Снег

Снег выпал резко, неожиданно и, кажется, безвозвратно. Все два с половиной месяца осени город жил в исключительной слякоти, густых серых дождях и детском ожидании праздника. На витринах еще с сентября вовсю красовалась кричащая мишура, бренды выпускали на полки магазинов свои «рождественские коллекции» с тошнотворными красно-зелеными дизайнами, но все это никак не разбавляло общую тусклую непосредственность. Рыжему, если честно, вся эта затея с созданием рождественского настроения почти за три месяца до самого праздника, не нравится. Рыжему вообще мало что в этой жизни нравится. Будь его воля, не было бы в мире ни снега, ни дождей, ни летнего зноя. Потому что все эти смены времен года ведут за собой только лишние траты на сезонную одежду. Никакой романтики. Лишь ненужные проблемы. Но кое-кто очень любит зиму. И снег. И возмущаться на непутевых маркетологов в общих созвонах этот кое-кто тоже любит. И вот это Рыжему как раз-таки не нравится. «Еще даже снега нет, а они создают праздничное настроение раньше времени. Потом оно надоест, и все! Никакого долгожданного волшебства!» «Цзянь И, а мне кажется, что дух Рождества не исчезнет, если встречать его с любимыми. Малыш Мо, ты согласен?»

«Хуясен.»

«Всё грубишь. Не волнуйся, это Рождество мы тоже отпразднуем вместе»

«Я работаю»

«Не работаешь, я знаю. Твой начальник сказал, что у тебя выходной»

«Ты блять…»

«Да, я. И кстати, не вам жаловаться на отсутствие снега. У вас он хотя бы иногда есть»

«Так ты сам съебал! Вот и страдай там. Один. Без снега.»

