Неизбежное, неизлечимое и смешное в Лос-Анджелесе

Дринкинс рассматривает Командор украдкой, та выглядела слегка утомленной и не шутила уже больше часа, лишь изредка бросая как всегда теплые, но уже и нежные взгляды в сторону второго пилота, что-то напевая еле слышно, будто бы размышляя. Дринкинс подавляет счастливую улыбку, чувствуя, как сердце замирает через раз так, словно закончился ее первый полет. Даже тогда Командор была где-то слева от нее. Это воспоминание сейчас обдает теплом, почти жаром. Какое счастье, что этот проклятущий Бройлер наконец-то набрал высоту! Ни одного слова от уже сошедших на землю Бурпл, Морзе и стюардессы! Дринкинс хочется отсрочить те минуты, когда все же придется сдавать пост и встречать Лос-Анджелес, сойдя с трапа. Командор наверняка сбежит, словно тогда, после рассказа об «эпизодах полета», когда не удалось ее даже переспросить. И Дринкинс опять придется теряться в догадках о том, что она узнала об этой седой, слегка безумной женщине и что приняла как свое собственное. Останется растерянность и теперь, когда она поняла свои чувства, уже понятно — колючие слезы. Но подобная реальность неизбежна: у Командор есть семья, муж, дети, у нее своя жизнь на твердой земле. Хоть город той на другом конце географической карты, ей нужно дать знать о себе. И потом, когда придется возвращаться обратно, она примкнет к тем, кто ее ждет. Если она один раз в порыве поцеловала второго пилота, то это, увы, ничего не значит. Дринкинс в ходе своих размышлений ощущает себя обжегшейся, она никогда, никого не умела отпускать, и если даже увидела, и почувствовала самое страшное в своей жизни, то все равно, разучившись бояться, понимает, что все ее тело пронзает боль, с головы до пяток. Командор для нее недосягаема. Всегда так было. Лучше бы Бройлер упал, решает мелодраматично Дринкинс, плотно сжимая губы, чтобы не произнести ни звука, растерянно изучая взглядом свой штурвал и одновременно кляня себя за малодушие с пониманием, что жизнь Командор для нее важнее, чем собственное отчаяние. Командор вдруг затихает, прекращая петь, но Дринкинс этого не слышит, ведя сама с собой ожесточенный спор, в котором одна цель — донести до себя, что не стоит быть глупой, влюбленной и ожесточенной девчонкой-собственницей. Командор незримо для нее отключает связь с диспетчерской, отвлекаясь от своих обязанностей, смотря на Дринкинс неотрывно, с удивлением, трепетом понимая, что сердце впервые в жизни бьется при другом человеке и ради него. Улыбаться при втором пилоте, смеяться для второго пилота, дразнить — само собой разумеющееся, неотделимое от Командор уже как несколько месяцев, что она наблюдает Дринкинс в кабине рядом с собой. Но признать это получилось не слишком давно. И… Командор искренне не знает, что делать дальше. Ей не хочется сейчас смеяться, наблюдая слишком милое зрелище задумчивой Дринкинс, но она вспоминает пошагово, как за ней ухаживал ее муж, когда она была чуть старше того возраста, в котором сейчас второй пилот. Подношения там всякие, которые вызывали у нее лишь хохот, комплименты, которые она потом переделывала в собственные шутки. А теперь еще, спустя столько лет, разносы всякий раз, когда он видит ее перед собой, обещавшую вернуться год или тому больше назад, а зашедшую ради того, чтобы только переодеться и сказать с искренним удивлением: «Дорогой, не жди, сегодня рыбы будут ужинать мною». Командор на миг морщится, отмахиваясь от воспоминаний о детях; никогда не страдала привязанностью к ним. К тому же, те по слухам похожи на отца. Все же сдержав смех, она по-прежнему улыбается, внимательно наблюдая непонятные ей пока эмоции второго пилота. Командор не знает, что выражает ее собственный взгляд и что скажет Дринкинс, когда его заметит. Ей почти все равно. Только не убирайте от нее