Ловчие птицы

      Дорогой капитан Леви,       Новости, которые будут тебе интересны. На северо-востоке между землями лорда Райсса и Крешет была небольшая чайная плантация. Об этом месте прознали газетчики, и теперь плантацию собираются уничтожить, потому что на этих плодородных землях можно вырастить то, что поможет утолить голод горожан.       Жаль, что нам всегда приходится чем-то жертвовать ради общего блага.       Теперь такой качественный чай будет на вес золота. А после того, как об этом напишут репортёры, уверена, его скупят во всех магазинах.       Повезло, что у Крешет есть и другие поставщики чая высшего сорта. Поэтому при следующей личной встрече       Т.

⊱༻ ♞ ༺⊰

      Колёса повозки скрипели и месили грязь на просёлочной дороге. Дождь хлестал по тенту, еле защищавшему пассажиров от скатывающейся воды. Но Леви думал не об этом. Обняв себя руками, он наклонил голову и закрыл глаза, чтобы невольные соседи приняли его закемарившим и не приставали с болтовнёй.       Крешет была такой же, как на оттиске из газеты: непохожей на себя и в то же время один в один. Среди остальных зажравшихся аристократов с одутловатыми лицами и разодетых барышень она одна цепляла взгляд. И несмотря на ощущение собственной неуместности в роскошном особняке, Леви не мог смотреть ни на что другое, кроме синих глаз. Он будто до сих пор в них смотрел. Будто до сих пор держал её руку в своей. Ей вообще ничего не нужно было делать. Ни разговаривать, ни кокетничать, ни приседать в том дрянном поклоне. Ей достаточно было просто быть живой. Чтобы он иногда мог её видеть.       В его руках была огромная сила. Сила, чтобы оставить её в безопасности и никогда больше не выпустить за Стены. Чтобы он никогда больше не увидел её тело безвольно сползающим с лошади или лежащим на больничной койке. Чтобы не вытаскивать из пасти титана в последний момент. Не смотреть в стекленеющие глаза. Не слышать отчаянных визгов. Никогда не прощаться…       Леви потёр лоб пальцами и втянул сырой воздух до боли в лёгких. Эрвин справится со всем, что требуется от Разведкорпуса, в этом сомнений не могло быть. Леви ему в этом поможет, даже если придётся вечно вариться в аду. Крешет не требовалось возвращаться. Пусть она хоть где-то будет. Если ему не удалось удержать Изабель и Фарлана, он сделает всё, чтобы Крешет осталась. Хоть раз всё будет по-его.       «Я бы никогда не смогла поцеловать капитана Разведкорпуса…»       В груди разлилось тепло. Приятное и терпкое, так что в носу защипало.       Вот бы просто ещё раз её увидеть.       Перебирая мысли о ней, как сокровища, спрятанные в тайнике, Леви не заметил, как пролетела долгая и муторная дорога до штаба. Он принял решение не останавливаться на перекладных, хотя от непрерывной езды в повозках уже болела спина и сапоги испачкались в дорожной грязи. По пути к владениям Крешет остановки на почтовых станциях позволяли привести себя в порядок, но излишнее любопытство при виде его шеврона раздражало. Леви обнаружил себя у ворот штаба на рассвете.       — Леви! — на крыльце казармы его встретила Четырёхглазая с керосиновым фонарём. — Ты уже вернулся!       Он фыркнул. Его не было в Корпусе меньше недели, а она так удивлялась, будто ожидала, что он останется у Крешет насовсем.       — Естественно, вернулся.       — Как всё прошло?       Леви остановился и сварливо посмотрел на фигуру, освещённую рассеянными полосами света. Не её дело, как там что прошло. Даже если он хотел это обсудить с кем-то — не стал бы. Его брови сдвинулись к переносице. Из-под воротника рубашки у Ханжи торчал мятый ворот тонкой кофты, заляпанный какими-то чёрными пятнами, а волосы висели немытыми патлами. Леви вспомнил о вшах, которые в Подземном городе копошились на голове каждого второго бродяги, и решил, что в банный день найдёт способ окунуть командира отряда естествоиспытателей в бадью с мыльной водой.       — Четырёхглазая, а что это ты делаешь в мужской казарме? — угрожающе протянул он, чтобы спугнуть её. Но не сработало.       — А. Это… — Фонарь покачнулся, тени некрасиво легли на лицо Ханжи, сделав её похожей на падальщика. — Лейтенант Назо умер. Чуть-чуть тебя не дождался, получается.       Воздух застыл в лёгких, а на окаменевшие плечи снова накатился непомерный груз.       — Умер?       Четырёхглазая кивнула, но Леви и этому не поверил. Назо же доставили в Гарнизонный госпиталь после экспедиции. Несмотря на распухшую руку и горячку, ему даже удавалось неразборчиво болтать. Он ещё слабо улыбнулся, когда Леви подошёл к телеге, на которой того везли, и что-то там пробормотал про верность Разведке.       — Он же вернулся в Стены, — не хотелось звучать растерянно, но у Леви ком подступил к горлу. Ханжи пожала плечами.       — Заражение крови — штука такая. Никогда нельзя знать наверняка.       Всякая радость, которая могла быть от возвращения в привычные места, быстро стёрлась. Даже встреча с Крешет отошла на второй план. В тактическом отряде теперь не хватало людей. За одну вылазку Леви угробил двух лучших бойцов Разведкорпуса. Зачем?       «Мы бы потеряли гораздо больше разведчиков, если бы твой отряд не пришёл на помощь».       То есть вот так Эрвин менял пару жизней на жизни большего числа людей. Вот так он расплачивался за возможность выходить за Стены. Чтобы что?       «Сдохнуть, ничего не добившись?» и «Отдадим свои сердца!» — как это только помещалось в одном чёртовом Разведкорпусе? Следующие идут протоптанной тропой предыдущих. Куда? К собственной смерти? Голова снова загудела, и заболели глаза. Но прежде чем Леви успел прижать пальцы к вискам, Ханжи покачала фонарём.       — Я собираюсь разобрать его вещи. Пойдёшь со мной?       Леви слабо покивал и поднялся на крыльцо. Внезапно пришло в голову: Назо ведь должен был что-то сказать? Хоть что-то? Его не назвать болтливым, но ему всегда было что сказать. Вряд ли он ушёл молча.       — Четырёхглазая.       Она развернулась вполоборота у дверного проёма, помялась немного, поморщилась — значит, поняла, чего он ждал — и нехотя ответила:       — Ну… Напоследок сказал: капитан Леви должен дойти до конца.       Вместе с долгим выдохом тяжесть свалилась с плеч, но облегчения это не принесло, наоборот, само тело начало тянуть к земле. Леви подумал, что мог бы упасть прямо в дверях казармы, подтянуть колени к груди и уткнуться в них лицом — может, это помогло бы?       Но он сделал над собой усилие и переступил порог. Дверь за ним скрипнула и закрылась.       — Как дела у Тали? — ненавязчиво спросила Ханжи, поднимаясь по лестнице.       — Никак, — буркнул Леви. — Засовывает вылезающее дерьмо обратно в аристократов.       — М-м. Как увлекательно! В следующий раз чур я поеду. До Трагедии у них там было миленько.       — Миленько?       — Да, мы всегда танцевали! И пили гранатовый сок. Ты пробовал гранатовый сок?       — Нет.       — Леви! Ну как так можно! У тебя такой шанс попробовать новое, а ты дальше своего носа не смотришь.       — Не до этого.       — А до чего тебе?       Он мрачно посмотрел на комнату старших лейтенантов. Они жили по четыре человека: чуть более уютно, чем в общем помещении для рядовых. Леви этот этап кочевания по казарме пропустил, потому что сходу был назначен капитаном, как только Эрвин вступил в должность Командующего. Его личная комната совмещалась с кабинетом. Там стоял хороший письменный стол, поначалу использовавшийся Леви как чайный за неимением документов, которыми занимались остальные капитаны.       А здесь даже стола не наблюдалось — предполагалось, что заполнять бланки с расписанием и листы нарядов лейтенанты должны в общем помещении, но очевидно, кроме обязательной бумажной дряни, они находили время посидеть с блокнотами для личных нужд. Так что столом определили тумбочки рядом с койками и подоконник — на них лежали письменные принадлежности и книги. Книги вообще были повсюду. Даже в шкафу, куда тут же влезла Ханжи и достала зелёный плащ с эмблемой.       — Они сюда всю библиотеку перетаскать решили? — проворчал Леви, обнаружив слой пыли на одной из стопок у изножья койки.       — А? — Четырёхглазая обернулась. — Назо тут один жил последнее время.       Сорок пятая экспедиция — последняя в этом году. Несмотря на то, что только ленивый не говорил, что формация Эрвина уменьшила потери, разведчики всё равно дохли как мухи, и каждый год начинался с новых назначений. Но Леви помотал головой и заставил себя подумать о том, как один человек смог всего за пару месяцев устроить такой бардак?       На подоконнике лежал блокнот и ворох выцветших бумажек, ещё несколько валялись смятыми комками прямо на полу. Леви подошёл ближе и машинально поправил съезжающую с поверхности салфетку.       — Да, его стихов мне будет не хватать. Всем нам будет не хватать, — сказала Четырёхглазая, вырастая за его плечом. Плащ уже был свёрнут символом Разведкорпуса вверх на пустой койке. — Ну-ка давай посмотрим. Может быть, можно что-то ребятам отдать. Они музыку сочинят. Какая-никакая память.       Она подхватила блокнот и открыла на случайной странице как ни в чём не бывало, будто у Назо теперь не было никакого права хранить секреты. Леви нахмурился, но промолчал. Это была комната его подчинённого, а он всё равно чувствовал себя чужаком, случайно заглянувшим на поминки. Хаос из книжек, подоконник, заляпанный плохо оттёртыми чернильными кляксами, увядшие полевые цветы в жестяной банке, его собственные пыльные от дороги сапоги. Четырёхглазая ещё дверцу шкафа оставила открытой, и из него выглядывал край серой рубахи от повседневной формы. Захотелось уйти, оставить эту комнату как есть, как склеп, в каких хоронили тех жителей Подземного города, что побогаче или принадлежали к верхушке местных банд. Но какой Леви капитан, если просто уйдёт?       Капитан, который испугался смерти.       — Делать что? — грубо спросил он, мотнув головой.       — А… О… Нужно вещи разобрать. Книги вернуть в архив и библиотеку, форму в каптёрку отнести, бинты, мыло — интендантам, пусть сами разбираются. А остальное собрать куда-нибудь, чтобы семье отправить. — Четырёхглазая осмотрела комнату ещё раз и остановилась на свёрнутом парадном плаще. — Вот его — тоже родителям.       Леви даже не знал, что у Назо была семья в Стенах. Как-то лейтенант и не рассказывал, а капитан и не спрашивал. Вообще ни о чём не спрашивал.       Стук в дверь прервал череду горестных открытий.       — Командир Ханжи, вы тут?.. — В проёме показался Моблит. — О, капитан Леви! Вы уже вернулись?       Леви перевёл на него угрюмый взгляд. Они что, всерьёз думали, у Крешет там комната для него приготовлена или как? Моблит тут же скорчил виноватую рожу и обратился к Четырёхглазой:       — Командир, срочное дело в лаборатории. Ксантановая камедь кончилась, а по ведомости у нас ещё несколько флаконов осталось.       Ханжи замахала руками, из блокнота посыпались незакреплённые листы. Леви перехватил её запястье и отобрал его.       — Нет, только не бумажки… — показательно разочарованно взвыла она. — Пусть Абель посмотрит.       — Нужна ваша подпись и заверение.       — Это не терпит до вечера?       — Ведомость требуется сдать до того, как Командующий вернётся из госпиталя.       «Эрвин, значит, уехал к раненым, — подумал Леви. — Поэтому и приказов мне не оставил».       Четырёхглазая громко вздохнула и поплелась к выходу, шаркая ногами. Видимо, заняться вещами лейтенанта было её способом оттянуть неизбежную под конец сезона экспедиций инвентаризацию.       — Леви, разберёшься тут, ладно? Я вернусь. — Напоследок она выдавила некоторое подобие ободряющей улыбки и помахала рукой. Бестолковая. Леви покачал головой и отвернулся.       