«И без нас!» «Приходится, Малыш Мо, приходится… Но ты не переживай. Я приеду, когда пойдет снег. Чтобы полюбоваться…» «Боже, только не уточняй, на что ты любоваться собрался, и так всем понятно! Мы, вообще-то, еще здесь! Чжэнси, они совсем забыли про наше присутствие, представляешь!» Снега не было всю осень. Он будто долго-долго копился в облаках, а сегодня, 19 ноября, выпал сразу весь. И наверняка окончательно. Мело безостановочно с самой ночи уже почти сутки. В мастерской из-за повышенной опасности на дорогах работы только прибавилось. Рыжий не жаловался: высокое количество клиентов означало больший процент от выручки, который он получит. Но подзаебаться от напряженного дня ему все равно ничего не помешало. Рыжий устало опускается на кровать и откидывается назад. Получается слишком резко: затылок больно встречается с бетонной стеной. Тут же отскакивает от нее. В голове коротко звенит, а ладонь на автомате тянется к ушибленному месту. Пальцы мокнут от влажного ёжика, и Рыжий цокает, вытирая их о полотенце, накинутое на шею после душа. Решая не повторять ошибок, он разворачивается, укладывая ноги на покрывало, а голову — на подушку. Все тело поддается, пропуская через себя волну приятно-болезненной усталости. Плечи мягко утопают в прохладном хлопке, напряженные икры покалывает от температуры в подсобке. Глаза закрываются сами собой. Какой же кайф. Ладонь легонько скользит по бедру. Организм, вымотанный бесконечным днем, изнывает, требуя еще большего расслабления. Рыжий приоткрывает глаз, чтобы убедиться: дверь закрыта изнутри. Выдыхает, спускаясь рукой ниже и несильно потирая прямо поверх ткани. В паху собирается тепло, и Рыжий закусывает губу. Ничего не случится, если он позволит себе… Ничего не… Внезапно накрывает острым чувством дежавю. О том, как он уже лежал на этой кровати, чувствуя томительную тяжесть ниже пояса. Только вот рука была не его, Рыжего, а более широкая, мягкая и умелая. Тело будто тоже ему не принадлежало, — в памяти всплывают только обрывки слов, тихих постанываний и горячего шепота. Темно, жарко, влажно, и все вокруг пропитано дурманящим запахом сигаретного дыма и ванили, снятого с его кожи. Рыжий помнит, как остервенело хватался за чужую спину, впивался зубами в кожу на плече, как, кажется, просил, блять, эту руку не останавливаться, а весь остальной мир — замереть на месте. Потому что вело нещадно, и хотелось навсегда запечатлеть в подкорке это вечно довольное лицо, ощущение темных волос на своей шее и срывающийся на грани слышимости звук, похожий не то на стон, не то на его собственное имя. Хотелось сохранить этот момент в сознании, выгравировать на внутренней стороне век… Пока он все еще здесь. Пока не уехал. — Блять, — выдыхает Рыжий. Вопросов нет. Картину эту он запомнил хорошо, даже слишком хорошо. Вот только что делать с тем, что от мыслей о ней он заводится даже не с пол-оборота, а сразу с нуля? И никакого прогрева не нужно, — только подумал, и всё, зажигание работает, двигатель гудит, а амортизаторы снесло к чертям еще в начале. Вместе с тормозами. Ему уже двадцать, а он так и не научился отпускать людей. Позорище. За окном послышалось гудение проезжающего автомобиля. Шины взвизгнули из-за успевшего образоваться небольшого сугроба на дороге, и в голову снова полезли ненужные воспоминания. «Я приеду, когда пойдет снег» «Ну и пиздабол ты, псина» — думает Рыжий, крепко зажмуриваясь. Запястье уже начинает ныть, пальцы ног поджимаются, а легких хватает только на прерывистые частые вздохи. Он ускоряет движение рукой, чувствуя, что еще немного, и… И чуть не отрывает себе самое ценное, дергаясь из-за неожиданного резкого писка. Хватает заходящийся вибрацией телефон, мельком смотрит на имя контакта, прежде чем провести по экрану и крикнуть прямо в динамик то же, что только что крутилось в мыслях. — Пиздабол ты, псина! И пытается отдышаться. На обратной стороне подозрительно молчат несколько секунд, прежде чем выдать: — Какое неожиданно теплое приветствие. В чем же я провинился, Малыш Мо? И Рыжий разом теряет всю былую ярость, потому что тело, все еще нагло прерванное прямо на пике, ожидаемо ярко реагирует на этот голос. Все вокруг плывет и плавится, уши, шея и щеки просто тонут в огне, и он даже не представляет, как проебется, когда решает ответить на вопрос. — Снег уже выпал. И все. Это конец. Потому что в ту же секунду Хэ Тянь издает недоуменное «Чего…», а затем резко затихает, вслушиваясь в учащенное дыхание Мо Гуаньшаня, коротко охает и продолжает совершенно другим тоном. Догадался, блять. — Ты там что, занимаешься какими-то неприличными делишками? — Завались! Чё хотел? — Рыжий пытается звучать грубо, но получается как-то слишком сипло. Совсем не угроза. Больше похоже на просьбу. Угомонись. Не продолжай. Иначе я умру от стыда. — Голос твой услышать. Ну что ж ты делаешь-то… — Услышал? Все, можешь валить. — Ну не-ет, — протягивает Хэ Тянь с какой-то нечитаемой интонацией, — я отвлек тебя в самый разгар важного дела. И теперь чувствую ответственность за то, чтобы помочь тебе довести его до конца. — В жопу себе свою ответственность засунь, — огрызается Рыжий. — О, неужели так не терпится засунуть что-то мне в… — Ты, блять! — Мо Гуаньшань, — хрипло зовет Хэ Тянь, и от того, как он произносит имя Рыжего, температура разговора моментально накаляется, пробивая верх метафорического термометра, — А знаешь, чем я сейчас занимаюсь? Я сижу в теплой машине, совершенно один, и у меня стоит ровно с того момента, как я тебя услышал… Рыжий зажмуривается, мотая головой. Он подумывает сбросить этот звонок, пока все не зашло слишком далеко. Но вместо этого зажимает телефон между подушкой и левым ухом, переворачиваясь на бок, и кладет руку неподалеку от низа живота. Чисто случайно. Не планируя делать… ничего. Просто так. Просто так получилось. — Я думаю о нашей первой ночи. Тогда, в лофте. Как мы там… Тебе ведь понравилось, да? Понравилось, я видел. Мне тоже. Я часто вспоминаю об этом, когда остаюсь один. И так скучаю по тебе. Вообще всегда скучаю, но в такие моменты как-то по-особенному. Рыжий все еще хочет отключиться. В каком именно смысле: вырубить телефон или потерять сознание, — сам не знает, но оба варианта звучат безумно соблазнительно. Особенно когда под ложечкой сводит так тягуче и сладко, что становится тошно от собственных реакций на этот низкий мажорский голос. Он не видит лица Хэ Тяня, поэтому не может понять, говорит тот искренне или просто снова пытается заставить его выйти из себя. Это сбивает с толку, внутренние блоки прямо кричат ему о том, что их граничащий с бредом, почти что односторонний разговор пора прекратить. А всё ниже пояса командует: пусть продолжает. Рыжему никогда не хотелось оторвать собственный член так, как сейчас. И да, Рыжий помнит. Помнит, как ему впервые снесло башку, как захлестнули тупые подростковые гормоны вперемешку с тупыми чувствами к тупому Хэ Тяню. Чувства. У него. К Хэ Тяню. У него к Хэ Тяню чувства. Даже спустя несколько лет это осознание ощущалось как пиздец. Звучало как откровенный бред, но, наверное, было самой точной формулировкой из всех возможных. То, что он испытывает, никак, кроме как набором разрывающих легкие чувств, не назовешь. Самых разномастных, противоречащих друг другу и самой сути природы Мо Гуаньшаня. Дворовые псы так же относятся к людям, которые подходят к ним на улице. Забиваются в угол, опасливо отворачиваются от протянутых рук, но все равно лают в ответ, даже если им всеми силами показывают, что не хотят навредить. Вот только такие нерадивые прохожие обычно быстро устают от уличных бродяжек. Уходят, когда понимают, что ничего интересного им не светит. Они не тащат их к себе домой, не подставляют ради них под удар собственное красивое лицо и не признаются задыхающимся шепотом в трубке, что скучают. — А ты скучаешь по мне.? — звучит на обратном конце провода, и Рыжий, скорее по привычке, чем из-за реального