вид на второго пилота, пожалуйста… Но в какой-то миг то ли почувствовав, что с ней было редкостью, то ли наконец поняв состояние Дринкинс, которое было будто бы при упадке сил, Командор в один момент оказывается рядом с ней, положив ладони на ее судорожно ухватившие штурвал руки и обращая на себя внимание. Читать по взглядам она никогда не считала нужным, игнорируя подобное, но то, что увидела, в миг срезало улыбку с ее лица. — Дринкинс? — по привычке позвала Командор, но тихо. — Да, мэм… — севшим, печальным и слабым голосом отзывается Дринкинс. Ее взгляд будто плавится, он практически темен, как продукты горения, от эмоций. Командор искренне пытается их распознать у другого человека впервые в жизни, смотря второму пилоту в глаза; другой бы на ее месте отшатнулся, подумав о ненависти и отвращении. Но первый пилот всегда отличалась беспечностью, граничащей с кредом самоубийцы. Это обычно принимали за отвагу. Шутки на ум не приходят, Командор их даже не вспоминает. В разуме сосредоточилась напряженная тишина. Она интуитивно делает движение, протягивая одну ладонь вперед и с нежностью проводит по щеке Дринкинс, слыша, как та рвано выдыхает, прикрыв глаза. Ладонь следует по все лицу, задевая уже влажные веки, а потом останавливается на макушке. Дринкинс сглатывает, заглядывая в растревоженные глаза Командор, видя ее чувство беспокойства, понимая также, что та до конца даже это чувство не осознает, а потом приподнимается с места, медленно притягивая ее в объятия. Снова. Руки Дринкинс замерли на талии Командор, пока голова уперлась в живот. А руки Командор зарылись всеми пальцами в волосах Дринкинс. Они молчат какие-то мгновения, размышляя и наслаждаясь теплом друг друга, словно впитывая его. Дыхание Дринкинс с минутами выравнивается. Губы Командор тем временем складываются в нетипичную для нее счастливую улыбку, после чего она приподнимает подбородок Дринкинс согнутым указательным пальцем, чтобы вновь заглянуть ей в глаза. В них теперь нет темноты. Лишь легкая усталость. И смирение, с которым она мириться не намерена, кажется, все осознав. Ладони Командор обхватывают голову второго пилота. В глазах ее тепло, которое всегда в них загоралось при взгляде на Дринкинс. — Мое сердце ваше уже давно, Дринкинс. Это правда моей жизни, самая смешная. Я прекрасно запомнила ваше признание, оно, трогательное и искреннее, дошло до меня быстрее, чем сухой отчет диспетчера в этот вылет. И я никогда не оставлю вас даже на земле. Отбросьте сомнения. Вы мне необходимы так же, как и я вам. Я с вами… Так будет всегда. Второй пилот, услышав это, не зная себя от именно нежности, а не от потрясений, которые сыпались на ее долю, перехватывает руки Командор и резко тянет на себя, без предупреждения почти что впиваясь той в губы, исполняя поцелуй второй раз в жизни. Командор, покачнувшись от неосторожного движения Дринкинс, довольно улыбается, не сосредоточенная на умелости касания ее губ, а просто искренне радуется, что она поверила, ощущая крепкие объятия и впервые ни над чем подобным не смеясь. Она никому и никогда еще не признавалась в любви, всегда игнорируя чувства других людей, ведя жизнь вечно сытого тролля, находящего повод для смеха даже в страданиях. Второму пилоту чудом удалось это смягчить неоднократными попытками ее понять и вникнуть в суть. С секундами Командор, забываясь, словно растворившись в Дринкинс, ощутив ее быстрое сердцебиение, так же крепко смыкает руки на ней в ответ, перехватывая инициативу. Обеих посещает предчувствие чего-то хорошего, как безоблачной погоды перед вылетом. Они отрываются друг от друга уверенными в себе и собранными. Почти с одинаковыми усмешками на лицах и румянцем. А потом с чистой совестью покидают надоевший самолет, спустя еще полчаса ожидания последних распоряжений, вместе.