Клочок бумаги

Тревога – это слово маленький Лёша Никольский выучил в первый день блокады. Тревога была воздушная, тогда все прятались в бомбоубежища, забирая с собой детей и стариков, если повезёт, то успевали прихватить немного воды или пелёнки для самых маленьких. Тревога была общественная, при ней толпа людей выла, гудела и шумела, стараясь вместиться в бункер, передавая детей на руках вперёд. Но была ещё тревога, которую чувствовали даже самые младшие жители блокадного города – это тревога родительская. Восьмилетний Лёша тоже её остро ощущал, хоть и не совсем понимал, что именно он чувствует. Его отец ушёл на фронт в первые дни блокады, чтобы оборонять родной город вместе с тысячами других добровольцев, так что с мальчиком осталась мать и младшая сестра – трёхлетняя Вера. Каждый раз, когда семья Никольских перебиралась в бомбоубежище под вой сирены, Лёша чувствовал страх своей матери. Не за себя, за своих детей, которых она, забыв, казалось, об ограничении своих сил, легко выносила на руках из дома и вытаскивала в бункер. Там атмосфера была не лучше – многие тряслись от страха, кто-то плакал, кто-то просто молча забился в угол и закрыл глаза. Но, тем не менее, люди подбадривали друг друга, как могли. Подростки, либо не совсем осознавая опасности, либо просто уже привыкнув к ней, быстро собирали младших вокруг себя, припоминая обрывки сказок. Если кто-то успевал захватить книгу, то дело шло значительно лучше, хоть и читать приходилось в полумраке с единственной лампочкой на потолке. Ленинград пропах порохом и смертью ещё в самом начале, так как шли постоянные обстрелы и бомбёжки, полыхали пожары. А теперь, когда наступила зима, город ещё и промёрз насквозь, холод стал ещё одним испытанием для и так ослабевших жителей. Лёша сидел на уроке литературы, закутанный в куртку и вязаную шаль. Писали все карандашами, так как от холода чернила замерзали в чернильницах. Сейчас учительница дала задание: написать сочинение по недавно прочитанной "Сказке о царе Салтане". Мальчика сильно впечатлил эпизод, где юный царевич вместе со своей матерью жил в бочке, плывущей по морю. Он задумался, водя карандашом по листу бумаги. –"Вот если бы я вырос... Я бы сразу пошёл на фронт. И победил бы всех немцев!" – Лёша задумчиво погрыз карандаш, прикинув, что всех-всех немцев ему одному было бы убивать слишком долго. –"Ну, значит, не всех. Только тех, что Ленинград окружили. Тогда у мамы и у Веры будет достаточно еды и воды, они смогут спокойно жить в квартире, не ходя в бомбоубежище, а ещё..." – Мальчик прикрыл глаза, продолжая писать почти подсознательно. –"...Ещё... Папа сможет вернуться домой. И все родители, которые ушли на фронт, смогут вернуться домой..." – Карандаш скрипнул по бумаге, грифель едва не сломался от сильного нажатия. Сверху раздался взрыв и тяжёлый толчок, с потолка посыпалась пыль, лампочка заморгала, потрескивая. Лёша закончил писать, затем взял листок и отнёс его учительнице, положив к ней на стол. Когда уроки и бомбёжка закончились, учительница Лёши подозвала его к себе, заметив, что он не уходит из бомбоубежища. – Алексей, ты чего тут сидишь? Мама наверно волнуется уже, пора бы тебе ребят догнать. – Она посмотрела на своего ученика, отметив, что он стал ещё слабее, чем вчера. – Я знаю, Василиса Константиновна... Просто устал немного. Посижу чуть-чуть и пойду... – Лёша закашлялся, шмыгнув носом. Василиса Константиновна вздохнула, что-то обдумывая, затем решительно кивнула и вытащила из сумки маленький кусочек хлеба. – Вот, возьми, – сказала она. – сестрёнке