silver hair

Эйгон красивый. Не просто красивый — он ослепителен. Свет свечей играет в его волосах, серебристо-золотые пряди переливаются, будто пламя на ветру. В лиловых глазах — бездна, в которой Джекейрис давно утонул, без надежды на спасение. Он всегда знал, что гибнет в этом человеке, но никогда не желал иного. С детства он боготворил своего дядю, следовал за ним везде — в проделках, в приключениях, в самых рискованных затеях. Для него Эйгон был воплощением силы, свободы и бесконечного веселья, он казался ему богом, одним из семерых, которым молилась Королева Алисента в тишине септы, но Джекейрис никогда не молился богам. Он молился Эйгону. С годами это детское восхищение переросло в нечто иное, куда более запретное. Джекейрис любит Эйгона. Всем сердцем, всей душой, каждой каплей крови, текущей по его жилам. Эта любовь необузданная, жгучая, запретная — она сжигает его изнутри, как драконье пламя, но он не боится огня. Он обожает его прикосновения, вкус его губ, тепло его кожи под ладонями. Любит, когда Эйгон хмурится, когда смеётся, когда лениво проводит пальцами по его плечу, оставляя после себя полчища мурашек. Любит этот голос — низкий, тягучий, пропитанный медовой небрежностью, когда он шепчет что-то бессвязное в ночной тишине. Будь Джекейрис художником, он бы рисовал его снова и снова, пока не сотрет пальцы в кровь. Будь он поэтом, воспевал бы красоту своего любовника до хрипоты, пока не осипнет голос. Будь он бардом, мир бы утонул в песнях о его сиянии. Но он — ни то и ни другое. Он лишь мальчишка, влюбленный в своего дядю. И когда Эйгон смотрит на него с лукавой улыбкой, когда тянет к нему руку, обещая очередное безумие, Джейс знает: он пойдет за ним куда угодно. В любую точку мира. Стоит только попросить.

***

Джекейрис не знает, когда именно перешел черту. Когда его восхищение стало поклонением, а поклонение — любовью, прожигающей насквозь? Возможно, это было в те годы, когда он, еще мальчишкой, бежал за Эйгоном по извилистым коридорам Красного Замка, смеясь до слез, или в те ночи, когда они вместе пробирались на пиры, подслушивали разговоры лордов и крали кубки с вином. Или, может быть, в тот момент, когда Эйгон впервые поцеловал его — нетерпеливо, с усмешкой, будто проверяя: осмелится ли Джейс оттолкнуть его. И он не оттолкнул. Теперь он ждет этих поцелуев с жадностью утопающего, стремящегося к глотку воздуха. Он любит, когда Эйгон касается пальцами его подбородка, когда его руки скользят по поясу, когда он прижимает его к себе так крепко, будто боится, что тот исчезнет, но Джекейрис никуда не исчезнет. Он хочет быть рядом, хочет принадлежать Эйгону так, как никто никогда ему не принадлежал. — Ты слишком благороден, Джейс, — лениво говорит Эйгон, лежа рядом, его волосы растрепаны, а глаза, в полумраке покоев, горят, как драгоценные камни. — Ты слишком хороший для этого мира. Джекейрис молчит, чувствуя, как тяжелеет воздух между ними. — Ты хочешь, чтобы я изменился? — наконец спрашивает он. Эйгон усмехается, касается его губ своими. — Нет, — шепчет он. — Я хочу, чтобы оставался таким же. Веларион не отвечает. Он лишь смотрит на Эйгона, ловит его взгляд и ощущает, как внутри разгорается привычный жар. Эйгон улыбается — лукаво, дерзко, с оттенком той небрежной наглости, которая всегда сводила Джейса с ума. — Ты слишком громко думаешь, племянничек, — усмехается он, лениво протягивая руку, чтобы провести пальцами по его щеке. — Готов отдать мне все, стоит только попросить? Джекейрис не отводит взгляда. — Ты знаешь ответ. Эйгон хмыкает, притягивает его ближе. Их губы снова встречаются, но в этом поцелуе нет легкости — в нем жадность, требовательность, желание оставить след, доказать, что он, Эйгон, имеет на него право. И племянник подчиняется. Он всегда подчиняется, как будто его судьба — следовать за Эйгоном, быть его тенью, его опорой, его добычей. — Ты мой, — шепчет Эйгон ему в губы. — Только мой. Джейс знает это, но он также знает, что Эйгон принадлежит ему не меньше. На следующее утро он наблюдает, как дядя лениво потягивается, сидя на краю постели. Свет утреннего солнца играет на его коже, волосы сверкают серебром, и Джекейрису кажется, что он смотрит на божество. — Что уставился? — ворчит Эйгон, потирая шею, покрытую красными отметинами. — Любуюсь, — честно отвечает Веларион. Эйгон фыркает, но его губы дергаются в сдержанной улыбке. — Хватит, а то я зазнаюсь. Джекейрис смеётся, проводя пальцами по его обнаженной спине. — Ты уже зазнался, дядя. Эйгон оборачивается, их взгляды встречаются, и между ними застывает тишина. Тишина, полная обещаний.

