Прикосновения родных рук

— Фу, нет! Это отвратительно! Тилл морщится, на всякий случай отодвигаясь подальше. Как будто Иван может неожиданно на него накинуться. Иван, он все что угодно может, если ему вздумается. И почему только все вокруг так по-идиотски упорно это игнорируют? — Ну Тилл, — канючит тот, опуская уголки губ. Слишком отработано, слишком неестественно, чтобы Тилл всерьез начал переживать. — Будет приятно, я знаю. Тилл в ответ косится, нахмурив брови и не собираясь уступать. — Только такой ненормальный как ты мог додуматься до таких отвратительных вещей. Мысль о том, чтобы позволить кому-либо — Ивану — прикасаться к себе между ног кажется ему абсолютно сумасшедшей. Он никогда бы не признался вслух о тех вечерах после отбоя, во время которых терся болезненно-затвердевшим членом о кровать, пока на штанах не расползалось постыдное влажное пятно. Иван же напротив — бесстыдно утверждал, что знает, о чем говорит. Выходит, Иван тоже делал нечто подобное. Выходит, Иван тоже испытывал это странное, ни с чем не сравнимое ощущение. Картинка, помимо воли возникшая в его голове, вызывает внутри теплое иррациональное чувство, заставляющее Тилла вздрогнуть. Его щеки горят и Тилл не понимает, почему. Почему думать об этом так волнительно. Почему он должен испытывать стыд за подобные мысли. В конце концов, Иван странный. Чему тут вообще удивляться. Но Тилл то не странный. Он совершенно нормальный. По его мнению, он даже более нормален, чем большинство воспитанников Анакта, которые по природе своей невообразимо тупы и посредственны. Никто не должен узнать, что ему доставляет удовольствие тереться обо что-то тем местом, которые другие используют для того, чтобы писать. Никто не должен узнать, что иногда, когда он смотрит на Ивана, чувство внутри его груди и внизу живота слишком уж начинает походить на это самое удовольствие, оставляя Тилла в смятении и непонимании того, что с ним происходит. Иван… не уродлив. Глупо отрицать очевидное. Тилл творческая личность, он очень тонко чувствует подобные вещи. Из нелепого мальчишки с дурацкой стрижкой Иван вырос в хорошо слаженного юношу, медленно, но верно перегоняя Тилла в росте, к огромной досаде последнего. Когда-то Иван был ниже и меньше. А теперь вот взял и разросся. — Тебе не нужно думать о том, что это я, — предлагает Иван, такой смехотворно красивый. — Просто закрой глаза и представь, что я Мизи. Легко говорить: «представь на моем месте Мизи». Мизи непорочна. Она светлый и невинный ангел, Тилл не смеет и мысли допустить, что мог бы сотворить с ней такое. И все же, спустя несколько дней, Тилл ведется. По неизвестной ему причине позволяет затащить себя на кровать, под углом, где вездесущие камеры выхватывают происходящее лишь частично, создавая мнимое подобие приватности. — И каким образом ты собирался изображать Мизи? — Ехидно интересуется Тилл, пытаясь скрыть волнение. — В тебе нет ничего, чтобы ее напоминало, грязный ты, отвратительный монстр. Вместо ответа, Иван вдруг сжимает его ладонь, приподнимая и держа на весу. — Руки? — Произносит Тилл непонимающе. — Да, — отвечает Иван просто, как будто это должно что-то значить. Тилл усмехается. — У тебя пальцы толще, — заявляет он, ощупывая фалангу за фалангой в подтверждение своих слов. — У Мизи не может быть таких пальцев. — Ты же никогда не держал ее за руку, откуда ты знаешь? — Заткнись. Я знаю, — отвечает Тилл, уже не настолько уверенно. Ладонь Ивана в его собственной кажется неожиданно маленькой. Спустя несколько минут, эти ладони уже касаются его везде, куда только могут дотянуться. Иван и раньше то и дело норовил дотронуться, потыкать, прижаться. И как бы Тилл ни отрицал, эти его прикосновения и раньше