своей отнесёшь. Ну, и про себя тоже не забывай. – Учительница помогла ему встать, вложив кусочек хлеба в его холодную ладонь, после чего повела к выходу, придерживая за плечо. Лёша хотел отказаться, сказать, что не стоит, но потом вспомнил, что Вера почти не спала и не вставала с кровати, только пила воду и иногда спрашивала про еду, но её почти никогда не было. Иждевенцам, то есть детям, пенсионерам, инвалидам и другим безработным был положен паёк сто двадцать грамм хлеба на весь день. В особо тяжёлые дни и этого они не видели, могли выдать восемьдесят грамм, могли пятьдесят, а могли и вовсе ничего не выдать даже по карточкам, так как баржу с продовольствием на Ладоге потопили вражеские самолёты. Поэтому Лёша, тихо, но искренне поблагодарив Василису Константиновну, пошёл домой, пошатываясь и сжимая в пальцах этот кусочек хлеба. Дома тоже было холодно, но не так, как на улице. Всё же топили буржуйку, которая грела воздух в помещении. На дрова шло всё – мебель, полы, перила, панели на стенах, даже деревянные мостовые на улицах. Их просто разбирали, деревянные спилы также жгли в буржуйках. Окна давно были без стёкл, которые вылетели от взрывов, их просто забили фанерой. Жила семья Никольских в одной комнате, так было проще создать тёплое помещение, не тратя на обогрев всей квартиры лишние дрова, да и матери было легче присматривать за детьми, когда они были в одном месте и, в случае чего, быстро взять их в охапку и унести в бомбоубежище. – Мам?... – Лёша вошёл в комнату, поняв, что мать ещё не пришла с завода, на котором изготавливали снаряды для танков. Размотав шаль, мальчик подошёл к одной из кроватей и глянул на свою сестру, слегка наклонив голову. Вера выглядела немного лучше, цвет лица стал чуть более здоровым, хотя по-прежнему оставался очень бледным. Это улучшение как-то интуитивно беспокоило Лёшу, но он отмёл мрачные мысли в сторону, так как был просто рад, что его сестре стало хоть немного лучше. – Привет, Вер. Смотри, что я тебе принёс. – Мальчик вложил в руку сестры хлеб, чуть ли не прыгая от радости, хотя едва стоял на ногах от голода и усталости. Однако, к его большому удивлению, Вера даже ни разу не откусила от кусочка, просто вяло протянула его обратно брату. – Эй, ты чего? Поешь, я специально для тебя принёс... – Девочка так и продолжала отказываться, поэтому Лёша просто оставил хлеб на тумбочке, завёрнутым в газету, чтобы поделиться им со своей матерью, когда она вернётся с работы. – Ну что, может почитать тебе? – Лёша взял книгу, которую прятал под кроватью, чтобы её не сожгли в буржуйке. Открывая содержание, он выбрал рассказ, сел на кровать Веры и стал негромко читать, произнося слова слегка невнятно. Девочка вроде даже оживилась, в её глазах промелькнула тень интереса, той былой жизни, которая когда-то наполняла этого ребёнка до краёв. Пока Лёша читал, она внимательно слушала, отчаянно стараясь не заснуть, чтобы не пропустить такой тихий момент, столь редкий в событиях последних месяцев. Прошло около получаса, Лёша отложил книгу, спрятав её обратно в укромное место, затем, увидев, что его сестра уже спит, сам забрался в кровать и закрыл глаза. Сквозь сон он услышал, как Вера позвала его, тихо попросив лечь с ней, хотя обычно так не делала. Мальчик решил, что либо ему это уже снится, либо это просто какое-то непонятное внезапное желание маленького ребёнка, которое она забудет уже через минуту, поэтому лишь сонно пробормотал: – Спокойной ночи. – Вера грустно затихла, тоже закрыв глаза и вдруг значительно побледнев, хотя Лёша это уже не видел. Ночью