Романс

      — Арсю-ю-юш, ты что, уже уходишь?.. В смысле — ты уже вызвал такси? Ты же обещал остаться до утра… Может, хотя бы до двух побудешь? Ну Арсю-юша!       Вышеназванный «Арсюша» топчется у входной двери, пытаясь наскоро надеть свои кроссы, и лишь разводит руки в стороны. Он переминается с ноги на ногу, спешно завязывая шнурки под чужие причитания, и поднимает голову, виновато улыбаясь представительнице женского пола, которую, по правде говоря, видит первый и, дай бог, последний раз в своей жизни.       И хотя взгляд нет-нет да липнет к тёмному шëлковому халату, который девушка накинула впопыхах, стараясь остановить своего, как ей казалось, воздыхателя, он не ведётся на провокации. Изящная ручка белокурого создания еле держит полы этого халатика, отчего разрез груди становится отчётливее и притягательнее, однако Арсюша всячески делает вид, что в столь поздний час между ними двумя ничего сверхъестественного не произошло. Как ни в чём не бывало он смотрится в коридорное зеркало, поправляя причёску, пока девушка умоляет его остаться.       — Лизочка... — оборачиваясь, вкрадчиво тянет Арсюша и делает шаг навстречу. — Может, вы не помните, о чём мы с вами договорились, потому что вы перебрали в клубе? — он осторожно берётся за полы халатика, чтоб запахнуть плотнее, и задерживает руки на чужих плечах. — Как бы мы с вами ни были близки, мне нужно ехать, — в надежде зелёных глаз он тонет лишь на секунду и бережно заправляет выбившуюся светлую прядь за ухо, однако в этом жесте — ни капли нежности. — Завтра рабочий день всё-таки.       Он тянет драму до конца и, склонив голову вбок, одаривает её сочувственным взглядом — истинный джентльмен, ничего не скажешь. Будто с его помощью можно загладить вину и склеить осколки разбитых им ожиданий.       И тут же под чужой вдох он хватает с крючка куртку и суетливо принимается за дверной замок.       Девушка, кажется, даже рада, что беглецу дверь не поддаётся ни с первого, ни со второго раза. Лизочка не пытается его остановить, понимая, что бессмысленно, но охотно пользуется последней, хоть и слабой, возможностью надавить на совесть.       — Ну Арсюша, тебе не кажется некрасивым оставлять хрупкую... нежную... одинокую даму одну на целую ночь?       Она пускает в голос больше трагизма, а Арсюша ощущает себя героем дешманского ромкома и психует, дёргая ручку. Злосчастная дверь наконец открывается.       — Ты даже не записал мой номер…       — Лизочка, Лиза, Ли-за! — он поворачивается к девушке, щёлкнув замком куртки. — Вы — прекрасны, невообразимы, желанны! Поверьте, я совершенно точно не ваш человек, — и прежде чем оставить девушку в квартире, Арсюша в последний раз окидывает её взглядом, видя, как плещется в чужих глазах возмущение вперемешку со смирением, до которого ему нет никакого дела, и шепчет: — Если судьба, ваш номер я обязательно угадаю. Доброй ночи!       И спешно спускается по лестнице, не желая дожидаться лифта.       Из подъезда он вылетает, зябко ёжась.       — Арсю-юша, — сплюнул он словно от горечи, передёргивая плечами.       Звонкий щелчок домофонной двери резанул ночной воздух. Попов цокнул, пряча руки в карманах куртки, зашагал быстро, намереваясь скрыться во дворе. Пару раз он всё же бросил взгляд за спину, вскользь ища окно на седьмом этаже.       — Представился же Арсением... — пробормотал он про себя.       Он сел на лавочку под деревом и обрадовался, что таксист будет ползти до него ещё минут пятнадцать, и уж лучше он переведет дух, отделается от ощущения чужой квартиры и, наконец, даст выветриться аромату женских духов.       Час назад, после очередной репетиции в театре, он бы не раздумывая поехал домой. Желание развлечься прицепилось к нему по привычке и довело до ближайшего клуба, куда, по правде говоря, он наведывается стабильно пару раз в неделю.       Арсений прикрыл глаза, чуть откидывая назад голову. Облачка пара размеренно вырывались через приоткрытые губы, и холодок обжигал нёбо, обволакивая лёгкие. И хотя он уверен, что не подхватил ни одной лишней эмоции, — от мимолётной отзывчивости ещё никто не умирал — очиститься на всякий случай нужно.       По секрету говоря, Арсению тридцать три, и уже двадцать лет из них он коллекционирует людские чувства. И, если говорить ещё более откровенно, иногда даже не против их поиметь.       «Эмпат, импровизатор, кукловод, одиночка», — усмехнулся Арсений своему жизненному девизу, на который давно перестал жаловаться.       Телефон в кармане штанов призывно завибрировал, и Арсений выудил его, чуть щурясь от яркого дисплея.       Серёга строчит, заваливает сообщениями. Попов листает уведомления механически, вникнуть в их смысл не особо выходит. Серёга тачку, похоже, купил, а Арсению не до чужого счастья. Матвиенко подождёт. Вот доберётся он до дома, запрётся в своей крепости — там спокойно за него и порадуется.       «Прям уж и пора-адуешься», — ехидно поддразнил внутренний голос, и Арсений шумно вздохнул.       Он ведь не удержится и снова исповедуется Серёге во всех своих злоключениях. В красках пожалуется, что не покорил танцпол, что снова поддался порыву минутной слабости, купившись на две «У»: удовольствие в лице Лизочки и удовлетворение, которое она могла бы подарить после тяжёлого рабочего дня. Серёга там, на другом конце провода, по-дружески отмахнётся, наигранно обидится лишь на то, что Попов не позвал его с собой.       Он правда не заметил, как она очутилась за его столиком. По крайней мере, брюд с хересом рисовали весьма впечатляющие образы, и Попов упустил момент, когда Лизочка прильнула к нему, горячо прошептав на ухо своё имя. Томная сладость сдавила грудь, и Арсений не уследил за языком. Да и за счётом времени…       Тонкие пальчики блуждали по его телу, её дыхание щекотало шею.... Именно в тот момент его отпустило как по щелчку. Соблазнительница вмиг оказалась слишком настойчивой и до невозможности скучной, а возбуждение как рукой сняло, когда он только коснулся спиной чужой, слишком мягкой кровати.       — Совсем некомпетентны вы, Арсений Сергеич, — устало выдохнул Попов, шмыгая носом.       Он встряхнул головой, поднимаясь на ноги. Может быть, накопившаяся усталость от постоянной игры в «Арсения Великолепного» дала о себе знать. Передёрнув плечами, он нахмурился и стал расхаживать возле лавочки, мыском ботинка нервно вороша снег, как будто тот был всему виной.       Рефлексия сейчас ни к чему, да и всё же обошлось. Но лёгкая дрожь всё ещё бегала под кожей от одной мысли, что он едва не сорвался. Столько опыта за плечами, а он чуть не облажался. Наделал глупостей? Чуть было. Да, ему на голову свалилась очередная приятная блондинка; да, они перебрали, а он наплёл лишнего, будь этот алкоголь неладен. Спасибо на том, что вовремя слинял.       Телефон завибрировал снова.       «Козёл», — за игнор прилетело от Серёги, и это чистейшая правда.       Такси приехало точно к половине второго, и для Арсения это непривычно рано — раньше пяти утра он обычно не возвращается, умудряется как-то распределять свои силы. Этой ночью запала не хватило совсем.       Попов плюхнулся на заднее, приветливо здороваясь с водителем. Уголки губ приподнялись вверх против воли, и от шаблонной улыбки стало даже противно. Сначала в голове мелькнула мысль развязать диалог, чтоб хоть немного подпитаться, но быстро отпала. Таксист, мужчина лет сорока, крепко сжал руль, намереваясь выбраться из лабиринта дворов этого запутанного микрорайона.       Арсений ощутил слабую пульсацию в кончиках пальцев, словно покалывание тысячи тоненьких игл, и рта не решился раскрыть. С ним на контрасте водитель на импульсе — его движения резкие, взгляд цепко следит за дорогой, мыслями он явно где-то далеко, а без односложных фраз, которые только подчеркнут дистанцию между ними, можно и обойтись. Инициатива растворилась в салоне, едва успев появиться.       Попов скользнул взглядом по навигатору — до дома ехать около получаса — и, еле слышно вздохнув, сунул наушник в ухо. Он спрятал руки в карманы куртки и уставился в окно, монотонно считая фонарики за окном.       Скукота.       

*

      Неделя блёкло подходила к концу.       Арсений стоял перед табло с расписанием автобусов, задумчиво хмуря брови — следующий рейс уже на подходе. Голову словно набили ватой, и это совсем на него не похоже. После репетиции спектакля его не тянуло домой. Внутренний контроль грозился затрещать по швам, и любой намёк на это заставлял насторожиться.       Облачко пара вырвалось из его рта нервным вздохом, быстро растворяясь в воздухе.       Спокойно, Арсений, спокойно. Давать сейчас слабину — всё равно что потерять себя.       Первая мысль кольнула сознание — подпитаться. Мысль примитивная, но заманчивая: разговорить любого прохожего на остановке не составит труда. В висках легонько застучало от предвкушения, и Попов непринуждённо огляделся вокруг себя.       Немноголюдно. Во рту на мгновение пересохло, тело будто уже настраивалось на эмоциональную связь, и Арсений невольно сглотнул.       Давно отработанный алгоритм ещё не подводил его. Всё, что требовалось, — просто начать. Можно выкрутить обаяние на максимум, закинуть удочку, приманить кого-нибудь поближе остроумной шуткой — и контакт установлен.       — Серый, ну какой я тебе вампир? — выдавливая из себя смешок, отмахивается Арсений, когда Матвиенко только и ждёт случая, чтоб подколоть. — Кровь я вроде не пью, на солнце не горю… — констатирует он с лёгкой усмешкой и спешит сменить тему.       Но Серёга и так его знает, как облупленного.       Громкий скрип тормозов заставил его вздрогнуть и обернуться. К остановке огромным рычащим зверем подкатилась маршрутка, остановившись и устало распахнув двери.       Народу-то там сколько, садись и подпитывайся!       Арсений лишь сморщил нос, невольно втягивая голову в воротник. Нет уж, свежий воздух и только…       Морозец покусывал кончики ушей, и Попов решительно засунул руки в карманы, побрёл от остановки к ближайшему парку. Он накинул капюшон, надеясь, что прогулка не аукнется ему простудой.       Декабрь только начался, но уже пришёлся Арсению по душе. Есть в этом месяце какая-то особая честность: холод слишком ощутим, чтобы его игнорировать, а притворяться счастливым в такую погоду — занятие почти безнадёжное. Мысль о том, что в физическом мире он чувствует себя как никогда живым, согревала изнутри, не давая замёрзнуть окончательно.       Попов шагал неторопливо, почти беспечно, по сторонам глазея и ловко обходя спешащих навстречу прохожих. Кругом снежно и свежо, и казалось, что суббота всё же имеет место быть.       Было ещё не поздно, около пяти вечера, и вместо вечеринок и привычной клубной суеты ему хотелось побродить и немного остудить голову. Хорошо, что термобелье хоть нацепил.       Хмыкнув про себя, Попов свернул на тихую аллею, надеясь, что беспокойство не охватит его снова, хотя что-то ему подсказывало: это лишь вопрос времени.       Все сомнения отошли на второй план, когда на деревьях вспыхнули первые огоньки гирлянд. Они вереницами потянулись вдоль аллеи, как светлячки в летнюю ночь, ведя за собой прохожих. И Попов тоже повёлся, замедлив шаг, поднял глаза вверх и замер. В груди что-то стиснуло так сильно, и открывшееся перед ним зрелище увело его от серого питерского неба.       Арсений, завороженный, даже не сразу понял, когда мир вокруг начал казаться больше, а он сам — меньше, почти крошечным. Губы его приоткрылись, он вдохнул полной грудью, осознавая, что смотрит на эти огни глазами маленького Арсения. В нос ударил запах мороза и мандаринов, и где-то совсем рядом он услышал наполненный материнской нежностью смех…       — Э-эй! Я, конечно, понимаю, Питер, культурная столица. Но не посреди ж улицы так пялиться…       Арсений моргнул, и гирлянды вновь обрели чёткие очертания. Дымка детства, не успевшая сложиться в полную картинку, растворилась, как сон на рассвете. Попов осторожно повернул голову — первой в глаза бросилась аляповатая красная ушанка, яркая, как сигнальный маяк. И лишь после, неспешно ковыляя, появился ее обладатель — дед, проскрипевший своё недовольство.       И сначала Арсений вспыхнул желанием бросить вслед что-нибудь колкое и язвительное, но вовремя прикусил язык. Не хватало ему ещё споров с участником «Модного приговора». Для полного счастья.       Стряхнув плечами, Попов натянул капюшон поглубже на голову и больно прикусил нижнюю губу, чтобы сдержать подступающий безудержный смех. Разыгравшаяся сцена показалась ему абсурдной — наверняка со стороны он выглядел странновато, но настроение заметно поднялось.       Когда главный вход парка оказался в поле зрения, Попов даже не заметил, как ноги начали подгонять его. Он нутром чувствовал, что весь заряженный, словно воздух мог вокруг себя раскалить. И ни в одном мускуле не было ни капельки усталости — как будто совсем не он отпахал сегодня пять часов на сцене.       Попова почти мгновенно накрыло чувство стыда — в приподнятом настроении можно быть и без потусторонней помощи.       Арсений зашёл в парк, и атмосфера общего восторга, витающего в воздухе, потихоньку накатывала на него волнами. Хотя людей в этот вечер немало, Попов предпочёл обойти сборища стороной, умело закрываясь ото всех посторонних ощущений и сосредотачиваясь на своих собственных. Под невидимым щитом будет намного спокойнее. Сейчас, когда он немного пришёл в норму, не время забивать голову чужими переживаниями — иначе непременно сойдёт с ума.       Хотя кого он обманывает? Он не будет Арсением, если не удовлетворит свою жажду общения. С целью или без — он всё равно подсядет к кому-нибудь как миленький или пристанет с разговором.       Попов прошёл мимо фотобудки, вокруг которой выстроилась небольшая очередь, и с трудом сдержал себя, чтобы не раскошелиться на сто двадцать первый снимок для своей коллекции. Он двигался дальше, минуя павильон с музыкой, и лившаяся из динамиков «Январская вьюга» по-особенному подёргивала душевные струнки. Беззаботная картина, нарисованная звуками, отозвалась тёплым покалыванием в груди.       Арсений даже опешил от своей открытости. Уголки его губ дрогнули, складываясь в улыбку, но он тут же попытался унять рвущийся наружу восторг, словно ему было стыдно выставлять своё нутро напоказ. Всё-таки он привык прятать себя за маской сдержанности.       Попов двинулся вглубь парка, и его взгляд сразу же приковали несколько ларьков-домиков — там горы леденцов, облачка сладкой ваты и, конечно же, кофе. Арсений душу бы за него продал, даже если бы на кону стояло что-то настолько новое, что перевернуло бы всё его понимание о чувствах. Не в силах противостоять искушению, он направился к павильону и с чистой совестью заказал американо.       Попов свернул правее, обходя усеянные золотыми огоньками ёлочки. Вопреки своему ранее выдвинутому правилу держаться от людей подальше, он охотно откликнулся на просьбу незнакомого мужчины запечатлеть, видимо, его семейство — жену и двух девочек — на фоне праздничного убранства. Арсений справился с этой задачей виртуозно, ловко управляясь с дорогим телефоном в одной руке и держа стаканчик с кофе в другой. Он невольно заразился улыбками, которые ловил в объективе камеры, но чужая радость коснулась его лишь на мгновение, как неподействовавший дешёвый обезбол.       Дорожка уводила всё дальше от шума и суеты, иллюминации постепенно исчезали, уступая место редкому тёплому освещению. Будь Арсений работником администрации, он бы без сомнений весь парк залил светом, как сцену перед началом спектакля. Но здесь, в этой уединённой части, оставалось довольствоваться лишь скромным сиянием фонарей, ведущих к фонтану, закрытому до весны. Вокруг расположились несколько беседок, крыши которых припорошило снегом, да деревянные лавочки.       Утоптанный снег хрустел под ногами резко и монотонно, отмеряя шаги. Вроде бы вокруг немноголюдно, таинственно и тихо — в такой обстановке Арсений чувствовал себя в большей безопасности. Здесь можно было ненадолго сбросить свою броню, не боясь предстать настоящим. Он прислушался к своим мыслям, но… слышать было нечего — они мелькали на краю сознания, как тени, не давая себя поймать.       