Дверь затворилась, и он остался один.       За окном занимался ленивый ноябрьский рассвет. Солнце продиралось сквозь багрово-рыжие, похожие на запёкшуюся кровь облака. Скоро станет холодно, мелкая изморозь покроет подъездную дорожку штаба и сухие серо-коричневые листья по бокам от неё. Леви глубоко вздохнул. Мысли о погоде точно не помогут ему разобраться с бардаком, который оставил после себя лейтенант Назо. Нужно было найти любую пригодную тряпку для пыли и использовать ящики из-под койки, чтобы складывать туда вещи.       Тряпка нашлась в шкафу. Леви вытащил оттуда форму, рубашки и портки, снял с крючка запасные ремни для УПМ. Никогда бы не сказал, что Назо страдал излишней аккуратностью, но каждая вещь хоть и выглядела ношеной, но не неряшливой. Там же на полке оказалась щётка для волос, острая бритва, кисточка и мыло с резким запахом щёлочи в жестяном коробке. Между сложенным исподним обнаружились стопки чистой бумаги, видимо, чтобы не отсырела. В закрытом отделении лежали перевязанные бечёвкой письма и аптечный подсумок.       Когда мама умерла, от неё остались только застиранные платья и фарфоровый сервиз. За этот сервиз потом пришлось драться с контрабандистами в катакомбах. Рожи барыг до сих пор вставали у Леви перед глазами каждый раз, когда он видел крытые телеги, доверху наполненные ящиками, даже если это были обычные торговцы. А сервиз с кое-как склеенной чашкой, замотанный шерстяным шарфом и носками, хранился в нижнем ящике уже его собственного шкафа. Леви старался прикасаться к нему как можно реже и с наступлением морозов нехотя перекладывал в притыренное полотенце.       А вернувшись из своей первой экспедиции, он обнаружил, что после Фарлана и Изабель сохранились только одежда, рваный поясной ремень и кусок сломанного ключа на верёвочке — Изабель часто крутила в руках круглое навершие. Леви оторвал от жилета Фарлана пуговицу, забрал самодельную подвеску и сложил их рядом с сервизом. Он даже не думал, зачем это делает. Просто будто эти несколько предметов доказывали, что все они когда-то жили. Что хотя бы Леви о них помнил.       От Назо осталось как будто даже слишком много вещей. Леви окинул взглядом тумбочки и подоконник и понял, что он тут надолго. Нужно было с чего-то начать, и в этом хаосе — шкаф был самым простым этапом, теперь придётся разобраться с остальным.       На каких-то поверхностях скопился бледный слой пыли, на других — она только едва проглядывалась. Леви прошёлся тряпкой по ближайшей тумбочке, влез в нишу, и из неё выпало несколько желудей. Крупные, длинные и заострённые, они напоминали патроны для нарезной винтовки.       «Мусор», — подумал Леви и выгреб ещё пару странных шишек, похожих на башенки с торчащей из-под чешуек махрой. За дверцей друг на друге лежали блокноты. Открыв один из них, Леви обнаружил записи:       «Экспедиция №39. Жёлуди каменного дуба. Внутри спят великаны, проламывающие твёрдую скорлупу, когда воля природы вдохнёт в них жизнь. Эти крупнее, чем те, что мы видели за Стенами раньше. Будто природа внутри Стен в отдельных местах страдает тягой к гигантизму, как наши естественные враги за их пределами».       «Экспедиция №40. Шишки пихты тянутся вверх вместо того, чтобы подобно своим собратьям под тяжестью семян клониться к земле. Когда приходит время, шишка разрушается на ветру, оставляя на ветке только остов. Плод позволяет себе погибнуть, чтобы дать возможность будущим поколениям прорасти».       