Где спят ягнята?

Мы погибнем без этих крыльев, которые нравились мне.

Крылья — Наутилус Помпилиус

о глазах-одеяльцах

Одеяло, как встормошённая птица, мягкая, мятая постель, собирало перья. Утренний свет рассеянно проходил через белые шторы, слегка освещая пылинки. Лёгкий прохладный ветер шевелил шторы. А на белой-белой постели спал белый-белый ягнёнок, погружённый под одеяло из перьев. Он прижимал любимую голову к груди, укрывая сонные кудри и забираясь пальцами в их оперения, приятно отравляя бронхи их запахом. Дышал он в них сладко, напевая колыбельную поглаживанием позвоночника любимого на рёбрах-струнах. Дыхание в голую грудь разжигало кости, иногда касаясь кожи кончиком рубинового носа. Казалось, что на местах, где могли коснуться любимые руки, остались шрамы от ожогов до самых вен. Но они так приятно горели, что не хотелось их убирать. Лучше в таком случае сгореть заживо под одеялом. Дыхание добралось до сердца, но сердце не сгорит. Перья поднимались от мельчайшего движения, приземляясь одним из таких на белый нос. Необычный поцелуй попросил ресницы задрожать и открыться. Руки, что обхватывали феликсовый позвоночник, чувствовались чётче. Отрисовали карандашом. Пожелание разглядеть лицо исполнилось, когда Феликс лёг пониже, на один уровень с Крисом. Губы — мягкие подушки, глаза закрыты одеяльцем, перья не щекочут нос, лёгкие не сжимают рёбра, уши закрыли кудри. У Криса тоже были веснушки, только тусклые, потому что Феликс их давно не целовал. Коснуться их сейчас означало нарушить закон о глазках-одеяльцах. Феликс — предатель. Он переложил ладонь со спины на щёку и тихо дотянулся до неё губами. На секунду ему показалось, что стали ярче. Не показалось, что ресницы поднялись. — Доброе утро, — первым сказал Крис. — Доброе. Тёплая улыбка разлилась. До Феликса тоже дотянулись. Дотянулись до веснушек и нижних век, но не оставили слепым. Мягкие губы коснулись ещё ямочек и белого носа. — Я скучал, а ты? — улыбчиво захрипел Крис. — Нет. — Врёшь. — Вру. Если Крис хрипел от сна, то Феликс смеялся над лучами, которые не добрались через шторы к глазкам-одеяльцам, но добрался он. Чановы ладони перебирали залитое в волосы солнце. Теперь он не обжигался, когда прикасался. Не обжигался, когда Феликс смеялся, потому что в этот момент светились мёдом веснушки. Крис снова их поцеловал. — Что снилось? — теперь спросил Феликс. — Я не спал. — Врёшь. — Вру. Ямочки на щеках Чана поцеловали. — Что бы ты тогда делал, если бы не спал? — не отставал Феликс. — Фантазировал, потому что иначе ты бы пропал. Теперь Крис рассмеялся колокольчиком. И теперь, когда ресницы расплелись, образ Феликса стал чётче. До этого он целовал почти вслепую, с глаукомой, по памяти. В какой-то момент ему стало не хватать половины лица, и он навис сверху, обжигая голую веснушчатую грудь подушечками рта. Белые руки обхватили шею, когда их лица снова оказались друг напротив друга. — Ты моя фантазия, — с улыбкой сказал Крис. — А мне порой кажется, что всё совсем наоборот. Лоб об лоб. Губы об губы. Руки притянули ближе и снова забрались в перья, в волосах Чана. Эти перья не выпадали, не падали и их нельзя было вспороть, но те, что лежали на кровати, хотелось вшить, пришить, вплести, как бисер в ниточку, обратно. Феликс проваливался в постель, в гору одеял и подушек. Одеяло было в стороне, но он всё ещё был укрыт. И понял чем, когда ладони случайно добрались до лопаток Криса, где отыскался источник перьев. Мягкие-мягкие