Наверное, Попов всё же погорячился, решив, что ему хватит отрезвляющей прогулки в одиночестве. Сейчас же это выглядело как акт героической самодостаточности, в котором он явно переигрывал. Со сцены у него куда убедительнее получается.       Раньше выцепить в толпе парочку интересных лиц было для него чем-то вроде ритуала — самым простым способом спрятаться от себя в других. Теперь же прощупать слабину в чужих выражениях не составляло труда, всё само раскладывалось по полочкам — аккуратно, безошибочно, с тоскливой предсказуемостью шахматного этюда, заставляя Арсения скучать по тем временам, когда люди ещё могли его удивить.       Укол стыда кольнул его в бок. Не вспышкой, а глухой, выцветшей болью — тело давно свыклось с ней, но от этого она не стала менее противной.       Сколькими он уже воспользовался из холодного расчёта? Представить страшно.       Всемогущество кукловода тешило его самолюбие, зажигало изнутри, плавя кровь: по своей прихоти он дарует и отнимает, вершит судьбы, будучи невидимым режиссёром человеческих драм.       Помогало ли это? Отчасти.       Что оставалось в итоге? Лишние иллюзии нужности.       Арсений допил остывший кофе и поморщился, когда горечь коснулась языка. С глухим стуком полетел в урну пустой стаканчик, и Попов замедлил шаг. Рано или поздно ему бы захотелось, чтобы кто-нибудь развеял его скуку, и сейчас настал тот самый случай.       Плевать на правду. Ведь он не одинок, пока вокруг есть те, кто нарушает привычный ритм его существования. Это чувство, уже не как голодный зверь, а как навязчивая необходимость, терзало изнутри. И Арсений сдался, намереваясь уловить что-нибудь, отчего в груди заноет послаще.       Попов изучающе осматривал полянку, надеясь зацепиться за нечто интересное, будь то обрывок чужого разговора или даже оброненная кем-то перчатка. Скамейки по ту сторону фонтана были заняты парочками, укутанными в шарфы, но подслушать, о чём они говорят, никак не получалось — слишком далеко.       Его блуждающий взгляд вдруг выхватил из темноты чёрный одинокий силуэт, сидящий в одной из беседок. Арсений прищурился, всматриваясь пристальнее, пытаясь разглядеть детали.       Человек несколько мгновений вертел в руках телефон. Затем с каким-то отчаянием засунул его в карман и замер, неподвижно уставившись перед собой. Его руки обхватили голову, локти упёрлись в колени, и вся фигура съёжилась, будто от невидимого удара.       «Хм», — шевельнулся внутренний вампир. «Бинго!» — мысленно воскликнул Арсений, его нахмуренные в задумчивости брови расслабились.       Замерший посреди поляны, он больше походил на вышедшего на охоту маньяка, чем на случайного прохожего. Попов хмыкнул, прогоняя эту мысль, и как ни в чём не бывало направился к беседке. Общая атмосфера зимней сказки слишком резко контрастировала с одиночеством отчаявшегося. Интуиция умоляла докопаться до истины и узнать, что перед ним за экземпляр.       Как всегда, он ткнул пальцем в небо — пусть за этим отчаянием скрывается хоть три акта мелодрамы вместе с антрактом. Даже если разговор нисколько не удовлетворит его, в конце концов, — это шанс забыть на время о своей собственной, порядком надоевшей компании.       И даже в этот момент Арсений не забывает, что он свою актёрскую корочку не на дороге нашёл. Заранее он прикинул, как стоит повести себя, как лучше обратиться или даже подмигнуть. В противном случае ему придется разузнать, что так потрясло этого человека, и сделать вид, что он готов проявить участие — а это уже куда сложнее.       Он придаёт своей походке беспечности, шагает непринуждённо, снимает даже капюшон — не нападать же он собирается, в самом деле? Но чем ближе он подходит, тем сильнее подозрительный холодок бегает по спине, о чём-то предупреждая.       До беседки остаётся не больше полных трёх шагов, но с каждым из них пространство сгущается. Арсений бессознательно стискивает зубы, когда что-то невидимое сковывает его движения. Идти становится труднее, а ноги слабеют, наливаясь свинцом, и Попов с нарастающим ужасом понимает, что парализован. Шум, похожий на сыплющийся в ушах песок, усиливается, и он упускает момент, когда его моральная защита пробивается, готовая рассыпаться карточным домиком.       И когда перед ним возникает мутное пятно, стремительно увеличивающееся в размерах, перед глазами начинает плыть. Мир теряет очертания, и под закрывающимися веками серебрятся мушки. Арсений чувствует себя беспомощным, кончики пальцев неистово пульсируют, и кисти рук охватывает беспорядочная дрожь.       Ему на мгновение кажется, что он теряет сознание, проваливаясь в тёмную бездну. Тело отказывается подчиняться, когда он судорожно хватается за обрывки своих внутренних эмоций.       Давно не испытываемое чувство, необъяснимая тоска вперемешку с тупой жгучей болью, липким сгустком заполоняет разум. Попов силится позвать на помощь, выдавить из себя хоть звук, но тщетно. Голос не слушается, сжатый невидимой хваткой.       Неужели это конец?..       Ледяная волна окатила его с головы до ног, и видение исчезло так же быстро, как и появилось, оставляя после себя опустошенность и слабый шум в ушах.       Невидимые когти в груди разжались, и Арсений резко вдохнул, чувствуя оседающий на губах воздух. Затем ещё раз. Облегчение обволакивало мягким шёлком, а неприятный осадок растворился тогда, когда он почувствовал чужие руки, крепко держащие его за плечи.       — Вам плохо, мужчина? Не молчите, вам плохо?!       Арсений моргнул, и лицо подскочившего с места незнакомца вмиг стало чётче.       Попов чувствовал исходящую от него волнами тревогу, смешанную с напряжением, что вот-вот перельётся через край. Облачка пара обрывисто вырывались из его губ, а тёмные кудряшки лезли в глаза.       — Н-нет, всё хорошо… — когда способность говорить вернулась, прошептал Арсений, пытаясь унять дрожь. — Хорошо… Это вы извините, что напугал…       Он старался выровнять дыхание, скользнув взглядом по лицу незнакомца, надеясь, что дежурная улыбка скрасит этот диалог, который пошёл совсем не по плану.       В голове же пронеслось немое: «Блять, чё это было?».       Не мог же его схватить паралич просто так, да и на покой пока рановато…       — Может, всё-таки скорую? — недоверчиво протянул собеседник, хмуря брови, а руки по-прежнему лежали на плечах Арсения. — Точно всё в порядке?       На деле всё длилось от силы несколько секунд — на поляне было так же безмятежно, фонари светили так же тускло, никто, казалось, даже не заметил произошедшего.       Арсений чувствовал, что ещё чуть-чуть — и напрыгнул бы на незнакомца с расспросами. Забыл бы о самоконтроле и, задыхаясь, вывалил всё, что пронеслось в нём.       — На девяносто девять и девять десятых, — Арсений отозвался на редкость бодро, всё ещё отказываясь верить, что его так вштырило от кофе.       — Несмотря на ваш энтузиазм, всё-таки предлагаю присесть и хотя бы выпить воды, — участливо произнёс мистер-в-чёрной-куртке, его голос звучал твёрдо, но приятно, даже чуть низковато, слегка приглушённый переживаниями.       Он легко, но настойчиво подтолкнул Попова к беседке. Арсений с благодарностью принял протянутую бутылку и, несмотря на хмурое и беспокойное лицо, нутром почувствовал, что доверять ему можно.       — Большое спасибо, — сказал Арсений как сама вежливость и для виду сделал пару глотков, чтобы успокоить усевшегося напротив человека.       — С плохим самочувствием лучше дома сидеть... — отчего-то пробормотал собеседник и вздохнул: — Это точно.       Теперь в его спокойном и негромком голосе улавливалось нескрываемое сожаление, и Арсений пришёл в замешательство. Он прочистил горло, чтоб выиграть время и собраться с мыслями. Да, он прервал страдания незнакомца. Но почему исходящее от него чувство вины так вязко прилипало к коже? И главное, чувство вины перед кем? Перед Арсением?       Попов выдержал паузу в несколько секунд, а затем взял инициативу в свои руки, чтоб уже со всем потихоньку разобраться:       — Вот вас как зовут? Предпочитаю обращаться к своим спасителям хотя бы по имени.       — А… Антон.       Таким тоном обычно отвечают «Норм» на вопрос «Как дела?». Однако Антон спохватился и, не желая показаться нелюдимым, продолжил уже намного мягче:       — А вас?       — Почти так же, как и вас, на «А». Только Арсений, — Попов приветливо протянул руку для рукопожатия, и уголки губ Антона дрогнули в лёгкой улыбке.       И когда их руки соприкоснулись, на удивление, его не ударило током, небеса не разверзлись, лавины тяжёлыми снежными шапками не сошли с горных вершин, хотя он был готов именно к этому.       Антон сжал его ладонь крепко и уверенно, ни секундой дольше, ни меньше. Но этого было достаточно, чтобы у Арсения всё же щёлкнул переключатель.       Невидимая, долго стоявшая на месте шестерёнка наконец провернулась. Попов почти дёрнулся, подавляя этот внезапный порыв, — непонятно, от чужой ли улыбки? — и хаотично начал цепляться взглядом за что угодно, не желая пока смотреть Антону в глаза. Попов успокаивал себя, уверяя, что может контролировать ситуацию, и выставил свой внутренний щит. Только руки он не сунул в карманы, а сложил их в замок перед собой, чтоб к себе чуть ближе подпустить.       — Улыбаетесь, — зачем-то вслух констатировал он, склоняя голову вбок, и улыбка Антона стала чуть шире.       Теплее.       Он даже поднял голову, перестав крутить кольца на руках.       Навязчивое, почти болезненное любопытство охватило Арсения. Под черепной коробкой пчелиным роем загудело смятение: ему мучительно хотелось этого Антона растормошить. Всеми возможными способами приоткрыть завесу его жизни и увидеть, как чужое лицо по-настоящему расцветет.       — Арсений, — повторил Антон, перекатывая буквы на губах, будто пробуя имя на вкус. — Звучит приятно.       Арсений был уверен — за этой сдержанностью скрывалось нечто намного глубже. И это обязательно нужно выяснить.       — Благодарю, — Попов шутливо отвесил поклон, чувствуя, как лёд между ними хрустнул, растягиваясь по его тающей поверхности нитями-трещинками.       Он удивился тому, насколько плавными стали его собственные движения. В груди разлили что-то вязкое, сладко окутывающее сердце, заполняя каждую частичку тела. Арсений рассеянно моргнул и почувствовал, как в нём закипает жизнь — Антон оживал в нём.       Так вот что на самом деле таилось внутри…       — Вы, похоже, хорошо умеете находить общий язык, — отметил Антон. От чувства вины не осталось и следа, однако его взгляд стал сосредоточенным и хватким, словно он начал рассматривать Арсения под другим углом. — Это здорово.       — Поярче мир хочется делать, — Попов пожал плечами, закинув ногу на ногу.       Едва уловимая перемена во взгляде пустила по телу первые мурашки. Он сжал губы и деланно поправил штанину, пытаясь скрыть свою маленькую победу — чужое внимание далось ему так легко.       — Иногда достаточно заговорить с человеком, — продолжил Попов, опираясь спиной на перила беседки, — и жизнь не такой уж унылой покажется.       — А вы ещё и оптимист.       Антон опустил голову, принявшись водить подушечками пальцев по льдинкам, кое-где примерзшими на скамейке.       Арсению безумно захотелось спрятать эту ладонь в своих руках. От этой мысли ему стало чуть легче дышать, как будто он наконец-то нашёл точку опоры.       — Может быть, вы и правы, — вздохнул собеседник. — Я просто слишком погружён в свои проблемы.       Антон первым бросил мостик к личному, и это поразило Арсения. Он достал из куртки телефон, чтобы разбавить обстановку, любопытство томный зверем затаивалось в нём, готовясь к охоте.       — Между прочим, — Попов мельком глянул на дисплей, — мы знакомы уже почти пять минут, — звякнул застёжкой кармана. — Может, по сценарию всех диалогов стоит перейти на «ты»?       — Я не против, — Антон повернул голову в его сторону, неопределённо дёрнув кистью, и они впервые ясно столкнулись взглядами.       Плечи Арсения расслабились, и на него словно снежным пластом легло тепло, исходящее от Антона, глаза которого поблескивали в свете фонарей. В голове ярким загорался зелёный свет действовать.       — Проблемы… Что ж, у каждого свой персональный ад, — Попов поёжился, поправляя воротник куртки. — Иногда нужно, чтоб кто-то выслушал. Или хотя бы сделал вид.       Теперь он бросил удочку.       Антон на неё не клюнул. По его взгляду видно, что он будто понимает больше, чем нужно, и никакие способности — ни «скрытые», ни актерские — не помогали.       — Зачем ты здесь, Арсений? — голос Антона прозвучал тихо, в нём едва чувствовалась усталость.       Без увиливаний, неожиданно, в лоб.       Арсений на мгновение растерялся, будто его подловили, хотя он ещё даже не начал действовать.       — Тебя это как-то утешит? — ответ на вопрос сорвался резко, в попытке удержать крошащуюся уверенность, и это был не лучший вариант.       Попов сдержанно ждал, но блеск в глазах напротив исчез, и Антон отвернулся.       — Я в таком состоянии обычно сюда прихожу, — просто сказал он на выдохе, и его плечи под тяжестью невидимого груза опустились. Он сразу стал казаться меньше. — Напоказ не люблю выставлять.       Так вот что чуть не утянуло его в бездну.       Приятное покалывание в пальцах ушло вместе с его словами. В груди болезненно заныло, и когда под кожей начало ощутимо зудеть, Арсений понял, что заигрался со своим всемогуществом, забыв совсем, что перед ним живой человек. По-хорошему, стоило как-то исправить ситуацию.       — Всё… сложно, — как-то невесело добавил Антон, пока Попов нервно покусывал пересохшие губы.       Он вздрогнул будто от холода и, чтобы унять нарастающее чувство вины, подсел ближе к Антону, сочувственно похлопав его по плечу. Ему не хотелось обидеть Антона, но именно это и случилось.       — Ты прости, — негромко проговорил Арсений, чувствуя, что говорит искренне. — Я…       Набедокурил — извиняйся.       И искреннее сожаление показалось непривычным, странным, как если бы ему подсунули пиджак не его размера: вроде бы своё, но сидит слишком тесно и неудобно.       — Слушай, может, пройдемся? — скороговоркой предложил Арсений, поднимаясь на ноги. — Да, точно! Согреемся. Сменим обстановку. Поговорим, если хочешь. Нас же от лавок потом не отдерёшь…       Недоверчивость потихоньку отступала, и если лицо Антона постепенно расслаблялось, то губы были плотно сжаты. Он молчал несколько секунд, словно взвешивая предложение и оценивая его искренность. Затем коротко кивнул, натянув лямку рюкзака на плечо.       Арсений предложил пройтись по парковому кольцу, и они неспешно двинулись к полуосвещённой тёмной аллее.       Попов вдруг почувствовал себя непривычно маленьким. Он невольно бросил взгляд в сторону Антона и только сейчас до него дошло, насколько тот выше. Обычно Арсению не приходилось смотреть на людей снизу вверх, и к тому же он охотно не упускал случая похвастаться своим ростом.       Он робко выпрямился, пытаясь незаметно дотянуться до Антона. Может, так он станет чуточку ближе к нему.       — Знаешь, Арсений…       — Давай просто Арс, — церемонность резала слух, и Попов мягко прервал его, приглашая в своё личное пространство. — А то все эти «Знаете» и «Арсений» обычно ничем хорошим не заканчиваются.       — Арс… — повторил Антон с улыбкой в голосе. — Вообще, я к таким типам, как ты, с опаской отношусь… Поэтому сразу спрошу, ты не психолог случайно? Или коуч личностного роста? А то щас вытащишь всю подноготную. Ещё и денег попросишь.       Арсений мог бы с лёгкостью зарабатывать миллионы и в качестве приятного душевного бонуса людям помогать. Но острых ощущений в жизни ему и так хватало.       — К счастью, нет, — скромно ответил он, лёгкая усмешка скользнула по губам, словно он старался не показать, что его позабавил этот вопрос.       — Вот как? — искренне удивился Антон, и его брови поползли вверх.       — Я актёр, — добавил Арсений с обожанием. — Отчасти я много времени посвящаю тому, чтобы понимать людей… Если тебе нужно выговориться — к вашим услугам. По крайней мере, судить тебя я не собираюсь.       