Таких заметок было ещё много, а сопровождались они кривенькими рисунками растений и плодов, различных облаков и всего подряд. А между страницами нередко встречались спрессованные листья и цветы. Другой блокнот был полностью изведён на схемы созвездий и подписи к ним. Леви выложил всё содержимое на койку рядом и перешёл к следующей. Постепенно до него дошло, что беспорядок имел-таки некоторую систему. Одна тумбочка предназначалась для писем и сборников стихов, другая — для брошюр, солдатских романов и газет, в третьей хранились находки из-за Стен и дневники. Подоконник Назо отвёл исключительно под стихоплётство. Книги тоже лежали не случайными стопками: большая часть уже была рассортирована для архива и для библиотеки, отдельно друг за другом стояли трактаты, которые, вероятно, Корпусу не принадлежали, — на них отчётливо виднелась печать Королевской академии. Леви взял один из них наугад — на корешке позолоченным оттиском значилось «Кратил», — а когда открыл на случайной странице, сразу бросилось в глаза выделенное: «„всё движется и ничто не остаётся на месте“, а ещё, уподобляя всё сущее течению реки, он говорит, что „дважды тебе не войти в одну и ту же реку“».       «Дурь, — Леви фыркнул и решил, что лучше бы Назо с такой же дотошностью чистил свой УПМ, чем коллекционировал безделушки и заумные книжки, в которых всё вроде на человеческом языке, а ни черта непонятно. — Теперь и не скажешь никому. Интересно, успел ли Назо дочитать хоть одну из них до конца? И не спросишь».       Когда всё оказалось на виду, Леви понял, что не имеет ни малейшего понятия, что стоит определить в ящик с семейными реликвиями, а что передать другим разведчикам, как сказала Ханжи.       Связанная стопка писем будто специально подвернулась под руку. Чего бы Леви точно не хотел, так это того, чтобы кто-то лазал по его собственным письмам даже после смерти. Он так-то ни с кем не переписывался, кроме Крешет, и поэтому тем более не хотел, чтобы кто-то ещё вторгался в их отношения. Это должно было остаться чем-то, что принадлежит только ему. Но разве лучше, если в бумаги Назо влезет Ханжи или кто-то другой? Про себя Леви решил, что сделает это исключительно из практических соображений, чтобы лучше понять, как сортировать вещи.       Все письма из шкафа оказались отправленными одним человеком, который вместо подписи использовал инициалы и писал чудовищно длинными предложениями. Судя по обращению «сын мой», это был отец Назо. В первом письме он не скупился на высокопарные, сквозящие ядом выражения, когда называл «выходку» своего отпрыска «достойной только неотёсанного юнца». «Выходкой», видимо, называлось вступление в Разведкорпус против воли старших членов семьи. И даже попытка казаться высокомерным не спасла тон письма от очевидного — отправитель был в ярости. Леви вложил гневное письмо обратно в конверт и достал следующее.       Назо, видимо, не ответил ни на одно из них, зато его отец был крайне стабильным. За шесть лет службы скопилось ровно двадцать четыре письма. Из них Леви узнал, что в кадетском корпусе Назо встретил «нескладную молодую змею, что жаждет заманить в сети наивного глупца», что именно она, якобы, стала причиной вступления Назо в Разведкорпус и что отец либо собирается, либо уже лишил лейтенанта наследства за непослушание и «нелепые фантазии о внешнем мире» и вообще «среди сумасбродов и жалких невежд» ему самое место.       Последнее письмо ещё даже не было распечатано. Леви поколебался, прежде чем сломать сургучную печать.       «Сын мой,       Я стар и скоро стану немощным стариком, что доживает последние годы в одиночестве среди монографий и трактатов. И хоть они составляют для меня компанию куда более интеллигентную, чем ты выбрал для себя, открыв один из давних твоих блокнотов, я был поражён точностью и слаженностью стихотворной формы, избранной для повествования о Трёх Святых Сёстрах. Она напоминает мне тех мастеров слова, что забыты большинством читателей за Стенами, тех, чьи имена остаются в памяти лишь избранного круга особенно рьяных хранителей прежнего искусства. Уверен, такой талант никогда не увянет, и лязг клинков не заглушит голоса, способного воспеть трагедии и победы Человечества.       