желания, отвечает: — Нет. — Я знал, что ты так скажешь, — хрипло смеется Хэ Тянь. — Тогда зачем спрашивал? — Позволил себе понадеяться на другой ответ. Рыжего все еще бесит, что он не может увидеть его лица. — Дохуя себе позволяешь, — не мог не съязвить он в попытке скрыть странный прилив то ли стыда, то ли смущения, то ли всего вместе. Будто он что-то обязан этому говнюку, ага. Пусть тешит свои нереализованные ожидания в другом месте, Рыжий ему, между прочим, никаких обещаний не давал— — И все-таки, не отходим от темы. Я все еще тебя отвлек, и все еще собираюсь это исправить, — горячий шепот врезается в и без того воспаленный мозг слишком резко, чтобы Рыжий мог как-то это проконтролировать, и острой молнией проносится от уха прямо вниз, под резинку штанов. Только Хэ Тянь умеет делать с организмом Рыжего нечто подобное. Рыжий ненавидел бы эту его заигрывающую интонацию, если бы грёбаный орган за ребрами так отчаянно к нему не тянулся. — Ты можешь просто молчать, Малыш Мо, я ничего от тебя не прошу. Я ничего не увижу. Ты можешь даже отключить динамик — тогда я даже слушать тебя не буду. Просто… позволь себе немного расслабиться, — и, на слабом выдохе, — доверься мне. Довериться ему.? На первых порах это было бы сложно. Даже сейчас подобная перспектива представлялась бы невозможной, если бы он уже не знал, каким заботливым Хэ Тянь бывал в постели, как ощущались его руки на теле Рыжего и как хорошо ему было после близости с ним. Обычно он проявлял себя как настойчивый придурок во всем, что касалось Мо Гуаньшаня. Даже их первый поцелуй был актом ебаного насилия, но с тех пор, как между ними образовалось это подобие очень хрупкой, но реальной связи, оказалось, что в каких-то делах Тянь бывает терпеливым. Естественно, он не стал внезапно эталоном соблюдения личных границ. Скорее солнце бы взорвалось или Рыжий вошел в пятерку лучших учеников школы, чем произошло нечто подобное. Хэ Тянь все еще активно посягал на пространство Рыжего, бесстыдно закидывал руку на плечо, лез в его дела, но если дело касалось чего-то… интимного, то никогда ничего не начинал без его активного «да» или быстрых-быстрых кивков головы, когда язык отказывался связывать между собой даже два несчастных иероглифа. Короче говоря, Хэ Тянь мог без спроса залезть к нему куда угодно: в комнату, в раздевалку, в сердце, но в штаны — никогда. Именно поэтому сейчас Рыжий тихо «мгмыкает» в ответ и обхватывает себя рукой, позорно подмечая, что за все время их разговора нижняя часть тела даже намека не дала на какой-либо «упадок» сил. — Молодец, Малыш… — продолжает Хэ Тянь, — Знаешь, как бы я сейчас хотел быть рядом… — Рыжий облизывает пересохшие губы и медленно смыкает веки, — Хочу поцеловать твою шею, лизнуть за ухом, как ты любишь. Ты же любишь, да? У тебя всегда так бедра сжимаются и шея вытягивается, так что, уверен, тебе точно нравится. А ты ведь даже не представляешь, насколько сексуально выглядишь… — Заткнись, — по инерции шипит Рыжий, едва ли действительно этого желая. У него просто вырвалось. Бывает. Хорошо, что Хэ Тянь привык. Рыжий мягко скользит пальцем по головке, толкается в плотно сомкнутое кольцо пальцев, и ему так скользко, тепло и хорошо, что брови сами смыкаются на переносице, а свободная ладонь судорожно сжимает покрывало. Он стискивает зубы, когда за закрытыми глазами всплывает довольное лицо Хэ Тяня, с этим его изящным изломом бровей, как бывает, когда ему больно, огромными наркоманскими зрачками и скулами, о которые, кажется, вполне реально порезаться. Какой же смазливый, черт. И как же бесит. — Мм, блять. — шёпот Хэ Тяня ударяется о барабанную перепонку, и Рыжему почти чудится, что вот он, здесь, рядом, живой и горячий, а не где-то за тысячи ли в ебучей Калифорнии. От этого становится почти больно, но пиздеж Хэ Тяня быстро смывает неприятное наваждение. — Ты в такие моменты так красиво хмуришься. Меня именно это в тебе, кстати, впервые и зацепило. Твой недовольный всем