Ничего никогда не терпи

      Чарли стоит у окна. Дождь барабанит по стеклу, и в отблеске уличных фонарей капли кажутся острыми, как лезвия. Он смотрит в ночь, как будто в этом мокром мареве можно разглядеть прошлое, можно услышать дыхание, можно снова почувствовать руки, которые когда-то держали его так, будто могли удержать навсегда.       Он выдыхает, запуская пальцы в спутанные кудрявые волосы. А ведь когда-то так делал он, но нежнее, мягче, с любовью...       — Блять… — голос срывается.       Голый пол под ногами холодит, но он не двигается. В комнате пахнет чем-то знакомым, чем-то родным и любимым. Наверное, одеяло, которым он до сих пор укрывается, до сих пор хранит запах. Наверное, его собственная кожа, черт бы её побрал, ещё помнит прикосновения.       Чарли запрокидывает голову назад, опираясь затылком о стекло. Где-то там, за сотнями миль, тоже идёт дождь? Где-то там, за сотнями миль, он тоже чувствует это? Или ему, в его новом мире, больше не бывает холодно? Слышит ли он на своём полуострове грозу на моём Васильевском острове?       Ну, пусть не Васильевский остров. Пусть просто Лондон. Пусть просто эти пустые улицы, мокрый асфальт, фонари, мигающие, как чьи-то уставшие веки. Пусть просто Чарли в этой крошечной квартире, где слишком много воздуха. Потому что в ней больше нет Ника.       Он прикусывает губу. Слишком сильно. Медный привкус крови растекается по языку и губам. Бусинка автоматически слизывается, как когда-то слизывалась с чужой кожи — с плеч, с шеи, с губ. Чарли снова проводит языком по ранке. Ладони сами сжимаются в кулак.       — Это не просто, блять.       Не просто? Это чертовски невыносимо.       Он помнит. Конечно, он помнит.       Помнит ли он наше прошлое лето? Он весь мой, и я весь его. Мы были всегда полураздеты, да мы, блять, вообще не одевались!       Смех. Громкий, заливистый. Запах солнца на коже. Тепло, много тепла — жара чужого тела под пальцами. Слишком жаркое лето. Засосы на шее, укусы на плечах. «Ты перегибаешь», — смеялся Ник, но никогда не отстранялся. «Не сдерживайся», — шептал Ник, но сам сжимал Чарли так крепко, что оставались следы.       Тогда всё было просто. Тогда не было этих грёбаных расстояний, этих грёбаных километров, этих грёбаных стен.       Теперь стены давят. Теперь расстояние выворачивает изнутри.       Чарли смеётся — коротко, вымученно, сухо.       Если бы он мог держать крепче… если бы он мог не отпускать…       Он зажмуривается, сцепляя зубы.       И если бы я обнимал тебя крепче, я бы сломал тебе позвоночник. Я уверен в этом. Но я бы не пожалел, если бы это позволило держать тебя ближе хоть на долю секунды дольше. Даже если бы потом на несколько лет дольше саднило сердце.       Ник не пишет. Ник не звонит.       Он знает, что Ник думает, будто так будет легче.       Что ж…       Он ошибается.       И я не забыл ещё твоего вкуса. Я не забыл твоих прикосновений. Я не забыл ещё твоего запаха. Чтобы забыть, нужно только терпение.       Проблема в том, что терпения у Чарли никогда не было.       Поэтому он хватает куртку, выбегает в дождь, сбивает дыхание бегом, сбивает мысли шумом ливня.       Где бы ты ни был, Ник, какого чёрта ты ещё не здесь? Почему не со мной?       Какие, нахрен, таблетки? Какие, нахрен, терапии?       Я обещал тебе никогда ничего никогда не терпеть.       Чарли мчится по лужам, сметая прошлое, приближаясь к чему-то, что должно было быть неизбежным и менее разрушительным, чем его отсутствие.