Ты был совсем юн, когда судьба предложила тебе жестокий выбор. Даже если Корина была такой славной девушкой, что ты оставил отраду отчего дома и предпочёл флёр влюблённости поэзии, твой неосмотрительный поступок всегда можно было оправдать горячностью страстного сердца. Но вот чего твой мудрый отец никак не может понять: отчего ты не покаялся после её гибели? Что заставило тебя эти долгие шесть лет продолжать служить в легионе, если возлюбленная ушла так скоропостижно?       Не буду спорить, я прогнал тебя сам. Но, быть может, на закате я хоть раз ещё услышу, как читаешь ты свои изобретательные стихи? И, может быть, услышу ответы на свои вопросы, узрев тебя лично?       Сын мой. Кем бы ты ни был теперь, я всё ещё твой отец, что читал тебе на ночь сказки и учил тебя грамоте в те годы, когда ты едва сжимал перо.       С уважением к твоему таланту,       Твой отец».       Что-то заставило Леви резко встать и подойти к подоконнику. Руки будто сами собой перелистали страницы блокнотов, глаза сверили даты, аккуратно проставленные в углах. Самый потёртый из них — как раз пятилетней давности. Листы, усеянные чернильными брызгами, куча зачёркнутых строчек. Где-то бумага пошла волнами от сырости, где-то слова поплыли и образовали кляксы.       Но после всего этого безобразия, будто выписанное специально аккуратным почерком, последнее в этом блокноте, где оставалось ещё множество пустых страниц:       Каждый любовник — солдат, и есть у Сины свой лагерь;       Мне поверьте, о друг: каждый любовник — солдат.       Для войны и любви плащ обагренный слезами       Станет объятием нежным бело́го крыла.       Служба солдата — походы. Бремя потерь и несчастий       Тянет как камнем на дно сердце слепое. В любви —       Ищем мы тех, кого потеряем бесследно,       Раньше иль позже позволим уйти в небытье.       Но как и прежде солдату путь указала надежда,       Будет любовнику явлена северных звёзд череда.       В руки вложивши клинки, в душу вдохнувши всесилье,       Станет она для него верной подругой всегда.       Я и сам был лишь созерцателем мира,       Нежным созданьем, кого смерть не коснулась пока;       Но Сина святая в сердце воспыхнула пламя       И приказала служить в лагере строгом её,       Вот и стал я верным солдатом влюбленный:       Кто от страхов бежит, тот пусть полюбит скорей.       Леви упёр руки в край подоконника, набрал в лёгкие побольше воздуха и медленно выдохнул. Снова это шило в груди, будто он подавился горстью иголок, и что выкашлять, что проглотить — нестерпимо больно.       Всё в этой комнате было отражением человека, которым на самом деле был лейтенант Назо.       Человека, которого Леви и не потрудился узнать.       Из-за ограды за окном поднялось солнце, его лучи ударили в глаза, но даже это уже не казалось неприятным. Уже ничего не могло переплюнуть то, что пришлось почувствовать в Подземном городе, на дерьмовом поле за Стенами, в тот день, когда Крешет не вернулась, тогда, когда его первый отряд одним махом растерзала кучка титанов. Куда уже ещё больше чего-то чувствовать? В Подземном городе жизнь ничего не стоила. Люди помирали от болезней, в бандитских стычках, из-за голода, холода, потопов и передозировок наркотиками, по любой другой бессмысленной причине. Многим Леви и сам принёс смерть. Просто так сложились обстоятельства.       Но в Разведкорпусе смерть была постоянным спутником каждой, даже самой идиотской мечты. Мечты о том, чтобы выбраться на Поверхность и зажить под лучами настоящего солнца, мечты о мире без титанов, о какой-то дурацкой благодарности и пользе Человечеству, о подвигах и настоящем героизме, о надежде на свободу…       Как никогда раньше Леви захотелось отомстить. До дрожи, до сведённых лопаток, до спазма в напряжённом животе. Отомстить за то, что все они, кого он знал, не добрались до своей мечты. Отомстить всем этим чудовищам за Стенами. Перерубить холки всем грёбаным титанам.       