на свете взгляд. Кто бы знал, что он у тебя даже во время оргазма такой же… Повисает небольшая пауза, и только в этот момент Рыжий замечает, что дышит Хэ Тянь в трубке как-то уж слишком тяжело и часто, но при этом слишком глухо. Будто зажимает чем-то динамик или попросту старается сдерживаться. От того, как Хэ Тянь сам пытается не потерять контроль, у Рыжего основательно сносит голову. Мо Гуаньшань оголтело двигает рукой, пока Хэ Тянь на фоне продолжает говорить-говорить-говорить, сбиваясь иногда на надрывные стоны. Рыжего не волнует ни смятая в ногах простыня, ни неприятно вспотевшее из-за близкого контакта с телефоном ухо, ни собственные редкие слишком громкие выдохи, из-за которых в трубке слишком уж довольно мычат. Но даже на это ему сейчас плевать. Конец подступает слишком быстро. Удерживает его несколько секунд, будто на краю километрового обрыва, а потом кидает вниз. Резко, головокружительно и прямо в кулак. Хэ Тянь заканчивает вскоре после него, пока сам Мо Гуаньшань пытается отдышаться и достать салфетки из пачки подрагивающими руками. — А ты чего звонил, кстати.? — вдруг до Рыжего доходит то, что он должен был спросить ещё в самом начале, но как-то… не до этого было. — Да так, ничего, — отвечает Хэ Тянь с довольной смешинкой в голосе, и Рыжий снова слышит этот подъебливый тон. — Псина ты сутулая, — беззлобно язвит Рыжий, прижимая пальцы ко рту, чтобы не начать улыбаться прямо в бездушный бетонный потолок. Он, вообще-то, не умеет улыбаться. Но иногда, вот как сейчас, его скуловые мышцы совершенно без причины сокращаются, норовясь создать у него совершенно тупое выражение лица. — И я тебя, Малыш Мо. ***** На то, чтобы убрать за собой беспорядок на кровати, потребовалось две минуты. Чтобы встать с нее, сполоснуть руки и лицо — еще три. Все это время Хэ Тянь «висел» на трубке, болтая о чем ни попадя. Рыжий толком ему не отвечал, разморенный предсонной усталостью, но Хэ Тяня это, как всегда, не смущало. — Говоришь, у вас снег сегодня выпал, — вдруг произносит он как-то задумчиво. — Держу пари, вид из окна у тебя сейчас просто потрясающий. Рыжий фыркает. В его-то районе… — Ага. Грязь и говно. У вас-то в Америке, небось, таких красот никогда не видели. — Саркастично бросает он, игнорируя то, как сердце противно сжимается от очередного упоминания того, насколько они сейчас далеко друг от друга. Не то чтобы Рыжий действительно его ждал, но… Ладно, окей, ждал. Но лишь иногда, и вообще не особо нуждаясь в его приезде. Рыжий и сам всегда со всем справлялся, и без него чувствовал себя неплохо… но с Хэ Тянем, когда он вел себя как нормальный человек (ха), просто было капельку лучше. — И правда, не видели, — смеется Хэ Тянь, — но ты выгляни в окошко, может, увидишь что покрасивее. Рыжий пару секунд непонимающе косится на телефон в собственной руке, а потом снова прикладывает его к уху и выплевывает: — Тебе там кукушку не перегрело случаем? — Ну пожалуйста, Малыш Мо… Рыжий зло топает к окну, резко дергает простую плотную шторку… — И чё ты прицепился, муд… И проглатывает последнее слово, потому что первое, что бросается в глаза — это силуэт до боли знакомой навороченной тачки. А в следующий момент Рыжий встречается с взглядом теплых серых глаз, которые сейчас меньше всего ожидал увидеть. — Я ведь говорил, что приеду, правда? Неужели ты думал, что я смогу нарушить обещание? Рыжий бросается к входной двери, даже не успевая подумать или проанализировать. Хэ Тянь стоит в густом бархате ночи, прямо под мерцающим светом единственного на весь квартал фонаря — в распахнутом черном пальто, тонкой футболке под ним и с багряными пятнами на щеках. Замерз же, блин, не май на дворе… — Заходи, дубина. Смотреть на тебя холодно, — Мо Гуаньшань закатывает глаза, проходя внутрь, и в нос плавно ударяет раздражающе-понтовый, но такой родной запах ванили и сигарет. Ему, блять, всего двадцать, он молод, влюблён — как бы ни хотел этого отрицать, и у него впереди целая жизнь.