мальчик проснулся от шороха в комнате – откуда-то вернулась мать. Было темно, он видел лишь силуэт и слышал её прерывистое дыхание, как будто она пыталась сдержать слёзы. Внезапно на Лёшу накатила волна слабости и головокружения, поэтому он снова откинулся на подушку и сам не заметил, как заснул. На утро мать сидела, машинально размешивая морковный чай в стакане и смотря в одну точку. Лёша тяжело встал с кровати и гляделся. Кровать, где спала Вера была пустой. Мальчик озадаченно посмотрел на смятую простынь, затем спросил: – Мама, а где Вера? – Мать вздрогнула, как будто от удара, едва не выронив стакан из рук. – Вера?... В эвакуации... Её забрал добрый дядя-красноармеец, ему удалось забрать её в тыл... – Женщина попыталась показать, что всё хорошо, но у неё не вышло. Максимум, что увидел Лёша – её сомнение в собственных словах. – О... С ней всё будет хорошо, правда? – Мать закусила губу, ничего не ответив, затем быстро попрощалась и ушла на завод, вытирая слёзы, которые снова начали проступать на её усталых глазах. Прошла неделя. Снова были уроки, снова в бомбоубежище. Лёша сидел, пошатываясь за партой, когда Василиса Константиновна спросила: – Лёш, ты передал сестре тот хлеб? Вы же его поровну разделили, да? – Мальчик покачал головой. – Я его маме отдал, Вере он не нужен. Её смог забрать в эвакуацию какой-то добрый дядя-красноармеец и увёз её в тыл... – Женщина непонимающе глянула на своего ученика. – Но никаких эвакуаций не было уже три недели, кольцо блокады не могут пройти... – Лёша прервал её, перебив на полуслове: – А для Веры была! Мне мама так сказала, она сама её тому красноармейцу передала!.. – Учительница посмотрела на него теперь со странным сочувствием в глазах, но не стала дальше спорить, ей всё уже стало понятно. – Да, хорошо, Алексей, я поняла... Может быть, я просто не слышала об этой эвакуации... – Она сняла очки, потерев переносицу, после чего ушла обратно к своему столу, оставив Лёшу наедине со своими мыслями. Вечером, когда мать вернулась с работы, Лёша стал спрашивать её подробнее об эвакуации его сестры. На очередной вопрос женщина тихим, дрожащим голосом ответила: – Да, я сама отдала Веру ему на руки. Он взял её к себе на руки и пошёл на баржу, держа на руках... – Мать мальчика странно зациклилась на этих самых руках солдата, поэтому он прекратил расспросы, поняв, что вряд ли узнает что-то ещё. Сирена, свист, крик, взрыв. Такой цикл повторялся при каждом обстреле. Мать снова тащила Лёшу в бомбоубежище, быстро проскакивая между людьми, пока не достигла нужного места. Оставив сына там, она быстро сбегала домой за продовольственными карточками, чтобы не остаться без еды. На входе в бункер мальчик заметил, как по улице бежала рота солдат, прикрывая собой радиста, который громко говорил в рацию, пытаясь перекричать взрывы. Лёша, вывернувшись из рук матери, быстро бросился к одному из бойцов, которые тоже решили остановиться в этом бомбоубежище, которое сейчас было полупустым. – Дядь, Дядь, а вы не знаете, какой ваш товарищ увёз мою сестру, Веру Никольскую, в эвакуацию?... – Он с надеждой спросил, дёргая солдата за рукав. – Вряд ли. Да и сейчас вообще не было эвакуаций, уже недели три как. Так что и не мог никто забрать сестру твою отсюда. – Красноармеец нервно скрутил самокрутку и закурил, смотря на мальчика. Лёша не понял, к чему всё идёт, поэтому решил уточнить. – Но должна была быть эвакуация... Моя мама сама отдала мою сестру вашему товарищу, она так сказала. – Лёша неуверенно потоптался на месте. Бойцу же было не до этого, он пытался хоть немного отдохнуть перед очередным марш броском до новой позиции и защищать радиста в группе. – Слушай, малой, если не было эвакуации, но твоя сестра пропала, то подумай логически. Может быть она просто... Умерла? – Мальчик отшатнулся от солдата, широко раскрыв глаза. – Нет, нет, нет! Ты всё врёшь, не может так быть... – Развернувшись, Лёша убежал вглубь бомбоубежища, едва не упав, когда очередной взрыв сотряс бетонные стены. Он искал мать, но найти её было не такой уж простой задачей. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем мальчик нашёл свою мать. – Мам... А Вера точно в эвакуации? Дядя солдат сказал, что их давно не было и что... Что если она просто пропала, значит умерла... – Лёша размазал слёзы по лицу, продолжая ждать ответа. – Да. – Тихо проговорила мать. – Вера умерла в ту ночь. – Она отвернулась, уткнувшись лбом в стену. Мир Лёши рухнул. Его младшая сестра действительно умерла. А он даже не был рядом. Он просто поленился встать и лечь к ней в кровать, чтобы побыть вместе, пусть и в последний раз. Вера, видимо, чувствовала, что скоро умрёт, поэтому и хотела побыть с братом, а он ей отказал. Лёша просто возненавидел себя, ему хотелось вернуться назад, сказать, что он идиот, что он любит Веру, что будет с ней в любой момент, когда она попросит. Но этого не было. Была пустая кровать дома и пустое сердце в груди. По окончанию обстрела Лёша на ватных ногах вернулся домой. Ему было тяжело не только от новости о гибели сестры, но и от того, что мать решила это скрыть. Неужели она настолько ему не верила? Прошло несколько часов, мальчик лежал на кровати Веры, уткнувшись лицом в подушку. Когда у него появилось немного сил, он взял из тетради листок, оторвал от него кусок, после чего стал выводить на нём широким детским почерком: –"Мама, я..." – Лёша остановился на середине фразы, капнув слезами на кровать. В это время мать стояла в очереди на отоваривание продовольственных карточек. Сегодня повезло – она получила не только хлеб, но ещё макароны, рис, гречку и пшено, даже немного мяса. Решив сварить бульон, она была уже в предвкушении того, как накормит им сына, возвращая ему силы этой едой, когда в небе вдруг раздался рёв двигателей. Лёша продолжал писать дрожащей рукой, на каждую букву у него уходило несколько секунд. Шум и крики на улице уже не волновали его, он только хотел закончить записку. Грянули первые взрывы. Сначала в другом районе, потом всё ближе и ближе. Уже тряслись стены от ударных волн, когда мальчик наконец закончил. Он поднялся и пошёл к выходу из квартиры, зажимая бумажку в кулаке. Внезапно послышался грохот и треск – бомба попала в крышу дома Лёши, но не разорвалась. Он замер, не понимая, что произошло, затем поднял голову наверх. Мать, наплевав на себя, бежала под бомбами домой, чтобы забрать Лёшу. Когда прогремел взрыв на их улице, она сначала побоялась повернуть за угол. Но когда всё же решилась, то схватилась за стену, чтобы не упасть – на месте дома были только развалины, от которых поднимался чёрный дым. Прямо на мостовой лежали тела людей, которые находились поблизости от дома во время взрыва. Женщина дрожащими руками стала ощупывать мёртвых, пытаясь найти среди них сына. И нашла. Отодвинув в сторону кусок плиты, мать увидела окровавленное тело своего ребёнка. Он уже был мёртв. Пока она не успела осознать это до конца и заметила, что он что-то сжимал в руке. Развернув пальцы сына, мать вытащила вырванный из тетради листок. На клочке бумаги было написано: –"Мама, я тоже хочу на руки к доброму дяде-красноармейцу."