И его слова сработали. Антон, к своему удивлению, начал говорить. Сначала рассудительно, без напора. Но постепенно его голос становился тише, глуше, и он вывалил накопившееся, желая скинуть с себя хотя бы часть этого груза.       Арсений слушал, не перебивая. Антон долго встречался с девушкой, они даже жили вместе какое-то время, но за внешней идиллией скрывалась трещина, которая росла незаметно для него.       За последние полгода всё пошло под откос. Она начала мотаться по командировкам, потому что тревел-блогерство, видите ли, стало её страстью, а контракты — слишком выгодными, чтобы отказываться.       Возможно, ей не нравилось, что он диджеил в клубах, хотя зарабатывал неплохо. Несерьёзно, неперспективно. Она наверняка строила планы на что-то большее, не спеша тянуть его за собой. Возвращалась домой только лишь для того, чтоб поизводить придирками, словно намеренно ища повод для ссоры. Антон и так чувствовал себя потерянным, виноватым за каждый сделанный к примирению шаг, и совсем закрылся, когда она стала обвинять его в холодности. Хотя сама отстранялась при каждом прикосновении.       Арсений засунул руки поглубже в карманы — холод давал о себе знать — и так же молчал. В воздухе летало то самое невысказанное «почему», растерянность от внезапного предательства, которая мучила Антона больше всего.       С каждым шагом они всё ближе продвигались к центральному входу, и Попов судорожно стал соображать, как бы не упустить момент.       И хотя Антон говорил о своей ранимости и привычке замыкаться в себе, всё происходило наоборот — сейчас он не замыкался. Арсений кожей чувствовал тонкую летящую паутинку, которая сплеталась в нить — Антон протягивал её ему, как сорвавшийся в пропасть альпинист, отчаянно ищущий опору. Эта нить в районе груди болезненно сплеталась в узел.       Антон тянулся к нему, как хрупкий цветок к солнцу, несмотря на отчуждённость и пропитанные горечью слова.       Что-то эфемерное закружило в воздухе, и Арсений почти перестал слышать Антона. Он размеренно вдыхал холодный воздух, а ноздри щекотало нечто знакомое, призывно пульсирующее в висках.       Он ищет надежду на спасение.       Арсений повернул голову в сторону, словно услышал эти слова наяву. Внутренний импульс звал остаться, сердца коснулось нечто чистое и искреннее, не позволяющее сейчас отпустить этого человека.       И ему жизненно важно придумать повод его задержать.       Повод пришёл как по заказу.       — Решил примириться, — Антон подвёл итог, возвращая Арсения к реальности. — В кино сводить вот хотел сегодня, потом программу устроить, все дела… — последовал тяжёлый вздох. — Не пришла. Я только потом понял, что и не собиралась даже. Оказывается, уехала к себе домой, в Воронеж, ещё вчера. Сегодня же поставила меня перед фактом, мол, Шаст, извини, что так вышло….       — Шаст? — единственное, что уточнил Попов, чтоб влиться в этот поток слов.       — Кликуха, — пояснил Антон. — Шастун фамилия полная.       Арсений снова отвлёкся, упустив суть. Если они сейчас разойдутся — ночью он попусту не уснёт. Совсем не уснёт.       Мысли скакали, утягивались одна за другой, собираясь в водоворот, и в голове зрел план, сыроватый правда, но слишком привлекательный, чтобы от него отказываться. Он решил импровизировать.        — Слушай, а когда по времени сеанс? — спросил он, пытаясь направить разговор в нужное русло.       Антон глянул на наручные часы, слегка прищурившись.       — Грубо говоря, через час. На Лиговке, — протянул он. — Почему спрашива…       — С этого и надо было начинать! — оборвал его Арсений, внезапно затормозив посреди дорожки. — Если поторопимся прямо сейчас, минут тридцать — и мы там!       Шастун тоже остановился, вопросительно вскинув брови. Не без интереса, но всё-таки немного странно он покосился на Арсения, как будто тот предложил ему грабануть банк.       — Не пропадать же добру, — выпалил Попов прежде, чем Антон вообще успел хоть слово вставить. — Да и тебе будет полезно развеяться. И даже немного забыться. Идём?       Попов вторгался в личное пространство, однако сейчас собственная навязчивость отошла на второй план. Он умел убеждать, и был готов применить это умение в полной мере. К согласию оставалось лишь немного подтолкнуть.       В ступоре Антона читалась неуверенность, словно что-то удерживало его от незамедлительного ответа. От мучительного ожидания сердце Арсения начало биться мерно, но торопливо, срываясь на рассеянный ритм, словно от решения зависел завтрашний день.       И когда Попов уже собирался вытянуть Антона из размышлений ненавязчивым «Ну?», Антон одобрительно кивнул в сторону выхода.       — Идём.       Арсений наконец уймёт своё любопытство и придумает способ раскусить Антона. Убьёт сразу двух зайцев. Он выяснит, почему чужая надежда копошится под кожей, почему тонкие, едва уловимые импульсы, заставляют его чувствовать связь с этим человеком.       С неба начал срываться редкий снег, больше походивший на морось. Снежинки ложились на волосы, но Арсений вдруг понял, что ему не холодно. Белые мушки касались его лица, таяли на ресницах, и вскоре его захлестнула волна антоновского восторга. Воодушевление оседало внутри, трепетным огоньком зажигаясь в районе грудной клетки и спускаясь ниже.       Ему хотелось прикрыть глаза и просто впитывать невидимое тепло, которым наполнял его Антон, даже просто идя рядом.       — Что за фильм-то? — словно между прочим поинтересовался Попов.       Его голос доносился словно издалека — он весь был сосредоточен на Антоне. Они шли близко, при желании могли бы даже соприкоснуться локтями, однако Арс подавлял навязчивые мысли.       — Ужастик… — отозвался Шастун, накидывая на голову капюшон. — Только я, если честно, до смерти их боюсь.       — А ты тот ещё романтик, — по-доброму усмехнулся Арсений. — Я, наверное, даже понимаю, на что ты рассчитывал…       Арсению крупно повезло. Пока он поставил своему плану твёрдую четвёрку.              

*

      Попов не до конца понимал, во что втянул их обоих.       Как он и пророчил, добрались они вовремя. Метро упростило им жизнь, и именно там Арсений впервые увидел Антона «в цвете». Когда Шастун плюхнулся на сидение рядом с ним, стянув чёрный капюшон, взгляд сразу же зацепился за непослушные русые пряди, которые по-мальчишески топорщились на затылке. Антон тут же пригладил их рукой, поправив шевелюру.       Оказалось, глаза у него совсем не карие, как Арсений себе представлял, а серо-зелёные — в темноте ведь не разглядишь — и в них столько нежности, что Арсению не по себе. Он вдруг ясно себе представил, как на солнце этот изумруд преображается, заставляя светлые искорки плясать в глубине зрачков.       Он поймал себя на мысли, что заглядывается чуть дольше и может выдать себя раньше времени, рискуя отпугнуть Антона.       Только украдкой он позволял себе жадно впитывать чужие черты лица. Возможно, он резко одёрнул ногу, когда осознал, что их колени почти соприкоснулись.       А что Антон? На протяжении всего пути он охотно поддерживал разговор, словно никакого барьера между ними и не было. Более того, Шастун расслабился и с лёгкостью вплетал в беседу шутки.       Хороший знак.       Вскользь он упомянул, что ему двадцать восемь и что помимо раскачки клубов он увлекается фотографией. Шастун даже показал Арсу несколько снимков. Просто и со вкусом: кадры были простыми, но в них чувствовалось явное старание поймать удачный ракурс и свет. Попов мысленно взял это себе на заметку — знакомый фотограф, даже любитель, никогда не бывает лишним.       Вопрос был лишь в том, как сложится остаток вечера: они ведь могут разойтись, чтобы больше никогда не пересечься.       В зал они зашли налегке. Антон, видимо, верил, что небольшой попкорн и кола спасут его от предстоящих скримеров. Попов за компанию взял бутылку «Липтона».       Было немноголюдно, лишь пара-тройка зрителей рассредоточилась по углам. Антон повёл их выше, минуя и десятый, и одиннадцатый ряды, и Арсений хмыкнул про себя, удивлённый мыслью, что им придется делить один диванчик на двоих, ещё и без перегородки. С другой стороны, ничто не мешало им рассесться.       Попов чувствует ежесекундный ступор Антона, однако тот первый опустился на сиденье и невозмутимо кивнул на место рядом с собой. К счастью, делить ряд ни с кем не пришлось.       Шастун оказался даже уютным. Он шутливо ворчал на слишком громкую рекламу, приправляя её комментариями, от которых Арсений не мог сдержать улыбки. В полутьме зала он ловил себя на том, что его взгляд то и дело скользил по профилю Антона, изучающе выхватывая из теней черты его лица.       Навязчивые мысли возвращались. Арсению вдруг захотелось коснуться его пальцами и прочитать, от корки до корки захотелось. В животе что-то на мгновение зашевелилось. Он поспешно отхлебнул сладкий зелёный чай, пытаясь заглушить нарастающее смятение.       И тут их взгляды встретились. Как вспышка в кромешной тьме, как тихий шёпоток, который вдруг становится криком, как первый удар по рояльным клавишам, от которого внутренности замирают.       Антон тоже заинтересован.       Его зелёные глаза наполнились лёгким вызовом. Настоящим, беззаботным, с примесью восхищения. Попову впервые захотелось спрятаться, лишь бы не думать о том, что Антон за ним наблюдает. А самое главное — как долго он наблюдает? И когда успел набраться такой уверенности?       Фильм начался, и они совсем замолчали.       Первые минут сорок прошли без потрясений — разве что с привычной тягомотиной. Медленные планы намекали на неминуемую гибель и неестественно кровавые расправы… Антон слабо вздрагивал на особо жутких моментах, но самого Арсения повествование скорее убаюкивало. Сделав глоток чая, он даже позволил себе расслабиться, откинувшись на спинку. Правда, через пару минут он всё же заёрзал, меняя позу, чтоб устроиться поудобнее. В конце концов, он закинул ногу на ногу, а руку плавно сместил на мягкую обивку диванчика.       Явный байт и дешёвая провокация.       Боковым зрением Арс уловил, как Антон нервно крутит кольца на пальцах, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Ему совсем не по себе.       Что-то захолодило кожу в районе затылка, а лёгкая тревога становилась всё ощутимее, отдаваясь покалыванием в подушечках пальцев.       Арсений, не выдержав, осторожно дотронулся до его плеча, привлекая внимание. И когда их взгляды встретились, он беззвучно, одними губами прошептал: «Страшно?».       Антон кивнул, но как-то неоднозначно — его лицо было напряжено, а в глазах нельзя было не увидеть смесь стеснения и страха. Попов, не раздумывая, наклонился ближе, хотя в этом не было необходимости.       — Слушай, в любой момент можем уйти, правда, — произнёс он, выжидающе замолчав на секунду, чтобы дать словам осесть. — Ну, или можешь воспользоваться моей поддержкой. Физической, если понадобится.       Он уточнял, обозначая условия этой игры, выдавая примерный список опций, и в то же время ловил шанс вывести Антона на чистую воду.       И если сначала в зелёных глазах вспыхнуло напряжение, то сразу после Антон смутился. Арсений пришёл к этому выводу, когда Шастун отвёл взгляд.       — Говорят, вместе не так страшно, — добавил Попов, пожимая плечами.       — Да... да, было бы кстати, — выдавил Антон, слабо кивая, и в словах проступила робость, сменяемая облегчением.       Между ними всё ещё покоилась рука Арсения. Что-то подсказывало, что Антон воспользуется шансом, и это знание мягким пёрышком щекотало где-то в груди.       Прошло, наверное, минуты две или три.       И, словно набравшись смелости, Антон невесомо задел его руку, обозначая своё вторжение. Сначала он едва касался его кисти и затем робко, на пробу, нерешительно двинул чуть ближе, ощутимее, пропуская меж пальцев Арсения свои.       Арсений не мог повернуть голову, чтоб посмотреть. Казалось, он вот-вот от нежности задохнётся прямо сейчас, и даже не от антоновской, а от своей собственной. От одного только невинного прикосновения его захлестнуло с головой, и Попов замер, стараясь не выдать своего волнения.       Арс чуть плотнее сдвинул пальцы, ловя чужие, и чувство того, что Антон даже не собирается вырываться, было самым правильным. Каждое движение, каждое лёгкое ворочание пальцев отзывалось в нём, от нахлынувшей волны эмоций он не мог сдержать улыбки.       И ему не нужно было поворачивать голову, чтобы увидеть — Антон тоже улыбается.       Сюжет на экране мрачнел с каждой минутой, но Арсению совсем не до этого, и, судя по всему, не только ему. Антон уже смелее поддел его руку снизу, и сердце сладостно ухнуло вниз, когда их ладони соприкоснулись. Попов оторвался от экрана, не в силах терпеть, и украдкой покосился на сплетённые в замок руки.       Его лицо вспыхнуло, кажись, даже в тёмном зале на кончиках щёк можно было разглядеть румянец. Никто не произнёс ни слова — немого общения более чем достаточно.       Но Арсений не выдержал первым. Ему нужна конкретика, хоть какая-то определённость.       Взгляд, полный вызова, устремился на Антона — что дальше?       Вместо ответа глаза изучали его лицо, и Арсений по-настоящему пожалел, что не умеет читать чужие мысли.       И когда в груди полыхнуло жаром, он уже не сомневался — Антона переполняло то же самое.       Они сидели так ещё несколько томительных минут, пока музыка не начала нагнетать обстановку. Всё подводилось к очевиднейшему скримеру, готовящемуся прыгать, удивительно, прямо из темноты под всхлипы и тяжёлое дыхание одного из главных героев, бегущего от психопата-маньяка. Антон чувствовал себя в безопасности, но всё же не мог отделаться от ощущения, что это не фильм, а 9D аттракцион. Он даже инстинктивно сжал руку Арсения в момент убийства и наклонился почти к его плечу, спрятав глаза и прошептав виноватое «Извини».       Чтобы разрядить обстановку, Антон отстранился, потянувшись за попкорном. Не придавая значения этому жесту, Арсений начал нарочито серьёзно комментировать происходящее на экране, словно заправский кинокритик. Видимо, его голос звучал так уверенно, что Антон отвлёкся от попкорна и уставился на него, скептически приподняв бровь, будто перед ним разыгрывался настоящий спектакль.       Арсений продолжал с ещё большим энтузиазмом, передразнивая голоса героев, делясь между делом фактом о составе бутафорской крови, и фильм вскоре отошёл на второй план.       — Слушай, а ужастики — твоё? — хихикая, спросил Антон, почти всем корпусом повернувшись к Арсу и кивнув в сторону экрана. — Сыграл бы в таком?       Арсений задумался, коснувшись рукой подбородка.       — Всё бы попробовал, — начал он медленно, с паузой. — Если режиссёр окажется таким же талантливым, как я, то почему нет?       Антон вскинул брови, а затем рассмеялся — даже слегка согнулся, пряча лицо в ладонях. Его плечи сотрясала крупная дрожь от беззвучного смеха.       — Скромностью явно не страдаешь, я смотрю, — едва выговорил он, всё ещё смеясь.       Арсений улыбнулся. Он наклонился вперёд, подпирая подбородок рукой:       — Ну а если серьёзно, как по мне, это эмоционально… до ужаса.       Антон, отошедший от смеха, замер, а его взгляд, тёплый и заинтересованный, прилип к Арсению.       — Да ладно! — воскликнул он. — Разве не круто сыграть роль так, чтоб люди на стены полезли?       — Не, спасибо, — улыбнулся Арсений, покачивая головой. — Боюсь, после премьеры «некоего Антона Шастуна» увезут на реанимационке. Я лучше смешить людей буду в какой-нибудь нелепой комедии.       — К твоему безумному виду маньяка, думаю, привыкну, — пошутил Антон, отмахнувшись от его слов, и легко перевёл тему.       И эта лёгкость обезоруживала. Живой и распахнутый взгляд приглашал к себе. Арсения неудержимо тянуло узнать причину этого света, этих мерцающих в глазах отблесков.       Он смотрел на Антона не отрываясь, ловил каждое движение губ. Хотелось заразиться его солнечностью.       Арс совсем не был уверен, смог бы он сам стать чьим-то солнцем. Эта мысль казалась ему нелепой, почти смешной.       Где-то на подсознательном уровне Попов понимал, что правила игры устанавливает совсем не он.       