нет-нет, да отзывались предательским желанием чего-то большого и необъятного, того, что Тилл никак не мог осознать. — Приятно? — Интересуется Иван, с какой-то странной заботливой интонацией. Обычно, когда Иван использовал эти интонации, Тилл ощущал раздражение. Но сейчас, отчего-то они заставляют его смягчиться. — Щекотно, — отвечает Тилл честно, вздрагивая, когда теплые пальцы скользят по его животу. Иван мычит, непонятно, удовлетворенный или же недовольный его ответом. А затем вдруг дергает Тилла за штаны, наполовину стягивая их вниз. — Иван! — Тилл запинается, рефлекторно хватая того за руку. Воспитатели говорят, это неприлично. Что хорошие мальчики и девочки не должны оголяться друг перед другом. Но Иван «хороший» только тогда, когда его могут заметить другие. Не Тилл. — У девочек здесь все устроено иначе, нежели у нас, — сообщает он, обхватывая член Тилла ладонью. — Ты знал? До Тилла долетали слухи об этом. Но он не был уверен, насколько они правдивы. Воспитанники Анакта шептались о многом. О всяких человеческих штуках, которые существовали до разрушения Земли. О призраках и чудовищах, что могли напасть на тебя ночью, стоит покинуть здание корпуса в неположенное время. Они могли лгать, просто чтобы посмеяться над какими-нибудь доверчивыми идиотами. Но Тилл не мог не поверить Ивану, когда тот говорил так непринужденно. Или Иван тоже хотел заставить его поверить, чтобы потом рассказать обо всем Мизи и хихикать вместе с ней? Сейчас его мысли слишком путаются, мешая Тиллу как следует обдумать это открытие. Жарко. Жар водопадом разливается по всему его телу, тяжелыми каплями скатываясь внизу. Тилл уже ощущал это и раньше, во время его жалких манипуляций с кроватью, но никогда настолько интенсивно. Никогда еще он не становился таким твердым, как в те несколько секунд, стоило Ивану едва его коснуться. — Иван… — Произносит Тилл хрипло, пугаясь того, что с ним происходит. — Да? — В мгновение, напротив возникает лицо Ивана, с его раздражающей ухмылкой, по которой как обычно нельзя определить, что именно происходит в его в голове. Оттолкнуть Ивана или же напротив, прижать его ближе к себе — Тилл сам не понимает, что именно ему нужно. Просить вслух слишком стыдно. Тилл инстинктивно толкается бедрами, в попытке потереться о чужую руку. — Тебе нравится? — Отзывается Иван с радостным энтузиазмом. — Я так и думал, что тебе понравится. Он смыкает пальцы, двигая ими вверх-вниз по стремительно твердеющей длине. Тилл всхлипывает. Ему тяжело дышать. Между ног пульсирует и кажется, что его член сейчас взорвется. Это больно, но каждый раз, когда рука Ивана проходится по горячей чувствительной плоти, эйфорическое чувство экстаза накатывает с новой силой, пока не усиливается настолько, что Тилл понимает, еще немного и он закричит. Стены в комнатах очень тонкие. Нельзя, чтобы его кто-то услышал. Нельзя, чтобы их обнаружили. Прежде чем Тилл осознает, что именно делает, он впивается в область ключицы Ивана, так сильно, что рубашка противно скрипит на зубах. Внизу горячо и неприятно мокро, как будто он только что обмочился. Такое случалось и раньше, поэтому Тилл знает, что это не моча, но что-то не менее мерзкое и склизкое. И теперь это что-то размазано по всей ладони Ивана. Тилл быстро отстраняется. Голова на мгновение кружится от резкого движения. Иван смотрит, широко распахнув свои бездонно-черные глаза с кроваво-красными зрачками. На его плече влажный ободок пятна, оставленный ртом Тилла парой секунд ранее. — Я… Тилл вспыхивает, в спешке натягивая штаны. Шипит от неприятного чувства, когда ткань трется о снова ставший мягким член, а затем выскакивает за дверь, прежде чем Иван успевает что-то сказать или сделать.