Он мог.       В его руках была огромная сила, чтобы выгрызть путь из дерьмового мира, протащить хоть на своей спине весь этот Разведкорпус, сохранить жизни как можно большему количеству идиотов. Чтобы каждый имел хотя бы самый маленький шанс добраться до своей мечты, какой бы дерьмовой она ни была. Отомстить за каждого погибшего в глотках титанов разведчика. Чтобы ни одна смерть не была напрасной.       Всё это должно иметь хоть какой-то грёбаный смысл.       Возможно, теперь Леви знал даже слишком много о Назо. Пришлось пойти дальше и пролистать стихи ещё раз. Часть с именами богинь и красочными описаниями природы за Розой попала в ящик с семейными реликвиями, несколько блокнотов, где в основном славили Корпус, Леви отложил для разведчиков.       Осталось понять, что делать с тем, что Назо притащил из-за Стен. Вряд ли это добро порадовало бы его отца, а другим разведчикам такое и даром не нужно, подобного барахла у каждого, скорее всего, навалом. Неужели придётся всё просто выбросить? Всё, что Назо так бережно хранил.       Из очередного сборника стихов, который должен был отправиться в библиотеку, торчал клочок бумаги, неаккуратно вырванный из блокнота. Пришлось потянуть за него, чтобы вытащить и развернуть.       Первые же перечёркнутые слова вызвали у Леви непроизвольное проигрывание желваками.       Леви как Ливень              И холод, и грубость отвергнув,       Юноши часто его и девушки часто желали,       Гордость Сила большая была, однако под внешностью видом жестоким —       Юноши вовсе его не касались и девушки вовсе.       Видела, как в ножнах сталь блеском своим ослепляет,       Звонкая птица              холодному пела не успела начать       Он убе­га­ет, кри­чит: «От объ­я­тий удер­жи­вай руки!       Луч­ше на месте умру, чем тебе на уте­ху достанусь!»              Так ее и дру­гих, сталью и громом рож­ден­ных закаленных,       Солдат, угрюмый, отверг, как рань­ше мужей домо­га­нья.       Каж­дый, отри­ну­тый им, к небе­сам про­тя­ги­вал руки:       «Пусть же полю­бит он сам, но вла­деть да не смо­жет люби­мой!»       Бумага хрустнула в руке Леви, когда он сложил её пополам и зачем-то сунул в карман куртки — противоположный от того, где лежал портрет Крешет. Если это всё и правда о нём, то он как никто имел право забрать дрянные стишки с собой. Внутри закрутился вихрь из злости и обиды, заменивший собой недавнее сочувствие. Зачем Назо так? Что он вообще знал, чтобы так писать? Вот так Леви видят подчинённые? Как какого-то…       Выбивать дурь не из кого. Был бы Назо жив, Леви надрал бы ему зад.       Внезапно тело показалось ватным, а голова потяжелела. Пришлось опуститься на ближайшую койку, заставить напряжённые плечи расслабиться и потереть пальцами переносицу.       Леви понял, что утомился. Долгая дорога без перерывов, вся эта уборка, письма, стихи… Он упёр локоть в колено и положил лоб на основание ладони. Устал. Бесконечно устал.       Казалось, он закрыл глаза всего на минуту, но, судя по рассеянному свету, ударившему в лицо сразу после грохота открывающейся двери, времени прошло побольше.       — О, Леви. Ты ещё здесь? — Четырёхглазая уставилась на него, вытянув шею. Леви нахмурился и потёр лицо рукой.       — Где мне ещё быть, по-твоему?       Командир естествоиспытателей пожала плечами и быстро осмотрелась. Большая часть вещей была аккуратно разложена по ящикам. Только на койке около Леви лежал одинокий сборник стихов, будто тот его читал перед тем, как задремать. Четырёхглазая нехорошо сверкнула очками.       — Что делать с барахлом? — опередил её Леви, сдвигая брови к переносице, и кивнул на отложенные в сторону засушенные цветы, листья, жёлуди, шишки и камни.       — Сожжём вместе с телом. Назо там пригодится.       — Где?       — Ну там, — Ханжи неопределённо махнула рукой вверх. — Откуда он за нами присматривать будет.