***

Пир заканчивается поздно, но вино все еще играет в крови, а на языке остается легкая горечь ревности, которая не проходит, сколько бы бокалов Эйгон ни осушил. Он видит, как Джекейрис улыбается Бейле, как склонился к ней, что-то тихо сказал, заставляя её рассмеяться, как его ладонь на мгновение задержалась на её запястье. Невинные жесты, не несущие никакого намека, но внутри Эйгона закипает раздражение. Ему ненавистно само ощущение, что внимание Джейса принадлежит кому-то еще, даже если этот кто-то — его жена, даже если между ними нет страсти, только долг и нежная, трогательная дружба с детских лет. Он пьет, наблюдает, прожигает их взглядом, поджимает губы. Он знает, что Джейс чувствует его взгляд — тот слишком хорошо его знает. Иногда он украдкой бросает быстрые взгляды в его сторону, но не сразу отвлекается от беседы. Пусть. Пусть знает. Пусть чувствует. Эйгон не скажет ни слова. Пока что. Когда Джекейрис возвращается в покои, его там уже ждут. Эйгон сидит на кресле у камина, держа в руках очередной кубок арборского. В комнате пахнет вином и чем-то еще — чем-то терпким, пьянящим, чем-то, что Джекейрис давно научился узнавать только по взгляду. — Хорошо повеселился? — Таргариен поднимает на него лиловые глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, делает медленный глоток и качает головой. — Танцевать с Бейлой было весело? — Ты пьян. — А ты, значит, нет? Джекейрис вздыхает, начав расстегивать пуговицы на камзоле. Он и правда выпил, но совсем немного, лишь для поддержания беседы. Он привык к этому: быть наследником, быть тем, на кого смотрят, кем восхищаются, о ком сплетничают. Держать себя в руках. Эйгон не привык. — Ты же знаешь, что между нами ничего нет, — спокойно отвечает он, сбрасывая верхнюю одежду, но Эйгон не реагирует. — О, конечно, знаю, — голос его сладок, но в нем сквозит язвительность. — Как между мной и Хелейной, правда? — Именно. — Хм. Джекейрис устало садится на край кровати, но Эйгон уже рядом. — Я не люблю делиться, — шепчет он прямо у его губ, мягко, почти жалобно. Он устраивается на коленях у племянника, укладывая ладони ему на плечи, и двигается так, будто в этом вся его суть, будто только этим он и жил все эти годы. Провокация сквозит в каждом его движении, в ленивых, грациозных покачиваниях бедер, в том, как он медленно наклоняется, позволяя серебристо-золотым волосам упасть вперед. — Ты же знаешь это, да? Джейс сглатывает, чувствуя, как из него вырывается неровный вздох. Он знает, всегда знал. — Знаю, — отвечает он, прежде чем Эйгон заставляет его забыть обо всем. Эйгон целует его жадно, с нажимом, требовательно, и в этих поцелуях столько эмоций — злость, страсть, ревность, даже какая-то отчаянная потребность. Он вцепляется в Джекейриса так, как будто тот может исчезнуть, как будто хочет оставить на нем следы — красные, яркие, такие же явные, как те чувства, которые он не всегда умеет выражать словами. И Джейс позволяет ему. Он сжимает ладонями его талию, с силой прижимая к себе, отвечая на поцелуи так, чтобы в них не осталось сомнений. — Ты — единственный, кого я хочу, — произносит он, когда Эйгон отстраняется, тяжело дыша. Лиловые глаза смотрят на него, в них все еще светится ревность, но уже не так остро. — Тогда докажи, — шепчет Эйгон, и голос у него чуть дрожит. Джекейрис улыбается — чуть самодовольно, с вызовом. — С удовольствием. Он опрокидывает Эйгона на постель, и этой ночью у него не останется ни капли сомнений. Когда утро крадется в покои, окрашивая их в первые проблески рассвета, Веларион просыпается первым. Эйгон спит рядом, раскинувшись, с полураскрытыми губами, со спутанными волосами, с едва заметными следами, оставленными на коже. Джекейрис смотрит на него — на его лицо, его ресницы, его губы, и улыбается.Он тянется вперед и, прежде чем встать, оставляет легкий поцелуй у него на виске. — Ревнивый придурок, — тихо шепчет он, а потом поднимается, зная, что возможно позже Эйгон снова его приревнует к кому бы то ни было.

***

Джекейрис любит Эйгона. Всем сердцем и всем, чем только можно. Ему нравится вкус его губ, тепло его объятий, звук его голоса в тишине ночи в своих покоях на Драконьем Камне. Если бы он был художником, поэтом или бардом, то воспевал бы его красоту, его дерзкую улыбку, его ленивую грацию, его волосы, спадающие на плечи, когда он сидит верхом, двигаясь в медленном, дразнящем ритме. Ему нравится видеть Эйгона таким — беспечным, свободным, счастливым. Без короны, без долга, без необходимости оправдывать чьи-то ожидания. Только Эйгон. Только они двое. Еще больше Джекейрис любит те моменты, когда в глазах дяди гаснет пьяная неуверенность, когда ревность отступает, а на смену ей приходит что-то другое. — Ты ведь не оставишь меня? — шепчет он однажды в темноте спальни и голос его почти теряется в шуме ветра за окном. Джейс улыбается, зарывается пальцами в его волосы и притягивает ближе. — Никогда. Эйгон долго смотрит на него, словно пытаясь найти хоть каплю лжи, а потом целует — так же жадно, как всегда. В его поцелуях нет ревности, только любовь. Эйгон красивый. Джекейрис смотрит на него даже тогда, когда не должен. Наблюдает, ловит каждую его эмоцию — как он насмешливо скалится за столом, как закатывает глаза, как пьет вино, лениво водя пальцем по краю кубка, как ревнует — не всегда открыто, но он чувствует это даже по тому, как Эйгон напрягает пальцы, как поджимает губы, как провожает его взглядом. И он любит его за это. Любит, когда Эйгон прижимает его к постели, любит его требовательность, его жадность, его безрассудство. Любит его за ревность — за то, что тот хочет его всего, без остатка. Любит его так же, как когда-то, в детстве, когда готов был следовать за ним в любых шалостях. Любит его так же, как теперь — взрослый, понимающий, что никакие боги, никакие правила, никакие узы не смогут их разлучить. Эйгон красивый. И Джекейрис никогда не отведет от него взгляда.