*

      Когда они вышли из ТЦ, было около половины восьмого вечера. Из кинозала они сбежали задолго до финальных титров. Лёгкий перекус на фудкорте — пара кусочков пиццы и чай — лишь отсрочил неминуемое.       По парковке разгуливал слабый ветер. Всё еще терзаемый сомнениями, Арсений вызывал такси на свой адрес, время от времени бросая взгляд на стоящего рядом Антона, который натягивал на голову капюшон.       Везти кого-то к себе домой — разрыв шаблона. Для Попова это глупо, это абсурд, это противоречит всем правилам, которые он выстраивал годами.       Он никогда не приводил к себе случайных людей, не распахивал бездумно перед ними двери. Обычно это он плёл сети, заманивая в них своим обаянием, это он втирался в доверие, чувствуя себя в своей тарелке и контролируя ситуацию в чужом доме. Там он всегда был гостем, а значит, не оставляя следов, мог уйти и никогда не вернуться.       К людям он не привязывается — дурная привычка, а лишние воспоминания, запечатанные в стенах его квартиры, ему не нужны.       — Как ты? — спросил Арсений, плавно перекатываясь с носков на пятки, чтоб разогнать накатывающую усталость.       Антон прикурил сигарету, прикрывая огонёк зажигалки ладонью, на мгновение его лицо залилось оранжевым светом, — подчёркнуто осветились скулы и тени под глазами — а затем снова погрузилось в полутьму. Он затянулся, чуть приподняв подбородок.       — Честно… — Антон выпустил струйку дыма, и когда Арсений поморщился от едкого запаха табака, спохватился, сделав пару шагов в сторону. — Извини, что надымлю. Есть настроение… нахуяриться. Не с горя, так, перезагрузиться. Хотя и полегче тоже стало, если ты об этом.       Однажды Арсений уже дал осечку, слишком близко подпустив к себе. Когда-то под руку попался его коллега и актёр по совместительству.       Он предпочитает считать, что Сашка Шульгин — одноразовая слабость, о которой вообще глупо думать. Сашка влетел в его жизнь, как ураган — искренний, слишком яркий, искрящийся, с какой-то маниакальной верой в лучшее. Беззаботность и свобода впились в душу Арсения, а он повёлся.       Их первая и последняя встреча вылилась в перезнакомство, и не то чтобы дрочка без обязательств — а если напрячь извилины, не только дрочка — была чем-то из ряда вон выходящим. Шульгин в один миг предложил ему всё сразу: свою дружбу, свою любовь, свою душу, возможность пользоваться этой искренностью и открытостью, скрашивать его внутреннее одиночество каким бы то ни было способом.       Словом, всё, что у него было, и Арсений едва не обжёгся.       Он отступил, панически боясь, что не сможет ответить тем же, что не сможет отдать столько же, сколько предложат. Его запасы исчерпаемы, а он привык брать.       Иронично, но, ни о чём не подозревая, Сашка мог бы стать его источником вечной подпитки. Жгучей необходимостью, тем, без чего Арсений не смог бы существовать. Но свою независимость он ценил превыше всего, пусть даже ценой собственного одиночества.       Только почему-то до сих пор побаливают пальцы, сжимавшие тогда чужую ладонь слишком крепко.       Арс кашлянул, прочищая горло. Что было, то прошло. Сохранить свой привычный мир было себе дороже. Сейчас Попов уберегает себя от подобной рефлексии.       — Ну, могу предложить только водку с мартини, — пробормотал Попов, замявшись. — Если тебя устроит.       — Пойдёт.       Получается, Антон не случайный?       Этот вопрос преследовал Попова с того момента, как Антон без колебаний принял его приглашение. Приглашение, выпаленное на одном дыхании, и, казалось, совсем не Арсением.       Шастун не похож на Сашку. Он не искрится безудержной радостью, у него нет желания завоёвывать мир. Он скорее мягкий свет, чем слепящая вспышка. И то, что Арсению открылся такой Антон, означало лишь одно: он сорвал куш.       Антон не дурак, не бросился бы предлагать себя сам, если б не был уверен в этом на сто процентов. В его движениях и взгляде проблёскивало что-то более глубокое, и эта тайна дразнила воображение.       Антон заставлял совершать поступки, которые Арсений обычно тщательно просчитывал. Попов ставил внутренний контроль превыше всего, но сейчас он с треском расходился по швам, бросая Арсения во власть спонтанных порывов.       Кого он обманывает — за последние два часа он напрочь забыл о самозащите.       По сути, Арс всегда зеркалил тех, кто оказывался рядом, примеряя их чувства, как только что купленную шмотку.       Но он никогда не был ведомым.        А Антон необъяснимо к себе тянет, не оставляя выбора.       Холодок, как предчувствие скорой бури, не отходил от него ни на шаг. И это пугало больше всего.       Антон сейчас держится бодрячком, и непонятно, фильм ли тому причина или их сплетённые в темноте кинозала руки и цепкие взгляды. Арсений смотрел на него, замечая, что даже курит он как-то по-особенному: небрежно, правдиво… словно это чистое проявление его характера. Есть в этом своя эстетика, своя пагубная красота, хотя Арсений против романтизации вредных привычек.       В груди сжалось от неясного предчувствия, и Попов почувствовал себя под прицелом. Он поднял глаза — Антон покорно смотрел в ответ.       Может, дело просто в этом? В банальном влечении? Однако Арсений нахмурился от подобной мысли. Если так, то он ещё глупее, чем думал. Может, ему хочется доказать себе, что он способен на что-то большее, чем холодный расчёт?       Про близость никто из них так и не проронил ни слова. Антон ботинком потушил окурок и задумчиво хмыкнул. Он размышлял о своём, но от него веяло уверенностью, словно он находился на стадии принятия важного решения. Попов видел эту перемену по едва заметному напряжению в его плечах.       Они разговаривали обо всём и ни о чём, просто перебрасываясь фразами. Арсений зубами стучал, и шутки вылетали как-то нервно. Он прятал улыбку, сжимая тонкие губы, когда Шастун звонко смеялся, чуть запрокинув голову.       За пять минут до приезда такси Антон решительно подошёл ближе. По-хозяйски он поправил арсов воротник, и это было настолько естественно, что Арсений даже не успел среагировать.       И ледники таяли, лавины трогались с места.       Вечная мерзлота зацвела полярными маками.       Шастун стоял близко, всего в одном ничтожном шаге, по-простому, без пафоса и притворства, сунув руки в карманы. Он смотрел на него смиренно даже как-то, и в его взгляде читалась невысказанная надежда. И этой капли участливости хватило, чтобы пульс сбился с привычного ритма.       Арсений тихо поблагодарил его.       

*

      Пока Антон, разуваясь, изучающе осматривал квартиру, Арсений почти с порога начал проводить краткий инструктаж, показывая больше жестами, чем словами. Сам же, «дичайше извинившись», ненадолго скрылся в душе. Как гостеприимный хозяин, Антону он тоже предложил освежиться, по его же просьбе выдал сменную одежду самого большого размера, которую смог найти. Арс аккуратно перенёс его вещи в прихожую — часы с металлическим ремешком и два кольца бережно улеглись на тумбочке у зеркала.       Пока из ванной доносился шум воды, Попов орудовал на кухне, спасаясь от собственных мыслей, однако дрожь в пальцах пока унять не удавалось.       Чтобы процесс наконец сдвинулся с мёртвой точки, первым делом он проверил лёд в морозилке и, слава богам, в кои-то веки его нашёл. Он даже не поленился достать приблуды бармена — одно из его давних хобби — и искренне верил, что быстро включится в процесс, так как шейкер на своей кухне он видел больше года назад.       Эта суета грела, особенно когда Арсений убедился, что руки-то помнят, ловко управляясь с джиггером. Впервые за долгое время он с энтузиазмом вертелся для встречи с кем-то и о том, что это походило на настоящее свидание, старался не думать. Напряжение никуда не делось, но к нему примешивалось что-то ещё.       Кто не рискует…       И чтобы заполнить тишину, он включил на телефоне музыку; тихо, ненавязчиво, просто чтобы отвлечься.       Когда Шастун вышел из ванной, застывая в дверном проёме кухни, Арсений обернулся и, наверное, дар речи потерял на мгновение. Его собственная одежда — простая футболка с шортами до колена — на худощавом теле сидела неплохо, даже очень неплохо. Арсений бы отдал этот комплект Антону прямо сейчас.       — Икс-иксель был бы, конечно, попривычнее. Но что есть, то есть? — с иронией в голосе произнёс Антон, поправляя свои кудряшки рукой, но на Арсения он смотрел с теплом, не обращая внимание на его ступор.       Арсений не сразу, но всё же находит в себе силы улыбнуться.              Тихая музыка с телефона перекочевала на колонку, и звук стал мягче, заполняя пространство, и среди простых, ни к чему не обязывающих слов, которыми они перебрасывались, было что-то настоящее.       Время замедлилось, превратившись в тягучую карамель, мысли становились глубже и позволяли замечать мельчайшие детали и перемены.       Во всём.       Устроившись на диване, Антон медленно крутил край подушки, с удивлением осознавая, что Арс наконец расслабился. Едва заметная ямочка на его левой щеке появлялась всё чаще, и что послужило отправной точкой — алкоголь, обстановка, близость Арсения или всё вместе — Антон не знал, но чувствовал, как привычная скованность в теле растворяется.       На полевом баре Попов справляется мастерски, смешивая водку с мартини уже в третий по счёту раз. Погружённый в процесс, он даже пританцовывает, покачивает плечами в такт музыке, непринуждённо двигая бедрами. Пряди его волос игриво пружинят при каждом движении головы, и в этом чувствуется почти детский, беззаботный шарм.       Попов, видимо, не любитель навязчивого света: в гостиной они ограничились лишь настенным торшером, и этот свет ложился на спину Арсения, вылепливая изгибы его фигуры поверх тёмной футболки.       Каждый жест Арса обретал значение, и Антону становилось не по себе. Навязчиво не по себе. Нечто давно потухшее и едва забытое отзывалось на эти движения. Алкоголь стремительно размывал границы здравого смысла. Ему становилось жарче, и Шаст не успел как следует оправиться от нагрянувшей на него мысли — из раздумий его выдернул металлический звук шейкера. Арсений тряс его энергично, увлечённо, чуть склонив голову вбок.       Это была последняя капля. Духота сдавила грудь, и Антон чуть оттянул горловину футболки в сторону.       — Сейчас вернусь, — выдохнул он, поднимаясь с дивана.       — Пепельницу не забудь, — не отрываясь от своего занятия, бросил Попов, указав взглядом на мраморную подставку у окна.       Времени раздумывать, зачем некурящему Арсу этот атрибут, не было. Антон схватил прохладный мраморный диск и вылетел из комнаты.       На балкон он вышел через спальню, одним движением приоткрывая окно, чтобы впустить ночную прохладу. Балконная плитка обожгла босые ступни морозом, но Антон лишь стиснул зубы, наскоро надевая растоптанные тапочки, оставленные у порога.       Торопливо щёлкнув зажигалкой, он мысленно поблагодарил хозяина за разрешение курить в квартире, хотя сейчас это казалось неважным. Лёгкий озноб заставлял его мяться на месте, и хорошо, что по пути он додумался накинуть худак.       Шаст гоняет дым по лёгким, выдыхая близко-близко в открытую щель. В голове сумбур, но все мысли сводятся к одной, ни на секунду не дающей покоя: готов ли он снова рискнуть?       Его недавнее расставание оставило зияющую пустоту, но оно не было неожиданным. Где-то внутри Антон понимал, что исход предрешён: никакими эмоциями, даже теми, что рвут голосовые связки и сводят мышцы в судорогах, нельзя приковать к себе человека. Возможно, слабый огонёк надежды, подпитываемый его умением делиться собой с другими, не давал ему смириться с этой закономерностью.        Он сам отрезал руку помощи, убивая время за старыми фотоальбомами и бессмысленными ночными прогулками. Ему было страшно заразить близких ядовитой безысходностью, которую он никак не мог из себя вытравить.       Но сейчас, прислонившись к оконной раме виском, Антон чувствовал облегчение. Может быть, потому что сегодня, впервые за долгий месяц, послевкусие горечи на миг отступило.       Шастун давно усвоил одну простую истину: люди имеют свойство ломаться. Он привык видеть в других отголоски своей собственной радости, или как его грусть затягивает чужие глаза пепельной плёнкой. Да, его эмоции заразительны, они как электрический разряд: чужие сердца бьются в унисон, пока не перегорят контакты. Но разве ему хотелось быть чужой манией или кошмаром?       Люди просто… ведут себя как люди. Поддаются, теряют себя в его чувствах, становясь бледным отражением его состояний, легко подхватывают их, как сухие ветки — случайную искру, потому что не умеют иначе.       Но Арсений умеет.       Арсений не вписывается в эту схему. Попов пропускает свет, поглощая его, но не отражая обратно. В его действиях есть что-то намеренное, словно он управляет своим восприятием. И чем упорнее Попов сопротивляется, тем сильнее Антона затягивает.       И в этом есть что-то освобождающее, совсем нежданное. Почему он единственный, кто не ведётся?       Выпуская дым между створками, Шастун аккуратно стряхнул пепел на мраморную подставку.       Арс вообще весь соткан из противоречий, но — ходячий парадокс — не похож ни на кого, кто встречался Антону раньше.       Шаст передёрнул плечами, когда холодок заскользил по щекам. Что-то же зацепило Арсения, раз он решил подойти. И пусть пьяная голова усиливает эффект восприятия, сейчас Антон чувствует себя живым. Он упустит нечто важное, если отступит сейчас.       Взглянув на свои руки, слегка дрожащие от волнения, Шаст неожиданной с решимостью понял: если не попробует — не попробует.              Вернувшись, он застал Арсения всё ещё у стойки. Антон подошёл к нему со спины, заглядывая через плечо и наблюдая за его руками. Ноздри защекотал пудровый аромат, вероятно, дорогущего парфюма, заставив невольно облизнуть пересохшие губы.        Арсений, наверняка почувствовавший прохладу, улыбнулся шире, но не обернулся. Он прибирался на своём рабочем месте, справляясь ловко, на столешнице можно было заметить лишь несколько капель пролитого вермута, которые Попов тщательно вытирал.       Он повернулся лишь затем, чтобы отдать приготовленный коктейль, и вручил высокому Шастуну высокий стакан.       Иронично.       Антон поспешил вернуться за стол, чтобы собраться с мыслями.       Усевшись на диване, он потянулся за орешками, слабо покачивая головой в такт какой-то незамысловатой мелодии. Его, мягко говоря, мазало в тепле, и он бесстыдно рассматривал стоящего к нему спиной Попова, как любитель живописи разглядывает гениальное полотно.       Привычка подмечать детали, изучать людей сквозь призму своей гиперчувствительности давно уже въелась в кожу. И сейчас Шастун не мог отвести глаз — перед ним была красота, лишённая гендерных рамок, чистая эстетика, вызывающая неподдельный восторг. Он был уверен, не только девушки старались заполучить его внимание.       Антон насильно сдерживал порыв схватить телефон — так захотелось сохранить этот ракурс в своей памяти навсегда. Вместо этого он лишь позволил взгляду скользить ниже, цепляясь за арсовы тёмные шёлковые штаны с мелким неброским рисунком. Шастун поспешно отпил из стакана, чувствуя, как жидкость обжигает горло.       