***

Иван не позволяет Тиллу так просто забыть о том, что произошло. — Давай завяжем тебе глаза, — предлагает он на следующий же день. — Если не будет видно, гораздо проще представить Мизи на моем месте. — Пошел ты, — бросает Тилл, отворачиваясь и смотря куда угодно, но только не в сторону Ивана, который всем весом наваливается ему на плечо. Мизи. В прошлый раз, Тилл и думать забыл о том, что речь изначально шла о Мизи. Прикосновения Ивана, его голос, смущающие вопросы и комментарии — меньше всего это походило на Мизи. Иван неожиданно слушается. Он отстает от Тилла, больше не поднимая тему экспериментов. Это делает Тилла странно разочарованным. Должно быть, он слишком много времени проводит возле Ивана. Должно быть, за все годы их дружбы, Иван заразил Тилла своей странностью. Иначе, чем объяснить то, что Тилл никак не может выкинуть происходящее из головы? Его собственные попытки воспроизвести то, что Иван творил с телом Тилла, не приносят желаемого результата, оставляя чувство неудовлетворенности, граничащее с отчаянной потребностью вновь ощутить на себе эти руки. Иван ведь был его другом… верно? Тилл столько лет мирился со странностями Ивана, вполне справедливо, что теперь настала его очередь. — Тилл? Ты снова перепутал наши комнаты? — Спрашивает Иван с порога, имея в виду все те случаи, когда Тилл не спал столько времени, что с трудом мог различить реальность вокруг себя. Вместо ответа, Тилл грубо пихает полоску ткани ему в руки. Ее Тилл умудрился отодрать от своего первого сценического костюма, который с самого начала не пришелся ему по душе. Ткань была плотной и темной, достаточно подходящей для того, что задумал Иван. По лицу Ивана расплывается довольная ухмылка. Довольно быстро, Тилл жалеет о своем решении. Временная слепота оставляет его дезориентированным и немного напуганным. Однако, здесь рядом никого нет, только Иван и его теплые руки, шарящие по телу Тилла в такой спешке, словно он может в любой момент передумать и снова сбежать. В этот раз, Иван молчит. Должно быть, тоже думая о том, что его голос далек от нежных трелей, что выводит муза Тилла. Тиллу это не нравится. Он хочет, чтобы Иван говорил. Хочет чувствовать его присутствие рядом с собой. — Иван, — зовет Тилл, протягивая руку. Его пальцы очерчивают линию чужого подбородка, притягивают к себе за затылок. — Тилл? — Голос Ивана звучит нерешительно. Как будто он сбит с толку и не может понять Тилла. Тилл и сам себя понять не может. Куда уж Ивану, с его ограниченным тупо-умным мозгом. Иван. Иван. Иван. Тилл вслепую тычется лицом, трется щекой о чужую кожу. Ему так спокойно и так волнительно одновременно. Сердце Ивана гулко стучит под его ухом. Опустив руку, Тилл чувствует между ног Ивана выпуклость, только-только начинающую набухать. Слышит прерывистый вздох. Ох, — проносится в голове Тилла отстраненно. — В конце концов, Иван действительно такой же, как и он сам.

***

Выходные — худшее, что случалось с Тиллом за время его проживания в Анакте. Скучные занятия, придирки и наказания воспитателей не шли ни в какое сравнение с Ураком и его тренировками. Не было Мизи. Не было Ивана. В этот раз, Урак не в настроении. Крупная сделка, которую он планировал, накрылась и Тилл не смог удержаться от того, чтобы не съязвить по этому поводу. После чего, ему приходится стоять на коленях со связанными позади руками до тех пор, пока Тилл не перестает ощущать ног, из-за чего в конечном итоге падает лицом вниз, разбивая себе нос. — Ай-ай, — говорит Иван неодобрительно, когда видит то, во что превратилось лицо Тилла всего за каких-то несколько дней. — Тилл, разве кто-нибудь умрет, если ты хоть раз побудешь паинькой? Ты же уже не ребенок, должен понимать, твои бунтарские выходки здесь никому не нужны. — Заткнись, — огрызается Тилл, — а затем снова падает вперед, на Ивана, который едва успевает вовремя среагировать. У Тилла нет сил препираться. Нет сил даже держаться на ногах. Он просто беспомощно плачет, напуганный тем, какое сильное облегчение приносят ему объятья родных рук. Он не должен настолько зависеть от этих прикосновений. Не должен настолько тосковать, лишившись их всего-то на пару дней. Даже оставшись в темной клетке в полнейшем одиночестве, у Тилла в мыслях всегда сохранялся светлый образ Мизи, согревающий его сердце в моменты, когда становилось совсем невыносимо. Даже малейшее допущение того, что этого недостаточно, наполняет все его естество ужасом. — Ты голодный? — Голос Ивана слышится прямо у Тилла над ухом. — Мама дала мне с собой в дорогу десерт, я оставил тебе половину. — Давай его сюда, — Тилл шмыгает носом, подавляя желание спрятать лицо у Ивана на груди. Ему безумно стыдно за свой срыв. Тилл не хочет, чтобы кто-либо еще видел его покрасневшие глаза и кончик носа, из которого все еще обильно текло. — Я оставил контейнер в своей комнате, — рука Ивана обвивает плечи Тилла, пока он радостно тараторит, как будто ничего и не произошло. Такой придурок. Тилл ловит себя на том, что улыбается.

***

— Мои руки не такие, как у Мизи теперь, — говорит Иван однажды. За последние годы, он вымахал еще больше, став еще привлекательнее и еще более странным, хотя казалось, куда уж больше. Тилл поднимает на него непонимающий взгляд, пытаясь понять, к чему тот клонит. Когда до него наконец доходит, Тилл ощущает тревогу. Брошенная будто бы мимоходом фраза Ивана таит в себе некоторый смысл, ставя под угрозу их маленькое негласное соглашение. — Они никогда не были такими, как у Мизи, — лжет Тилл, резко сжимая ладонь Ивана в своей. — Не могло у Мизи быть таких пальцев. В конце концов, он никогда не держал Мизи за руку. Откуда ему знать.