали подошла и взяла его под руку.       Мужчина с трудом, опираясь на трость и её предплечье, поднялся на одну ступеньку. Лорд Крешет, который всю жизнь казался пугающим и властным, противостоять которому можно было, лишь используя всю хитрость и вёрткость, какие были ей доступны, вдруг оказался слабым стариком, неспособным без опоры поднять даже собственную ступню. Тали постаралась расслабить лицо, чтобы не выдать смятения.       — Она хорошо тебя обучила.       — Спасибо.       Её голос прозвучал как чужой: слегка приглушённый, с кроткой интонацией. Через несколько ступеней она сделала вдох, чтобы попытаться спросить о новостях, но в гортань будто вцепилась невидимая рука и сжала её. Дворецкий шёл за ними по пятам. Тали решила, что лучшее, что она может сделать, — это проглотить свой вопрос.       В верхней части лестницы лорд отпустил её руку, и она приняла всё ту же ровную позу со сложенными перед собой руками — то же самое, что и в кадетском корпусе, только жест был полон не героизма, а благородной скромности. Будто ей снова пятнадцать лет. Отец ещё раз пристально оглядел её.       — Надеюсь, во всём остальном моя жена тоже оказалась права.       Тали не смогла заставить себя посмотреть на него, поэтому выбрала объектом сосредоточения окно под тяжёлыми портьерами. Сквозь полупрозрачный занавес разглядеть небо удавалось едва ли.       — Леди Крешет была… — начала она, взвешивая слова, но лорд оборвал её мгновенно:       — Не смей. Говорить о моей жене в прошедшем времени.       Её будто ударило молнией.       — Прошу прощения, милорд, — она снова поклонилась, выражая глубокое сожаление.       Лорд ещё какое-то время молчал, оценивающе глядя на неё, но в конце концов неудовлетворённо выдохнул и сказал:       — Восстанавливайся и возвращайся в семью, Наталия Крешет.       После этих слов он отвернулся, и его трость неуклюже застучала по полу, а Тали вспомнила о боли в рёбрах.       — Да, милорд, — кивнула она его спине и, только собравшись нахмуриться, встретилась со строгим взглядом дворецкого.       Её глаза вспыхнули негодованием — хоть положение бастардки было шатким, так смотреть на члена графской семьи никакой слуга себе позволить не мог. Но дворецкий только отвернулся и последовал за своим хозяином. В этом доме творилось что-то неладное.       Оставшись одна, Тали вместо облегчения почувствовала тоску. Этот особняк и все его обитатели изображали привилегированное положение, но под позолотой скрывались прогнившие доски, а под досками зияла пустота. К её горлу подступил ком, она остро захотела вернуться в свой настоящий дом, как маленький ребёнок, отлучённый от настоящей семьи. Но, сдержав первый порыв, развернулась и быстрым шагом пошла в северное крыло, где располагались её комнаты.       Вбежав в спальню, она захлопнула дверь и упала на застеленную кровать. Некрасивый скулёж и безобразный вой заглушила подушка, наволочка мгновенно промокла, пальцы до треска сжали плотную ткань. Тали рыдала так, как не позволяла себе очень давно. Будто вся она превратилась в один противный отзвук несчастья и бессилия.       Ещё несколько дней назад она была полна решимости ни минуты не задерживаться в Разведкорпусе, пока им командует Эрвин Смит. И во время остановки в Эмрихе на ночь она со злостью думала, что разорвёт на мелкие кусочки дурацкую похоронку, которую он подписал. Но, только вынув извещение из кармана, тут же отбросила его, будто оно могло обжечь пальцы. Этот забрызганный чернилами клочок бумаги производил на неё впечатление ядовитого паука. Он пролежал до утра на полу, но перед отъездом Тали всё-таки подняла его двумя пальцами за уголок и вернула в карман юбки.       За Стенами спасение друг друга никогда не было их с Эрвином приоритетом — они сошлись во мнении, что важнее обеспечить выживание хотя бы одного, чтобы тот смог двигаться дальше к их общей цели. И это никогда не вызывало у неё сомнений. Тогда почему она так злилась? Почему ей было так горько и обидно? Неужели из-за ребят?.. Будто раньше она никого не теряла.       Тали могла чувствовать, что не должна была оказаться в этом положении. Не должна была покидать Разведкорпус. Не должна была возвращаться в семью. Не должна была чувствовать себя преданной и глубоко уязвлённой. Совершенно точно она должна была остаться в том чёртовом лесу, пожертвовав собой во имя Человечества, как он и сказал… От этих мыслей ей стало дурно.       Разрушить Стены и узнать правду — вот к чему они оба так непреклонно стремились. Какое, к чёртовой матери, Человечество, Эрвин Смит? Их цель была ясной и простой.       Теперь у неё вдруг появилось очень много чего, что она могла бы сказать этому придурку, который за всё время совместной службы стал для неё не меньше чем семьёй. Даже больше чем семьёй. Они были единым целым, как те мертворождённые дети с двумя головами и одним телом. Тали так явно ощутила себя неполноценной, что даже перестала плакать. Подобное опустошающее одиночество она чувствовала последний раз столько лет назад, что уже и забыла, каково это.       