И когда Арсений повернулся, Антона поймали с поличным — он не успел отвести взгляд, который выдавал больше, чем он хотел бы. И хотя он криво спрятал его в пол, обладатель голубых глаз этого не заметил (или только сделал вид), беззаботно усаживаясь за импровизированный стол.       — Ну, выкладывай, что надумал, — Попов слегка щурится, держа в руке стакан, и полуулыбка приподнимает краешек его губ.       Невидимая нить между ними натягивалась.       — Арс… — произнёс Шастун, и его голос, слегка охрипший от выпитого, звучал чуть более уверенно, чем он чувствовал себя на самом деле. Арсений расслабленно положил локоть на спинку стула, закинув ногу на ногу, и Антон, собрав волю в кулак, продолжил: — Часто ли тобой восхищались мужчины?       Ему не показалось —в плавающем взгляде мелькнуло изумление. Попов деланно засуетился, не готовый к откровенности, стал рассматривать свою футболку, как будто на ней самой можно найти ответ на вопрос.       Лёгкое напряжение охватило Антона, словно тело готовилось к прыжку, и он начал ощущать хаотичное биение этих импульсов.       Через прозрачную поверхность стола Шаст заметил, как Арсений слегка покачивает ногой. Волнуется. Однако это движение привлекло всё его внимание, и Антон стал поглаживать свою руку, чтоб не коснуться Арсения, не потрогать наконец этот шёлк пальцами, не ощутить через ткань тепло чужой кожи. Может, он даже обожжётся этим теплом.       Арсений неопределенно пожал плечами.       — Боюсь спросить, на мне это как-то отразилось, что ли?       — Не-нет, — Шастун пропустил смешок. Арс наблюдал за ним из-под опущенных век, впитывая эту улыбку. — Я к тому, что ты… Ты другой. Хотя я уверен, ты уже считать сбился, сколько за всю жизнь тебе подобного наговорили. Ты выделяешься.       — А может, просто звёзды так сошлись? — Попов попробовал отшутиться, но его попытка увильнуть на деле выглядела слишком дёшево. Нервная глупая улыбочка поползла на его лицо, выдав его с головой.       Мысленно Попов пробил себе лицо фейспалмом, и его внутренний Станиславский продирался сквозь водочную пелену с оглушительным «Не верю!». Арсений слабо крутил стакан в руке, наблюдая за перекатывающейся жидкостью, как будто в ней единственной можно найти ответы на все вопросы.       — А что если нет?       Антон не собирался отступать. Своё состояние он оценивал на добрые семь из десяти, и этого было достаточно, чтобы решиться на первый шаг.       Кончиками пальцев он почти невесомо коснулся Арса и, возможно, всё-таки перегнул, потому что арсовы длинные ресницы взлетели вверх, и их взгляды неизбежно столкнулись.       — Что если я на самом деле признаю́сь, что влип? — выдохнул Шаст и чуть сжал чужое колено, и под пальцами разгорелось тепло, именно то, которое Антон так долго представлял.       Арсений непробиваем. Хоть убей, не узнать, что у него в голове, что скрывается за его взглядом. Лишь ресницы всё так же подрагивали, выдавая внутреннюю борьбу. Он молча, почти смиренно, смотрел на Шаста, не произнося ни слова, слушал так внимательно, разве что размеренное дыхание его выдавало — воздух втягивал он как-то судорожно, даже музыка на его фоне казалась тихой.       Шастун начал говорить о своих чувствах, сбивчиво, путаясь в словах: что он всё понимает — это безумие, что целый месяц он не мог нормально дышать, опасался, что апатией замарается так, что отмываться будет долго.       Он едва успел прикусить язык, когда чуть не признался в своей тайне.       — И бля, пусть это произошло случайно, я хочу, чтобы ты вытащил меня. Ты заметил вытянутую над гладью воды руку с белым флагом… Ебать, даже на метафоры перешёл, — и Антон с облегчением заметил, как посветлело лицо Арсения, но эта перемена показалась всего на мгновение. — Я чувствую, как… не знаю, как будто меня заново собирают. И это, Арс… это ты. Ты делаешь это. Я не должен был… и не хочу быть идиотом, который отталкивает всё хорошее, что происходит со мной из-за своих прошлых ошибок. Я не знаю, что из нас выйдет, но я чувствую… чувствую к тебе, понимаешь? И я не могу молчать.       Антон не щадил — не отрывал взгляда от Арсения, словно боялся, что тот исчезнет, если он хоть на секунду опустит глаза.       И когда Попов всё же открыл рот, чтобы деликатно напомнить, к чему приводят разговоры на пьяную голову, Антон жестом остановил его, намереваясь довести свою мысль до конца.       — Сам говорил: «Открытость — сила». И я сейчас абсолютно честен перед тобой. И перед собой, в первую очередь.       Очень хотелось оглохнуть от тишины. Пусть Антон прекратит.       Сегодня всё пошло не по плану, потому что Арсений заигрался и сам не просто влип — он конкретно вляпался по уши, измазался по самое не хочу. И было бы проще сбежать прямо сейчас, как и всегда сбегал. И одной проблемой меньше. У него впервые не было плана «Б» — от себя и стен собственной квартиры не скроешься. Что сказать, переиграл и уничтожил.       Арс отвернулся, ломая напряжение, и неосознанно провёл рукой по волосам, чтобы хоть как-то скрыть своё замешательство. Он заправил пряди за уши, сдав себя целиком.       — Извини, — словно опомнившись, Шаст одёрнул от него руку, как будто до этого под кипятком её держал дольше положенного.       Срочно хоть чем-нибудь нужно заполнить тишину между ними. Антон отпил из стакана — глоток вышел резким — и встал из-за стола, бросив нервное: «Пойду подышу».       На фоне повисшей молчаливой драмы его слова прозвучали громко. Даже слишком.       Арс не остановил его. Он чувствовал пульсирующую в виске венку и лихорадочно перебирал его слова, как будто это какой-то запутанный ребус, хотя до недавнего времени ему казалось, что Ребусений здесь он.       Попов немного даже протрезвел. Он осознанно зацепился взглядом за царапинку на столе, за очертания чужого стакана, салфетницу, и все эти мелочи казались ему кричащими и назойливыми.       Действовать нужно быстро.       Арс, он уйдёт.       Развернётся и уйдёт, а ты останешься. Кинешь его даже после всего, что он тебе наговорил?       Однако эта мысль звучала иначе: не как проклятие, больше как осознание горькой истины.       Ты останешься с пустотой, как и всегда.       Это был не страх упустить шанс, а страх совсем остаться без шанса, без надежды построить живое будущее с человеком, от которого он не захотел спрятаться за неприступными стенами своей цитадели. Бережно натянутые маски трещали пополам. И это ощущение прорывалось сквозь тщательно выстроенную защиту.              Попов нашёл его в спальне, и Антон, сидевший на краешке кровати, казался ещё более потерянным. Мягкая спальная подсветка выхватывала его силуэт из полумрака, подчёркивая лезущую в глаза чёлку. Шастун копошился в рюкзаке, и когда Арс обратился к нему, тот даже не вздрогнул.       — Ты ведь не собираешься уходить? — тихо произнёс Арсений, закусывая губу, надеясь скрыть предательскую дрожь в голосе.       — Я не знаю, — голос Антона пропитался безмерной усталостью.       Звякнув молнией, Шаст отложил рюкзак на пол, поднялся на ноги с зажатыми в руке зажигалкой и пачкой сигарет. Он стоял, в ожидании смотря на Арсения.       — Я просто... Понимаешь, мне нужно время... — Попов нервно провёл рукой по волосам, делая несколько шагов ближе к Антону. Его взгляд скользил по полу, словно он боялся встретиться с чужими глазами.       — Арс, мне нужно проветриться... — попытка уйти от невысказанного.       Арсений близко совсем подошёл и протянул руку, на пробу касаясь запястья Антона. Не встречая сопротивления, он поочерёдно разгибал каждый палец, осторожно выуживая из его руки набор заядлого курильщика. Не глядя, он бросил его на край кровати, сдержанно дожидаясь ответа, готовый к любому раскладу.       Шаст тянул время, искал повод остаться наедине с самим собой и своими мыслями. Он быстро провёл языком по нижней губе.       — Иначе я тебя сейчас поцелую.       Антон выпалил это раньше, чем успел осознать сказанное. В его голосе сквозила явная провокация и не самая лучшая попытка повлиять на ситуацию.       — Попробуй, — Арсений поднял голову, не заставляя долго ждать.       Антон напрягся и, кажется, перестал дышать, когда в голубых глазах вместо привычной сдержанности всколыхнулась тьма — уверенность, что тот не отступит, не дрогнет, даже не испугается.       — А если не понравится? — выдал Антон на одном дыхании, отчаянно пытаясь прощупать почву. Он чувствовал, как Арсений берёт его вторую руку, чуть сжимая запястье, поглаживая кожу большим пальцем. — И всё только хуже станет? — добавил он слишком тихо, почти шёпотом.       — Хуже — нет. Будь что будет.       Попов прикрыл глаза, и Антон решил за них обоих.       Когда он влажно впечатался в чужие губы, Арсений понял, что тонет. И что спасать его не нужно.       Антон не просит объяснений, лишь слабо выпутывает запястья из чужих рук. Арс чувствует несмелое скольжение кончиков пальцев вдоль линии подбородка, притягивающих его ближе. От Антона повеяло сигаретами, терпким вишнёвым дымом, но на губах — прохлада мятных леденцов, и от еле ощутимого контраста голова шла кругом.       Арс прильнул ближе, поудобнее наклонив голову, и выдохнул рвано, когда Антон бережно коснулся его волос подрагивающими руками. Казалось, он боялся столкнуться с негодованием, если хотя бы один локон пострадает.       Желание тягуче и медленно расползалось по телу, и Попов приобнял Антона, словно нуждаясь в опоре. Его руки потянулись выше, сжимая ткань футболки на чужой спине. И Арс даже зажмурился — бабочки царапали своими крылышками стенки живота изнутри.       Попов оторвался, слыша чужое дыхание где-то очень близко. Он удивился тому, как они до сих пор держатся на ногах.       — Вопросы на этом этапе? — съязвить получилось легче, чем признаться в том, что происходило внутри.       — Пока нет, — Антон сглотнул, и оголёнными нервами Арсений почувствовал его дрожь как свою собственную.       С нарастающим в груди теплом Арс приблизился вновь, чуть приподнявшись на носках, и их губы встретились. Шаст мягко прикусил его нижнюю губу, даже дразнясь, и в области затылка похолодело, мурашки спешно потянулись вниз по позвоночнику.       Арс приглашающе приоткрыл губы и хмыкнул в поцелуй, когда Антон судорожно сжал руками его талию, не в силах справиться с переизбытком чувств в одиночку.       Шастун прервал поцелуй неожиданно, слегка задев указательным пальцем уголок губ. Поцелуи потянулись ниже, и Арсений, замирая в томительном ожидании, разрешил коснуться своей шеи. Он чуть откинул голову, позволяя горячим губам исследовать чувствительную кожу. Антон задерживался на ней чуть дольше положенного, словно подтверждая здесь своё присутствие.       Попов слабыми руками поглаживал Антона по спине, сжимая футболку в районе лопаток, и вздрагивал, словно от жара, от осознания своего положения. Он точка, песчинка, сжатый в этом вихре атом, потому что Шаста уже слишком много.       Горячее дыхание щекотало кожу, и Арсений склонил голову вбок, пресекая самодеятельность, мягко подталкивая их обоих к кровати. Антон оторвался, быстро облизнув губы, и посмотрел на него вопросительно. Лёгкая тревога готова была вспыхнуть в его глазах.       — Если честно, я уже не могу стоять… — извинился Арсений, виновато улыбаясь, но в этой улыбке — вызов.       Глядя в потемневшие глаза Антона, он понял, что отступать уже поздно. Механизм был собственноручно запущен, и они оба стали заложниками этого разгорающегося безумия. Вопрос был лишь в том, кто первый сдастся под его напором. Однако никто из них не был против капитуляции.       Шаст рассеянно моргнул, когда Арсений стянул покрывало вместе с одеялом — шёлковая волна покатилась вниз, оседая у изножья кровати мягкими складками. Забираясь на кровать повыше, в глубину подушек, в тихом согласии и лёгком утверждении близости Антон уступает этому движению. Позволяет Арсению уложить себя на лопатки и склониться над ним. Он разрешает Арсу широко провести языком по его шее, и в полумраке можно было увидеть, как поблёскивает образовавшаяся влажная дорожка.       Антон был почти готов отдаться чужим и крепким рукам, но внутри зашевелился червь сомнения, заставляя тянуть время. Один вопрос всё же висел между ними.       Арс на пробу коснулся кромки его футболки, и Шастун вздрогнул от несмелого прикосновения пальцев к животу.       В сорванном вздохе таилось и желание, и испуг, и Попов помедлил, чувствуя его колебания: было бы неправильно действовать без разрешения.       — Арс... — в надежде остановить нарастающую бурю он слабо постучал ладонью по спине Арсения, когда тот прикусил кожу. — Подожди-подожди…       — Антош? — участливо отозвался Арсений, слегка приподняв брови — во взгляде Шаста плескалась готовность и что-то ещё…       Антон смутился, зачесал свою чёлку назад, выдавая волнение. Его губы были приоткрыты, слова вертелись на языке, однако он только дышал, будто стоял на краю пропасти, боясь сорваться в неё.       — У тебя уже… наверное, подобное не в первый раз? — наконец формулируется Антон, сбивчиво выдыхая.       — Было дело, — Арсений кивает без задней мысли — частые связи для него не то чтобы в новинку.       — Вот у меня такого дела не было... И мне неловко как-то, — выложил Антон. Лёгкие нотки смущения покалывали живот, и Арс корил себя за беспечность, за то, что не подумал об этом моменте наперёд. — То есть... мне хочется. Но я точно сделаю что-то не так.       И в этих словах вся его беззащитность. Арсений чувствует, что ещё немного, и слёзы навернутся от нежности. Трогательная неловкость поразила его до глубины души.       Попов опускает взгляд, виновато проводя пальцами по чужой щеке.       — Тоша... — ласка сама собой сорвалась с его губ, как признание, которого он сам не ожидал. Но он всё же счёл нужным уточнить: — Могу тебя так называть?       — Можешь, — Антон в ответ поглаживал Арсения по волосам, чуть сжимая пряди. — И у меня нет сил отказываться...       — Тош, — Арсений пропустил улыбку, чувствуя, как тёплая волна обожания растекается по венам. — Делай, как чувствуешь. Направляй, не бойся меня тормозить, — он помедлил, взвешивая каждое слово, и затем добавил: — Мне с тобой хорошо.       — Давай только осторожнее, ладно?       Голос Антона прозвучал увереннее, и в этом «ладно» — надежда. Арсений знал, что не может его подвести.       В подтверждение его мыслей тело слабело, в лопатках ощущалось странное покалывание, словно ещё чуть-чуть — и невидимые крылья раскроются за спиной. В нём пробуждалось нечто трепетное, окутывающее внутренности теплом, словно после изнурительного сна.       Попов смотрит, смотрит, смотрит в глаза Шаста, и хочется улыбаться без причины — Антон дёргает за невидимые нити, поднимая его всё выше.       Арсений в голове уложить не может — ему не верится, что в крохотном сердце умещается столько нежности, размером с океан Атлантический точно, если не больше. И Шаст делится этой нежностью, до самых краёв наполняя ею, разгоняя по венам кровь.       