крылья из самых-самых мягких перьев. Поэтому ему так хорошо спалось. Губы Криса на его груди высвободили бабочек. Он добрался до сердца. Прожёг грудину. Каждая костяшка пальцев была излюблена, тысячу раз разнежена, обожжена. В ладонях Криса умещался феликсовый кулак. Он всегда медленно расправлял его пальцы, как паруса, мягкие и приятные, не грубые, меньше его. И каждый раз не мог налюбоваться: без единого шрама, ссадин и заболеваний. От плеч, ключиц и лучевой кости до груди, солнечного сплетения и живота. А подушечки пальцев Криса даже не оставались на белоснежной коже. Ему так страшно было навредить ягнёнку. Он боялся, что тот будто мог заразиться от немытых рук, сломаться от равнодушного дыхания, рассыпаться от пустых взглядов. Что его словно можно зарезать отсутствием любви. Его страшно было убить. Крис действовал осторожно, не глядя лишний раз в глаза, чтобы не разжигать румянец. И глаза напротив доверяли больше всего на свете. Всегда. С такой мягкостью смотрят на него. Крис снова изогнулся над ним в полумесяце, расцеловывая лицо, отвлекая. Успокоенный, разнеженный Феликс не отводил взгляд. Почти не хмурился, ногами обхватил пояс, под ногти собирал чешую кожи, обнимал всё крепче, держался сильнее за оперение на загривке. Руки Криса забрались под позвоночник, прижимая Феликса к спокойному сердцу, пересаживая его на себя. Феликс теперь снова чуть выше него. Глаза повыше, улыбка нависает сверху, как солнышко. — Мне кажется, что ты причина, по которой я заболею меланомой. Солнце снова улыбнулось, прижимая любимую голову к открытой груди, пальцами пересчитывая перья, носом зарываясь в кудри за ухом. — Ты пахнешь чем-то превосходным, — сказал Феликс. — А ты моей фантазией. Лицом к лицу. Улыбка к улыбке. Глаза в глаза. До них дотянулся ветер, и Феликс, лёгкий, словно перышко, стал покачиваться. В груди Криса что-то разлилось, подушечки губ оторвались друг от друга, носом зарылся в изгиб шеи, пальцы стали крепче держаться за спину Феликса под его руками. Дыхание на ухо ещё никогда прежде так ярко не ощущалось. Запах его фантазии всегда был реален. Феликс не был его выдумкой. Феликс всегда был. Иначе не объяснить сияющие веснушки, не объяснить ожоги, не объяснить почему у Криса есть перья. Феликс всегда и навсегда с ним. Крис поверил, что он ему показался, только когда увидел его успокоенные глаза, носик с щеками чуть стали розовее, а подушечки рта были по-прежнему знакомы, как на вид, так и на вкус. Ягнёнок съел вишню. Дыхание Феликса стало глубже — отголосок биения сердца. Пальцы, вцепившиеся в спину Феликса, почувствовали напряжение мышц, сладостную дрожь, прошедшую по телу легкого существа. Воздух сгустился от дыханий и шёпота имён. Часы на секунду остановились. И в эту секунду остановилось дыхание, движения рук, глаза зажмурились. Остановилось всё. Сжимающиеся пальцы на ногах Феликса расслабились, сердце успокаивалось, волосы, собранные на затылке в кулак, распустились. Перья не выпали. Кожа ягнёнка бела. Веки закрывались. Руки обняли. Феликс не успел обратить внимание, как снова начал тонуть уже в перьях. Волосы рассыпались на них. Рядом с ним тоже провалились. Его немного дрожащие пальцы отыскали перья в кудрях, отыскали ямочки на щеках и рубиновый нос. Обнажённое тело укрывало оперение крыльев Криса. Феликса поцеловали первым. — На тебя любви не хватит, — прошептал Крис, целуя веснушки. Феликс непроизвольно увидел часы. — Сколько уже целуешь? — Це́лую вечность целу́ю.