Тяжёлый вздох полностью освободил лёгкие от воздуха. Она смотрела в мокрую серость подушки и слушала, как ресницы скребут о наволочку. Сил не осталось даже на то, чтобы думать, и перед глазами вдруг возник образ человека, к которому её необъяснимо тянуло последние два с половиной года. Настолько сильно, что она совершенно забыла о существовании всех остальных своих интересов. Даже о тех, к которым иногда возвращалась, просто чтобы уточнить собственную привлекательность.       Леви. Она потянулась к другому карману юбки и вытащила оттуда белый шейный платок. Он даже не попрощался. Хотя, учитывая то, что своим выбором она буквально изолировала их друг от друга, это было справедливо.       Тали уткнулась в этот платок лицом и почувствовала, будто её грудь разрывает изнутри. Дура. Просто дура. Бесчувственная и бессовестная идиотка. Она же видела, что была ему небезразлична. Даже в последнее мгновение, когда он обернулся и кивнул ей на крыльце штаба. Можно ведь было всё сделать по-другому… Можно было быть настойчивее, хитрее и очаровательнее. Можно было перебрать десяток ключей, вскрыть его сердце как затейливый замок. Рано или поздно он бы сдался. Но каждый раз, когда она намеревалась это сделать, ей вспоминалась ночь в охотничьем домике во время снежной бури, его лицо и то, как он цеплялся за неё во сне… И это лишало её всякого желания притворяться. В итоге стало ясно, что вскрыли как затейливый замок её саму. Мучительно было оказаться на месте собственных жертв — возможно, поэтому ей так легко далось решение сбежать.       Но теперь это ощущалось огромной ошибкой: оставить Леви один на один с Эрвином, для которого не существовало ни правил, ни, как выяснилось, границ. Тали будто рухнула с обрыва на камни — скрючилась на кровати, подтянув колени к груди, свернулась вокруг платка и закрыла глаза.       Её способность разрушать лишилась направления и сконцентрировалась внутри. Теперь Тали ничего не оставалось, кроме как самозабвенно предаваться унынию дни напролёт. Будто и её жизнь всё-таки оборвалась в том самом лесу вместе с её отрядом. А напоминанием об этом служил обломок от лезвия УПМ, который теперь валялся на туалетном столике и отпугивал служанок. Они приходили каждое утро, чтобы расшторить окна и принести завтрак, остававшийся, как правило, нетронутым, и корреспонденцию, а после быть высланными из комнат. Тали не нужны были слуги для повседневных дел, которые она низвела до гигиены и наблюдения за трещиной на потолке, напоминающей таракана с очень длинными лапами. Лапы стремились в стороны и собирались обхватить всю её спальню, а затем, вероятно, и весь мир.       Платок был повязан на её запястье так, чтобы она видела его первым, когда просыпалась, и последним, когда засыпала. Обрывочные сны были похожи на лихорадочный бред, ей не удавалось выспаться, но, кроме как болтаться в полудрёме, не хотелось ничего. В конце концов она сама себя превратила в призрак, иногда шатающийся по пустой анфиладе комнат. И всё это могло продолжаться ещё долго, пока в один из дней её ястреб не постучался своим кривым клювом в окно.       Тали приоткрыла глаза, но вставать с постели не спешила. Стук раздался снова — она натянула одеяло на голову и сделала вид, что не слышит. Но Ивел был упрямым животным, поэтому долбил по стеклу до тех пор, пока его хозяйка всё-таки не поднялась и не открыла окно, чтобы впустить его. Вредная птица перепрыгнула раму и тут же накричала на Тали, угрожающе разинув клюв и расбахнув крылья.       — У меня ничего нет, — проворчала Тали, собравшись вернуться в своё гнездо из подушек и одеял.       Ивел наклонил голову набок и скрипуче обматерил её снова.       — Богини, какой же ты…       Её чайный столик был завален письмами. Видимо, новость о том, что разведчице в одиночку удалось вернуться из-за Стен, распространилась далеко за пределы Разведкорпуса, и теперь каждому хоть немного приближённому к клану Крешет необходимо было узнать подробности или просто выразить чувства по этому поводу. Но один конверт привлёк её внимание — он был сложен особыным образом, и на бумаге стояла печать с крыльями. Тали схватила его и перевернула, почерк, которым было нацарапано её имя, заставил сердце подпрыгнуть. Она тут же развернула треугольник и опустилась на край стола, глаза пробежались по строчкам. Ещё раз. Потом ещё раз. Застряли на последней.       Показалось, что в её застывшем мире что-то вспыхнуло и задвигалось, но на самом деле, это была она сама. Все прочие письма полетели на пол. Она расчистила место под письменные принадлежности и уселась на диван. Снова перечитала письмо. И перед тем как её перьевая ручка коснулась чистого листа бумаги, самая идиотская из возможных улыбок вдруг появилась на её лице.