Вместо ответа Попов наклонился к Антону, успокаивающе, куда мог дотянуться, хаотично стал покрывать всё его лицо поцелуями. Он протискивался между чужих ног, готовый исследовать каждый миллиметр. Антон одобрительно угукнул ему в губы, когда Арсений нетерпеливо оттянул край футболки выше, и покорно приподнялся, давая освободить себя от верхней одежды.       В неярком холодном освещении Антон казался особенно хрупким. Арс никогда бы не подумал, что за высоким ростом, напускной непроницаемостью и неприступностью скрывалась трогательная уязвимость.       Арсений почему-то сравнивает его с тонким фарфором, строгим в своих линиях, который до ужаса боишься задеть одним неосторожным движением. Он устроился ниже, чувствуя робкое волнение Шаста, прикоснулся к слегка впалому животу, и под губами — тепло, живое, пульсирующее, настоящее, совсем не фарфоровое.       Наверняка Попов щекочет двухдневной щетиной, потому что чужие мышцы сразу же напряглись, но Антон не отстранился, в жесте ответной волны желания лишь положил руки на его плечи.       Арс лениво касается кожи языком, пробуя её на вкус, с замиранием сердца медленно ведёт выше. Он намеревался раскалить их обоих, проверить, насколько хватит нервов. Его рука легла на талию Шаста, оглаживая большим пальцем контур ребра, запечатлевая в памяти эту тонкую линию.       Арсений хрупко целует в районе грудной клетки. И когда он несколько раз чутко проходится языком по соску, внутри что-то болезненно обрывается.       В нём всё вызывало жажду, скручивало низ живота; шёлковые петли затягивались, когда Антон шумно выдыхал.       Голова мягко откинулась на подушку, а Шаст, сжав крепкие плечи, отчаянно пытался удержаться на краю, чувствуя, как его переёбывает Арсом.       Ладони легли на щёки — Антон призывно потянул его к себе, требуя, сквозя желанием найти горячие губы.       Опьяненный этой переменой, Арсений улыбнулся сквозь поцелуй, тая под этим напором, позволил Шасту вести. Его пальцы пробирались под ткань футболки, легко касаясь кожи, и все отточенные углы на теле Арсения становились мягкими перьями.       Он на мгновение оторвался — глаза у Антона подёрнуты дымкой, зовущие, приглашающие. Уязвимость сменилась голодом, физической потребностью в прикосновениях. Антон хотел увидеть его, он руку на отсечение дал бы — Попову есть чем похвастаться.       Арсений сжал губы, усмехнувшись этому нетерпению, пошёл навстречу. Сам уселся между ног Антона и, подцепив край своей футболки, стянул её, закинув голову назад. В трёхтысячный раз за день он поправил свои волосы, не отдавая в этом отчёта, и вселенная вдруг сузилась до размеров комнаты. Каждая мелочь, каждая рассеянная крупинка, связанная с этим человеком, впивалась в кожу.       — Арс, ты... Божество, — в глазах Шаста — неподдельное восхищение, словно он тот счастливчик, кому удалось увидеть первое чудо света.       — Зачем же так официально... — вместо крови пузырьки с лавой прилили к щекам предательским румянцем, и Арсений искренне не мог скрыть своего смущения, собирая остатки уверенности.       Антон скользнул подушечками пальцев по телу, чуть сжимая кожу — оно в меру рельефное, наверняка стройное от природы, без намека на излишнюю накачанность; мышцы подрагивали под его руками — Арсений жмурился от прикосновений.       Что-то трепетное сквозняками врывалось в комнату.       Арс навис снова, позволив руке предательски подогнуться в локте, чтобы рёбра коснулись рёбер, кожа к коже. Он прильнул к Антону, намереваясь добраться до ключиц, но Антон красноречиво подался бёдрами ему навстречу. Они оба замерли, и в раскалённой тишине слышалось только их прерывистое дыхание.       Арсений инстинктивно как-то, поглаживающими движениями, переместил руку к низу живота Антона, касаясь резинки шорт, подцепляя шнурок. Зрительный контакт невозможно было прервать. Первая точка невозврата — проверка, насколько далеко они готовы зайти.       — Могу? — хрипло прошептал он, опустив руку ниже, едва забираясь пальцами под одну штанину, поглаживая мягкую кожу.       Краткое, прерывистое «Да» последовало незамедлительно, и они оба начали отсчитывать секунды до того момента, когда их накроет, когда разум отключится окончательно, когда программа даст сбой.       Арсений по-хозяйски накрывает член Антона поверх ткани так, как будто делает это каждый день. Оглаживает стояк, слегка надавливая, и прикрытые веки дрожат, дыхание учащается, сбиваясь, превращаясь в сдавленные вздохи, вырывающиеся из приоткрытых губ. Шастун слабо задвигал бёдрами навстречу горячей руке, желая ощутить её на себе кожа к коже, живьём прочувствовать это сладостное искушение.       Наконец руки оттянули резинку шорт вместе с трусами, стянув их ниже, к коленям.       Антон не смотрит. Сейчас намного проще держать глаза прикрытыми — визуальное сопровождение делает своё дело. А Арсений — своё.       Он мажет языком по пальцам, опираясь на согнутую в локте руку, обхватывает ими член, заставляя Шаста вздрогнуть. Арс не спешит, томит, двигая рукой медленно, тягуче, с едва ощутимым с нажимом, чувствуя ладонью гладкость и упругость.       Он скользнул пару раз на всю длину, и всё говорило о том, что он действует правильно, когда Антон невольно толкнулся ему в кулак. Брови его чуть приподнялись, сведясь к переносице; напряжённые плечи, пальцы, в исступлении сжимающие простыню, выдавали его нетерпение.       — Арс... — Антон сбивчиво просит.       Непонятно только, просит ли — движения бёдер становятся порывистыми, и ему хочется сбросить хотя бы часть напряжения, которое сидит внутри вот уже несколько часов.       Арс отстранился, и Шаст приоткрыл глаза, готовый умолять о продолжении. Попов тянул прелюдию, и это изводило больше всего. Он устроился поудобнее, опустившись ниже, полностью опираясь на локти, и небрежным движением убрал со лба чёлку, которая снова упала ему на глаза. Антон больно прикусил губу, когда до него наконец дошла суть происходящего.       Горячее дыхание коснулось разгорячённой плоти, заставляя внутри удушливо сжаться от ожидания. Дыхание затаилось, пальцы непроизвольно царапнули простыню, когда Арсений невозмутимо пропустил головку в рот — цветные круги заплясали перед глазами, когда его скулы чётко обозначились под кожей, губы плотно сомкнулись, и началось мерное, почти гипнотическое движение. В груди что-то защемило, а затем резко отпустило, когда горячая влажность обволокла его.       Шаст отбросил любые попытки выровнять дыхание, подаваясь бёдрами навстречу, но находящаяся на нём одежда мешала, сковывая движения. Он сорвался на стон, не в силах сдерживаться, и почувствовал разливающийся по всему телу жар, когда Арс уверенно сразу взял больше половины, другой рукой собственнически придерживая Антона за бедро.       Шаст вымученно просит совсем снять бельё, и Попов отрывается, не произнося ни слова. Сам дышит загнанно, но довольная улыбка касается его лица; он освобождает Антона, который с небольшим облегчением сгибает одно колено, отводя ногу в сторону. Миллион вопросов роится в голове, но ни один из них Шаст пока не готов задать вслух.       Арс снова склонился, устраиваясь рядом, и в его движениях читалась расслабленность, даже какая-то ленивая уверенность. Чужая чёлка невыносимо защекотала низ живота, когда Попов взял член почти полностью. Он подходит ко всему как-то играючи, испытывая терпение и откровенно провоцируя. Чередует движения ладоней и головы, помогая себе рукой, плавно насаживается ртом несколько раз подряд и вновь сбрасывает темп. Отсасывает на совесть, мягко пропуская головку, держа на языке твердеющую плоть.       Он всем своим видом показывает, что напрашивается, бесстыдно просит контроля. Доводит Антона до исступления, заставляя действовать инстинктивно. Арсений, кажется, чувствует это нарастающее напряжение и внутренне ликует, когда сначала одна рука Шаста невесомо касается его волос, а затем уже обе опускаются на его затылок.       — Сука, Арс… — хрипло, неясно, почти с надломом. — Я пока не в том состоянии, чтобы без слов понимать… чего ты хочешь.       Арс коротко хмыкнул, принимая дополнения в правилах этой игры, и подчинился, подстраиваясь полностью. Он расслабляет горло, позволяя Антону руководить процессом. Тот матерится и слабо подмахивает бёдрами, не встречая сопротивления. Когда рука Попова ложится на его пресс, подстёгивая, Антон сдерживает стон, считая Арсения сумасшедшим.       Искусанные губы саднят, Шаст зарывается пальцами в волосы на затылке, сжимая корни, задаёт ритм. Он дышит загнанно, ему мокро, даже крышесносно от того, что Попов везде — в каждой клетке, в каждом нерве, в каждой бьющейся на его теле жилке. Его тёплый рот не даёт сконцентрироваться больше ни на чём другом.       Арс заставляет мир перекоситься, когда намеренно сбивает темп, насаживаясь немного глубже. Антон впервые не смог сдержаться. Короткий, но бархатный стон вырвался из его груди, лаская слух, и хватка на чужих волосах заметно ослабла. Руки стали ватными, желанный контроль ускользнул, и Арс, почувствовав это, воспользовался моментом; подхватил инициативу, наращивая темп, активнее задвигал ртом.       — Арс, А-арс... — голова вжимается в подушку, когда Попов втягивает щеки.       Шастун сдаётся и еле находит в себе силы остановить Арсения. Цепляется за его многострадальные волосы и, оттягивая от себя тёмную макушку, предупреждает:       — Я... Я сейчас кончу...       В лисьем взгляде Попова мелькнуло явное: «Ненадолго тебя хватило» — и Антон с трудом удерживал глаза открытыми; сопротивлялся, боясь пропустить хоть один отблеск этого момента.       Сознание ускользает, и Шаст насильно гонит от себя мысли, что всё это сон, что вот-вот он проснётся в холодной пустоте своей комнаты и весь обретённый им сегодня мир исчезнет. Но тепло, растекающееся по телу было слишком живым, заставляя разгорячённые импульсы бегать по коже.       Именно сейчас Арс настоящий. Быстро, почти небрежно, тыльной стороной ладони он стёр слюну с уголка рта. Лицо его раскраснелось, непослушная чёлка липла ко лбу, и он даже не попытался её поправить.       И вообще он весь довольный какой-то, даже светится. Этот свет, эту ухмылку Антон хочет присвоить себе, и даже если не навсегда, пусть Попов даст ему время выжечь этот образ хотя бы под веками.       Ему до сих пор не верилось, что Арс искренне делает ему приятно. Не как должное — друг другу они пока ничем не обязаны — а просто потому, что хочет.       — Теперь ты, Шаст? — и хотя Арсений задаёт вопрос, звучит он скорее утвердительно. Очередная формальность, которую нужно соблюсти. — Поведёшь?       Антон хмурится, не совсем понимая, что всё это значит. Но Арсений, казалось, не ждал ответа. Он легко приподнялся с кровати, плавно, почти невесомо, словно тело давно привыкло слушаться его без лишних усилий. Он отошёл к шкафу всего на пару мгновений, а Шаст невольно следил за ним взглядом. Слова медленно оседали в голове, обретая ясность. Это ж не кино, в самом деле, где всё лежит на прикроватной тумбочке. Это осознание вызвало у него нечто вроде нервной усмешки.       И словно в подтверждение его мыслей, рядом с ним на кровать приземлилась пачка презиков со смазкой. Что ж, у каждого свои тайники, и, похоже, в этом весь Арс.       — Блять, ты меня вгоняешь в краску ещё больше... — пробормотал Антон, и его щёки вспыхнули, вывалив смущение наружу.       Он даже не решается гадать, что творится у этого человека в голове.       — Ну секс с женщиной у тебя же был?! — парирует Попов, по-свойски устраиваясь на чужих бёдрах. Он смягчается, голос его становится тише, теплее: — Не переживай, Тош. Доверься своим ощущениям… Всё остальное возьму на себя.       Он ёрзает задницей по паху, веет нетерпением, и в его движении вопрос, на который Антон не знает, как ответить. Тело предательски реагирует за него, дыхание путается в лёгких.       — Если что-то будет не так, я скажу, — наклонившись, мурлычет Попов, и его губы, скользя по краю уха, на мгновение обжигают мочку. Хрипловатый шёпот обрывается, когда зубы прикусывают чувствительную кожу.       Шаст всем телом вздрагивает, скользит руками по его блядским шёлковым штанам, очерчивая ладонями ягодицы. Он улавливает смутное, эфемерное, эмпатическое, что-то, что ускользает от слов. Нечто вроде второго дыхания, нечто, что он всегда носил под сердцем, как тайну, которую нельзя выговорить, обостряется. Всю жизнь Шаст одаривал этой тайной других, порой даже не задумываясь, будто это было так же естественно, как дышать.       — Арс… — неуверенно слетело с его губ.       Надо было спросить: «А ты уверен?», надо было предложить: «Может, повременим?», но Антон не сделал ни того, ни другого.       Арс предлагает ему себя. Предлагает контроль. Не тот, что душит, — освобождает. Приглашает заглянуть за маску идеальности, за все выстроенные вокруг него стены. Жар заливает щеки, и Антон читает Арсения кожей и сердцем, словно перед ним открывается ранее сокрытая дорожка.       Попов тянется к его лицу. Не целует, притирается губами к его, сухим от волнения. Не только окружает, но и охотно приглашает в свой загадочный мир, который язык не поворачивается назвать внутренним. Он весь здесь, раскрытый, бери и пробуй.       Антона слегка лихорадит, под веками вспыхивают звёздочки, когда он переступает через барьер, который Арсений так тщательно выстраивал перед ним всё это время. И наверняка он проворачивал подобное не только перед ним.       Арс сминает его губы, ощутимо покачивая бедрами, и каждый толчок заставляет Антона ловить этот ритм. Шастун рефлекторно сжимает его ягодицы, когда язык приглашающе проскальзывает вдоль губ, и в этом напоре больше слов, чем можно было бы произнести за всю жизнь.       Желание, лежащее на поверхности, подпитывалось тонким шёпотом мыслей. Это совсем не похоть, нет. Арсений хочет поделиться не только телом. Он готов шагнуть в пропасть и предложить даже больше — часть себя.       Попов решительно сжимает подбородок, не позволяя отстраниться, словно ищет способ утолить голод, скрытый глубоко внутри, жаждет прикоснуться к чему-то настоящему, чего ему так долго не хватало. Заставляет дышать собой, и его пудра — сладковатая, матовая, въедливая — прилипает к Антону, как вторая кожа; она оседает в лёгочных альвеолах звёздной пылью, осколками туманностей, межзвёздным сахаром.       — Давай попробуем местами... Поменяться... — предлагает Антон, держа в ладонях лицо Арсения. Саднящие губы немного отрезвляют.       Ему немного не по себе от того, что он говорит о своих действиях вслух, но Шастун понимает, что Арс ещё не научился читать мысли.       — Антон, ты красивый, — шепчет Арсений, когда Антон нависает сверху. Его голос звучит так, будто он говорит это не в первый раз, но впервые позволяет себе это почувствовать.       — А ты экстремал, — реагирует Шастун спустя несколько секунд, чувствуя, как улыбка касается лица, и одобрительно чмокает его в губы.       Стягивая с Арсения штаны вместе с бельём, Антон чувствовал, как все его сомнения рассеиваются. Ткань ползёт по коже вниз, и Шаст замирает на мгновение, с наслаждением осматривает линии тела, скользит по теням, по едва заметной дрожи.       Открывшийся перед ним вид вызывает странную смесь удивления и восхищения. Как будто он впервые увидел что-то настолько настоящее, что переворачивало все его представления о том, что может быть красивым, что может быть желанным. И дело совсем не в телах как таковых, и даже не в самом факте близости с мужчиной — сейчас всё кажется естественным и как никогда правильным. Всё дело в Арсении.       В том, как он нетерпеливо ёрзает, выставляя согнутые в коленях ноги, между которых Шаст протискивается; в том, как смягчается его взгляд, когда Антон тянется за смазкой. Выдавливает немного геля на пальцы, и Арс сладко выдыхает в череде поцелуев, податливо двигая бёдрами навстречу широкой ладони, скользящей по плоти.       Попов всегда был тем, кто дёргал за ниточки, расчётливо и безошибочно, вписывая в свой жизненный сценарий каждого, кто хоть на миг заставлял его сердце трепетать. Ничто не мешало ему с жадностью коллекционера прибирать к рукам особо редкие экспонаты, чтоб сохранить и изучить, но никогда не позволить себе к ним привязаться. И подчиняться собственным порывам сейчас, чем тому, что продиктовано извне, намного приятнее.       Шаст обращается с ним ласково, слишком как-то нежно потягивает нити, но сомневаться в нём сейчас — всё равно что пойти на преступление.       От осознания происходящего уже крепко стоит, и Арсению бы раздраконить его, дать понять, что не сахарный, не тянет даже на ломкий хрусталь, он подстроится — надави только. И до смешного плевать уже на установки и самоконтроль.       Антон интуитивно неплохо действует, дразняще скользит ниже, по-свойски касается члена, очерчивая пальцами арсеньевское возбуждение. Он готов доставлять, ему хочется видеть искаженное наслаждением лицо, приоткрытый от кайфа рот и трепещущие от напряжения ресницы.       Шаст добавляет ещё смазки и плавно кружит пальцем, но не входит, проверяет контакт, вместе с этим учится читать веснушки и точки родинок на распахнутых плечах и ключицах. Массирует ритмичнее, и от податливости Попова внизу живота ворочается сильнее, неясными невесомыми всполохами поднимается выше, заполняя грудную клетку. Колени Арсения подрагивают, когда Антон мягко надавливает, слегка скользя внутрь.       — Расслабься, Арс, — шепчет Шастун, когда Арсений отворачивается, в шумном выдохе пряча измученный стон.       Уголок его рта слегка дёргается, но в целом Арс спокоен. Антон наклоняется, ласково водя кончиком носа по скуле, и Попов доверительно прижимается щекой к его щеке. От узости вокруг пальцев ведёт, и с каждым движением глухая пульсация лишь нарастает. Ему хочется быстрее закончить процесс растяжки, однако прошлый опыт разного рода удовольствий сейчас, как ни парадоксально, служит обезболивающим.       Шаста окатило волной, смутной, неясной. В нём просыпалось инстинктивное желание защищать, укрывать в своих руках, за своими плечами; если понадобится — он даже хавать начнет, чтоб помощнее казаться. За внутренней невозмутимостью Арсения — вакуум, тоскующий, сквозящий, пустой, который он ничем не может заполнить.       И Антону отчаянно захотелось заполнить его собой, отдать себя без остатка, каждую мысль, каждый обжигающий, взволнованно трепещущий импульс, лишь бы Арс перестал прятаться.       Шастун растягивает его для себя, боясь остановиться, сбиться, хоть на секунду задуматься о том, что делает; потому что нет ничего прекраснее Арсения — он выгибается в спине, почти всхлипывает, свободно насаживаясь на две фаланги. И хотя пальцы — не член, бессознательно просит ещё.       Антон замечает бьющуюся на шее жилку, и хочет её усмирить, прикоснуться к ней губами, почувствовать жизнь. И кто он сейчас, чтобы отказывать себе в этом.       — Не могу уже… — бормочет Арс на выдохе, слабо подрагивая, комкает в пальцах пряди антоновских волос. — Шаст.       С них обоих хватит. Картинка перед глазами дрожит, и Арсений смутно слышит, как Антон раскатывает презерватив, как вязкое и прохладное касается ягодиц — Шаст щедрится, не жалеет смазки — и вовремя сдерживает норовящее сорваться с языка недовольство: постельное всё же придётся менять.       Антон приподнимает его ноги, держа одной рукой щиколотки почти на уровне своего лица. Раз уж не сахарный, растяжка и гибкость сыграют им на руку.       Направляет член, осторожничает, входит неторопливо. И как же не хочется сейчас облажаться и причинить даже малейший дискомфорт. Однако без болезненных ощущений никуда — Арс закусывает костяшку указательного пальца и жмурится.       Антону тесно и узко, и хотя он уверен, что Попов пытается расслабиться, на деле получается не очень: напрягается как струна. По миллиметру Шаст проталкивается дальше, даёт привыкнуть, и каждый его шаг вперёд сопровождается еле слышным выдохом. Однако Арс всё так же молчит, свободной рукой мнёт разве что простыню рядом с собой.       — Арсений, ты как? — ласково обратился Антон и, хотя не видел его лица, почувствовал, как тот вздрогнул от его голоса.       — Порядок, — прошептал Арс, убеждая не только Антона, но и самого себя.       Попов тянется к члену, начиная ласкать себя рукой, чтобы облегчить процесс, и ебаная арсовская эстетика заставляет Антона на мгновение застыть.       — Больно? — Шаст сглатывает вязкую слюну, двигаясь наполовину, чувствуя выступающий на лбу пот; размеренные движения руки приковывают его внимание.       — Терпимо, — выдал Попов после секундного молчания, сдавленно охнув.       Антон подтянулся чуть ближе, сосредотачиваясь на процессе, концентрируясь на том, чтобы доставить. Главное, совладать с собой. Ни в коем случае нельзя выдавать, что сам он боится не меньше. Собственное дыхание становится глубже — он намерен передать Арсению хотя бы часть своего спокойствия.       Антон поудобнее перехватывает щиколотки, держа их уже обеими руками, медленно кружит, не выходя, и Арс шипит.       — Не пиздишь? — наверняка хмуря брови, уточняет Шастун, готовый остановиться в любой момент, если это будет нужно. Надеется на откровенность Арса: что тот скажет правду и не будет молча терпеть.       — Честное миссионерское... — Попов, похоже, пытается развеселить их обоих, и это очень кстати.       Антон сдерживает смешок, с облегчением ощущая отступающую скованность, и мысленно хвалит Арсения за отзывчивость. Мышцы постепенно расслабляются, подчиняясь тихому, настойчивому ритму. Антон слышит дрожащие вдохи, короткие и неровные, и медленно, но верно Арс поддаётся.       Он пробурчал что-то неразборчивое, и когда Антон собирался переспросить, аккуратно выстроенное в голове предложение рассыпалось. Арсений с неожиданной решимостью слегка толкнулся навстречу, бёдрами помогая дойти до конца. Чувство заполненности обожгло, из-за него так тяжело и сладко заныло внизу живота.       Антону отчаянно хотелось впиться взглядом в его черты лица, поймать каждый пульсирующий мускул; запечатлеть в памяти, как сходятся брови от удовольствия, как разглаживается напряжённый лоб. В кончиках пальцев едва покалывало, в висках застучало, сердце сдавила кипящая кровь, словно после многолетней спячки она решила проявиться, обволакивая тело.       Шаст двигается, плавно покачиваясь, чувствует вибрацию своего голоса, когда Арсений послушно помогает, пытается поймать задаваемый темп. Воздух коротким, рваным толчком вырвался из его груди, когда Антон чуть наклонил зажатые в руках ноги вперёд, открывая новый угол проникновения, захлёбываясь сбитым дыханием.       Арс совсем теряет остатки самообладания. Он взвинчен, и нельзя не услышать возмущение в его голосе, когда Антон вынужденно замедляется и вовсе покидает его тело.       — Потерпи, совсем немного, — просит Антон, перекладывая для удобства ноги Арса себе на плечи.       Примирительно касается губами его лба и незамедлительно входит, упираясь руками в матрац.       Антон с облегчением отпускает себя, больше не собирается давать им ни секунды на передышку, начиная ритмично вбиваться в податливое тело.       Он наконец-то видит перед собой то, что отпечатывается полароидным снимком в чертогах памяти: прекрасное, наполненное блаженством лицо, влажные и чуть приоткрытые губы, зажмуренные в исступлении веки. Когда проникает глубже, резче, увереннее, чувствует, как дрожат идеальные, согнутые в коленях ноги.       Упивается.       — Арсений, — Антон шепчет ему в губы, потому что они сейчас так близко сложились друг к другу.       Это безумие — звёздочки, маленькие и дикие, мигают, продолжают плясать перед глазами и на длинных подрагивающих ресницах, и только сейчас Шаст примечает тонкие линии морщинок, пролегающие у внешних уголков глаз, и осознаёт, насколько Арс ему доверяет.       — Арс, посмотри на меня, — и тогда остальной мир перестаёт существовать.       Весь его мир обрывается. Вдребезги ломается на осколки, рассыпаясь крошкой разорвавшихся созвездий.       Проводку нещадно закоротило, когда он увидел томную дымку, застилающую голубые глаза, и — ледники-громады сдавались океану — оценивал их тёмную глубину.       Шаст до сих пор не понимает, что, блять, должно произойти с человеком, чтобы он так?..       Антон игриво касается его губ, затянутых тоненькой корочкой. Уворачивается, ведёт к уголку, не даёт Арсу вовлечь его в поцелуй. Арсению хочется излиться стонами в эти наглые губы — Шастун лишает его такой возможности и лишь предлагает не сдерживаться. Хочет оглохнуть от утробного, местами даже надломленного хриплого голоса.       И если умирать, то только так: на предсмертном одре у Попова в спальне.       Шаст налегает сверху, одной рукой ощутимо сжимает бедро, и Арсу ужасно тесно, до чёртиков неудобно в зажатой позе, однако в таком положении Антон проникает как нельзя глубже, задевая самые чувствительные точки.       Арсений бьётся пташкой, больно сжимает взмокшие кудряшки, но Антон терпит, принимает это как признание — признание в желании, в доверии, в хрупкой, но такой важной связи между ними.       Шаст елозит его спиной по кровати, целует везде, где может дотянуться, чувствует чужое дыхание на своих губах, хочет каплями пота смыть все чёртовы родинки, чтобы их не так сильно хотелось слизать языком.       — Так, Тош… так хорошо… — слова даются Арсению с трудом, и он кажется совсем крошечным.       Антон вжимается в него насколько это возможно. Позволяет Арсу наконец утянуть его в поцелуй, болючий и судорожный. На губах мерещился слабый привкус свинца, вкус взорвавшихся звёзд, и о том, что завтра придётся снимать «побои», пока даже страшно думать. Оставалось надеяться лишь на то, что пары дней хватит, чтобы по крупицам собрать себя до репетиционных будней.       Помимо этого в голове — пелена, и, продираясь сквозь неё, Арс улавливает странный отзвук внутри. Ему до одури хорошо, он дышит часто, рвано, слепо, но некстати ловит себя на мысли, что каждое переполняющее его ощущение кажется до боли въевшимся, личным, его собственным.       Может, они настолько увязли друг в друге. Слились воедино, смешались до неузнаваемости, отчего линии жизни на ладонях изменились, неизбежно сплетая их судьбы в морские узлы.       Возможно, сейчас у них одни чувства на двоих, потому что Антона он совсем разобрать не может. Он не даёт себе воли делать преждевременные выводы, а потому слабо трясёт головой, прогоняя мельтешащие видения, пытаясь остаться в здесь и сейчас.       И ему не хочется подвергать Антона сомнению, который вовремя улавливает его замешательство, спешит успокоить, приоткрывая завесу своей тайны.       — Арс, постой, — проговаривает Антон отчётливо, — не накручивай себя, — он касается своим носом носа Арсения, чтоб не отпугнуть; и каждое последующее слово сопровождает плавным покачиванием в теле: — Я тоже. Тебя. Слышу.       Арсений выдыхает красноречиво — как выпускают пойманную птицу на волю, как в смирении вскидывают вверх руки, как в молчаливой покорности всходят на эшафот.       — Ты ведь всё понял, да?.. Мы... чувствуем одно и то же, — через переплетённые конечности рука Антона накрыла член Арсения.       — Ты вовремя... — Арс всхлипнул, вжимаясь затылком в подушку, не переставая подаваться навстречу.       Водоворот сомнений рассеялся, позволяя Попову признаться в том, что Антон знал больше, чем он думал.       — Всё, что я сказал тебе сегодня — чистая правда, — Антон ловит его очередной сладкий стон, словно ускользающую нить. — От своих слов я правда не отказываюсь…       — Блять, Шастун! — Арсений в раздражении распахивает глаза, прерывая душевные излияния. — Не порть момент хотя бы… сейчас. Позже к этому вернём…       Антон не даёт договорить. Антон заставляет подавиться словами. Антон стирает грань между ними, и тела сливаются воедино; шлепки тел становятся отчётливее, движения — размашистей, затем снова синхронными, чувствительными, слаженными. Руки сплетаются в замок, после крепко прижимаются к подушке, складываются, исчезают в прикосновениях кожи к коже: царапают локти, ведут по плечам вверх, ложатся на щёки, путаются в волосах, пальцы Арсения впиваются в спину, лопатки ходят под его ладонями.       Они стонут в унисон. Антон ловит каждый выдох своими губами, понимает, как всё-таки Арсу нравится, и он пойдет на всё, лишь бы сладостно, томительно и надрывно.       Как им обоим нужно.       Ему доставляет нежное «Тоша» на вдохе, когда Арс надламывается, теряет голову, сбивчиво просит не останавливаться, чтоб не дышать толком, чтоб кислорода совсем не осталось, и топит голос в чужих губах.       Ему доставляет его хриплое «Тоша» на выдохе, когда Антон выплёскивает всё своё желание.       Арс догоняет. Кончает сразу же после, изливаясь Антону в кулак, чувствуя влагу на своём животе. Он облизывает губы, жадно вбирая ими воздух. Его руки, обессиленные, лежат у головы, тело дрожит, как будто его только что вытащили из ледяной воды.       По взгляду и хрупко дрожащим ресницам Антон всё понимает.       Мелкий, неистовый озноб пробирает мышцы, руки предательски подкашиваются, ладони скользят по влажной простыне, и Шаст удерживается, почти падает на него без сил.       Голова тяжелеет, и Антон всё же наклоняется, прижимается лбом к его плечу, потому что иначе нельзя. Мир сжимается до запаха кожи, до дрожи в собственных коленях, до липкого тепла между их телами.       Шастун выходит, целует Арса в лоб, в кончик носа, словно пытаясь удержать его в реальности. Осторожно опускает его ноги на кровать, освобождая затёкшие плечи. Убирает со лба взмокшую чёлку, льнёт, шепчет нелепости ему в шею, еле ощутимо прикусывая кожу, вслепую находит губами ключицы, щекоча горячим дыханием.       Арсений наконец шевелится. Он до невозможности разнеженный, пропитанный солнцем, безумно родной, подставляет лицо с дрожащей на губах улыбкой. Сияет, запуская пальцы в волосы Шаста, ласково перебирает пряди на затылке.       Антон думает, что рисунок проступающих сквозь кожу вен он сможет повторить даже с закрытыми глазами. Он Орион выложит из его родинок-звёзд.       И вокруг ослепительная пустота, чистый, прозрачный свет, слепящий глаза простор.       Арсений не мог предвидеть, что они докатятся до такого, чтоб одно сердце на двоих.       — Арс, я твой.        Серебро плавится в груди, окутывая изломанные изнутри рёбра.       

*

      Пальцы замерли над ручкой балконной двери. За окном клубилась декабрьская, морозная ночь, дышащая обещанием скорого снегопада. Попов задержал дыхание, чувствуя, как морозные щупальца тянутся в спальню, покушаясь на спокойствие и устоявшееся тепло.       Резко, почти ритуально, он повернул ручку, притягивая створку к раме. Стекло отозвалось глухо, отрезая от внешнего мира. Штора осталась задвинутой не до конца.       Давно ему не было так хорошо.       И это странно, хотя должно казаться обыденным, привычным. Сейчас он не чувствует себя зеркалом: обжигающе холодным, бездонным стеклом, способным повторять, но никогда не создавать.       Лёд на поверхности озера в лютый мороз совсем растрескался, и внутри тоже оттаивало. Что-то, что Попов давно считал замерзшим навсегда.       Всё это дело рук лишь одного человека.       Это необходимость.       Она не просто приходит — она настигает его, как волна, когда Антон, разгорячённый и с влажными после душа кончиками прядей, обнимает его со спины. Когда играючи обхватывает Арсения за плечи, балуется нервами, касаясь тёплыми, чуть влажными губами участка за ухом.       От него пахнет свежестью и той же едва уловимой вишней, которая въедается в кожу. Арс тает в руках, готовый обмякнуть, расплавиться, как воск; принять любую форму и потерять очертания, бесследно растворившись.       Внутри взорвалась ещё одна маленькая вселенная. Тысячи крошечных искр бросились в паническое бегство, пробегая по шее, опутывая каждый позвонок, заставляя Арсения судорожно сжать край пододеяльника в руках. Это сбивало с толку, лишая воли.       И когда они наконец добираются до перестеленной кровати, Антон укладывается на спину, смотря в потолок, и шутит, спрашивая, почему над ними не звёздное небо.       Арс улыбается. В нём вот уже почти полчаса бесперебойно кипит своё, неотражённое, неукраденное, живое. Он лежит, повернутый к Шасту боком, укутанный в одеяло по подбородок, только лицо снаружи, глаз не открывает.       — Ты когда-нибудь думал, почему мы такие? — вдруг спрашивает Арсений задумчиво, но без тяжести в голосе, когда они с минуту молчат.       — Ты про способности? — уточняет Шаст, хотя и так понимает, о чём речь.       Арсений кивнул, не открывая глаз.       — Раньше мне казалось, что это просто странность. Ошибка. Погрешность распределения где-то там, свыше. Не знаю, наказание за закрытую на тройки физику в пятом классе… Сейчас, когда я с тобой, мне кажется, что это не просто случайность.       Антон повернул голову в его сторону и немного задумался.       — У меня была сестрёнка, — всё же начал он, и в голосе проступила глубина. — Ей не было и двух лет, когда она заболела… Я тоже был совсем ребёнком, но чувствовал, что прочно с ней связан. Она ещё даже не научилась своим первым словам, и я не мог понять, о чём она думает. И я… я просто хотел, чтобы ей было не страшно.       Арс моргнул, когда зашуршало одеяло — Антон перевернулся набок, лицом к лицу, подложив под голову локоть.       — Ты чувствовал её? — спросил Попов, снова закрывая глаза, и в голосе было нечто большее, чем просто любопытство.       — Да. Это было необъяснимо, да и что я мог вообще понять в свои четыре. Но я просто знал, что она ощущает, — Шастун говорил твёрдо, почти отстранённо — не из-за чёрствости, с тихой уверенностью пережившего утрату давным-давно. — И пытался… вселить в неё что-то. Спокойствие, может быть. Чтобы она не боялась уйти… В другой мир.       Антон замолчал, и Арсений замер, его мысли будто бы на мгновение остановили свой хаотичный бег.       — У меня тоже было похожее, — произнёс он наконец. — Только я не вселял. Впитывал. Боль, страхи, отчуждение.       Откровенность на откровенность.       Его ресницы подрагивали, под веками плескались картинки, словно кадры со старой киноплёнки.       — Мой отец… тоже тяжело болел. Недуг развивался быстро. Я был прикован к его кровати, наблюдал за последними часами его угасающей жизни. Беспомощная тень, — он невесело усмехнулся. — И я чувствовал всё, что чувствовал он. Его бессилие, горечь надежд, которые никогда не свершатся, страх смерти.       Антон наощупь под одеялом находит его руку, накрывает своей, притягивая Арсения обратно, к этому миру, к этой комнате, к теплу простыней.       — Это было… невыносимо. И несколько лет после — тоже. Со временем начал понимать, что всё это не просто сочувствие. И я в силах притянуть к себе всё что угодно, как воронка…       Антон поглаживает руку, не говоря ни слова, желая поймать ускользающие мысли. Искрит пламенным сочувствием, водя шершавыми подушечками пальцев по коже, и трепетные мотыльки рвутся наружу, когда он мысленно подбирает слова, чтобы успокоить.       Но Арс держит боль под контролем, и она не больше не может укусить его так, как делала раньше. Он не позволит.       Да и вообще — его ничто не напугает так, как прежде, когда на первых порах, оглушённый потерей, он, как в воздухе, нуждался в одиночестве. Когда мальчишкой было необходимо сбежать из дома — уютного загородного дома — чтобы найти спасение в ночной темноте, крича во весь голос, заглушая раздирающую изнутри печаль.       — Наши травмы совпали, — негромко говорит Антон, боясь спугнуть тишину, повисшую между ними.       Он постепенно дочитывал до конца, и холодные голые белые стены Попова теперь говорили о многом. Они вдруг приобрели смысл, став объяснением отчаянной попытки подлатать разбитое сердце, единственной бумажной надеждой собрать себя по кусочкам заново.       — Ты впитываешь, я отдаю. Может, это как-то связано.       Арсений устремляет взгляд на Антона, в задумчивости сжимает его руку.       — Думаешь, семейные потери породили это? — в голосе звучит нотка сомнения.       Антон пожимает плечом, но в глазах струится понимание.       — Возможно. Мы оба потеряли что-то жизненно важное. Может, это как-то повлияло.       — Мы совпали, — просто говорит Арсений.       И этого достаточно.       Шастун переводит тему.       — Я только до сих пор не понимаю, как мне не удалось раскусить тебя сразу, — начал он, слегка улыбнувшись. — Хотя ещё в киношке ты так на меня посмотрел, что я заподозрил неладное. Но так и не понял. Не пальцем деланный оказался, — прибавил он с хитрой ухмылкой, словно признавая поражение.       Арсений усмехнулся, его глаза блеснули, как будто он только что выиграл в лотерею.       — Ты ж сам не ожидал, — сказал он легко, почти с озорной ноткой. — Не всем же сразу перед твоим обаянием падать.       Шастун на мгновение смолк.       — А почему ты решил раскрыться? — спросил Попов, поёрзав под одеялом. — Мог бы держаться до последнего. Это же рискованно... в каком-то плане.        — Ну, знаешь… — Антон замялся, словно выбирая слова, — хорошо, что подвернулась… подходящая обстановка.        Взгляд наполнился трепетным смущением, и он сдержал в сжатых губах улыбку, намекая на кое-что большее.       — Ну да, обстановка… — Арсений нарочито медленно оглядел комнату, чуть приподнимая голову, — действительно, очень подходящая, — его голос стал чуть ниже, заставив что-то внутри Антона ёкнуть.       — А с моей самооценкой, — Антон продолжил, стараясь сохранить остатки серьёзности, но уголки губ предательски дрожали, — не знаю, к чему бы это привело.       — Вот я всю жизнь думал, что я… особенный. А оказалось… не все лавры мне, да? — по-доброму поддразнил Арсений.       Постельное бельё захрустело, и ладонь Антона выпуталась из-под одеяла, мягко легла на щеку Арсения.        — И правда, — большой палец поглаживал скулу, — колючий.       — А сам-то, — парировал Арс, хотя сил препираться почти не осталось. — Козёл…       — Иди ко мне.        Арсений только этого и ждал.       Котом ластится к Антону, всем телом нетерпеливо к нему жмётся, каждым миллиметром чувствуя родной отклик.       Он уткнулся носом в изгиб шеи, скользнул выше, под линию челюсти, вдыхая запах чего-то неуловимо личного, того, что принадлежало только ему.       Шаст тихонько выдыхает, вздрагивая от солнечной волны.       Попов просит накрыть его одеялом, чтоб только макушка выглядывала да краешек уха, розовый от тепла и чуть торчащий, как у ребёнка.       Рука Антона скользнула по его широкой гладкой спине, прижимая к себе, стала очерчивать контуры позвоночника, каждую косточку, пощипывая каждый изгиб.       Арсений горячий весь, пышет уютом, заставляя сердце трепетать, как крылья бабочки, пойманной в ладонь.       — Тош, я никогда не чувствовал желания остаться.       Слова вылетели на одном дыхании, будто Арсений боялся передумать. Он тут же смолк, сильно жмурясь, стараясь подобрать нужные слова, чтобы выразить то, что давно клокотало внутри. Шастун молчал, продолжая выводить рукой акварельные узоры, и тишина становилась давящей.       — Или и это ты уже знал? — робко спросил Арсений, словно боясь услышать горькую правду.       Грудная клетка дёрнулась, заставляя Попова вынырнуть из-под одеяла и немного отодвинуться от Антона, чтоб увидеть его лицо.       — Знать — это громко сказано, — Антон улыбнулся, рукой сжимая плечо Арсения. — Я не читаю мысли, как ты их там у себя в голове выстраиваешь. Это… сложнее, что ли, — он быстро облизнул пересохшие губы. — Попробую объяснить. Вот если ты специально подумаешь, типа: «Как же мне жарко сейчас!»..       — Но ведь мне реально жарко, — перебил Арсений, смущённо дёрнув плечом, словно Антон задел оголённый провод, и непроизвольное движение стянуло одеяло, слегка обнажив плечо.       — Не-не, тогда погоди… это совпадение! — несдержанный смешок Антона рассыпался по комнате светлыми лучиками, но он тут же продолжил: — Я к тому, что твоя мысль не передастся мне слово в слово. Это скорее… про общий посыл.       — Неплохой получился бы блокбастер с людьми, читающими людей... — усмехнулся Арсений, пытаясь скрыть охватившее его волнение.       Он видит в глазах Антона благоговейное, неприкрытое, и убеждается — они совпали.       — Надеюсь, с тобой в са-амой главной роли, — Антон притянул его к себе снова, обнимая крепче, чтоб переплелись руки, конечности, тела, и пробурчал: — Теперь ты за меня отвечаешь, а я за тебя, помнишь? И останешься, куда денешься.       И звёздная пыль оседает в лёгких.       Арсений почувствовал, как по-детски вспыхнули щеки. Навязчивая, будоражащая сознание мысль заискрилась в голове, словно поднесли спичку к фитилю, ведущему прямиком к дурному сердцу.       В голове назревает план.       Арсений касается ладонями шастовской груди, ощущая сердцебиение, водит там подушечками пальцев, и тело отзывчиво выгибается им навстречу.       Арс думает о самом-самом сокровенном.       Арс будет ждать вечность, когда весь мир замрёт, чтобы дать им шанс совпасть снова.       В один момент стихло всё, кроме сердца, гулко бьющегося в висках и под горячей ладонью.       Тишина стала такой хрупкой, и Антон всё понял.       Он тихонько шмыгнул носом, пытаясь скрыть улыбку, чтоб не закричать на весь мир от чувств, и нежно поцеловал Арсения в лоб.       Каждая клеточка тела отзывалась красочным всполохом, переполняясь невыносимой нежностью — бесконечной, светлой, безмятежной.       Вселенная сдавила дыхание.       И тогда Арс произнёс, наверное, самые правильные слова в мире:       — Я никому тебя не отдам.