так долго, как горит солнце

Я просто смотрю на него, словно с дальнего берега реки, завороженно вглядываюсь в каждую деталь, в то, что для других — лишь размытый фон, для меня — целая вселенная, сотканная из чудес. Издалека — будто боясь спугнуть это видение, словно редкую птицу на рассвете. Стоит приблизиться, сделать один неверный шаг — и все исчезнет, растает в утреннем тумане. Я отступаю, надеясь, что с расстояния смогу увидеть полную картину, что не сгорю в этом пламени. Но искры уже заплясали в воздухе, и внутри вспыхивает нестерпимый пожар — ослепительная, почти болезненная искренность, в которой смешались трепет удивления, мягкость улыбки, темный бархат волос и обжигающий кофеин глаз. «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!» — кричал бы я, умея рисовать, запечатлевая каждую секунду на холсте вечности. Но я не художник. Рисовать я совсем не умею. Могу лишь смотреть. Смотреть и ощущать, как в груди растет тяжкий, обжигающий ком первой, робкой влюбленности, что медленно мутирует в нечто неизбежное, крепкое, как корни старого дуба. Эта привязанность хрупка, как фарфор, готовая расколоться в один миг, но в то же время, словно золотая нить кинцуги, она сшивает меня заново, день за днем. Каждый взгляд, каждый жест вызывает вихрь эмоций, столь сильных, что они отдаются дрожью в кончиках пальцев, словно натянутые струны арфы, готовые вот-вот зазвучать. Я тону. Тону ежедневно. Неизбежно. Добровольно отдаюсь воле волн, зная, что спасения нет — да и не нужно оно вовсе. Пусть этот водоворот чувств закружит меня, как осенний лист, пусть швырнет на скалы сомнений, разобьет сердце в кровь. Потому что только так, сквозь боль и страдание, рождается истинное искусство жизни. Ведь любовь — это и есть искусство, не так ли? Живопись, написанная пульсом на запястьях, музыка, сотканная из дрожащих вдохов, поэзия, шепчущаяся в безмолвии. И если так, то я — безумный скульптор, ваяющий образ его улыбки в самом своем сердце, вновь и вновь обтачивая черты, боясь упустить хоть одну деталь. Я ловлю каждый оттенок его голоса, как жемчужины в песке. Запоминаю изгиб его бровей, блеск ресниц на солнце, как если бы знал, что однажды ослепну и мне останется лишь эта драгоценная коллекция мгновений. Я даже не заметил, когда эта зависимость превратилась в не просто чувство, а стала неотъемлемой частью меня. Порой думается, что я совсем обезумел. Я пленник его взгляда, добровольный узник, закованный в невидимые цепи очарования. Пусть другие твердят о мимолетности красоты, о бренности бытия, но я знаю — это не так. В его глазах отражается вечность, в улыбке — заря нового дня, в прикосновении — искра, способная разжечь пламя целой вселенной. Рядом с ним я не просто существую — я живу, я творю, дышу полной грудью, я словно становлюсь тем, кем всегда мечтал быть. И пусть этот миг длится вечно, застыв в янтаре времени, как муха в капле смолы. Пока он рядом, я живу в настоящем. И если это падение в бездну — пусть. Пусть пламя разгорится ярче, пусть сердце рвется в клочья. Потому что, возможно, в этом и заключается истинный смысл любви — гореть, сгорать, возрождаться, снова гореть. Без остатка. Он во всем — в шелесте страниц книги, в утреннем воздухе, в затихающем рое сверчков за окном. Его голос звучит эхом в моей голове, его смех оставляет бархатные следы на моей памяти. Я не просто влюблен в него — он мой воздух, мой свет, моя бесконечность. И даже если этот мир однажды обрушится в прах, если останется только выжженная земля под ногами — я буду помнить его. — Ты такой милый, Чонгук. Простые, легкие, как дыхание, слова, но от них мысли взмывают вверх, словно испуганная стая птиц, всполошенная выстрелом. Их не собрать, не приручить, не облечь в формы, не загнать обратно в клетку разума, потому что страшно — страшно опалить его жаром чувства, что, как дикий зверь, терзает рассудок, разрывая душу когтями, оставляя незаживающие раны. При виде его широкой, лучистой улыбки внутри вспыхивают настоящие битвы — яростные, беспощадные, обрушивающиеся лавиной, сотрясающие весь внутренний мир до самого основания. Они разрывают меня на алые лоскуты, но в этом безумии есть странная, жутковатая прелесть: каждый из этих искалеченных осколков, омытый бархатным тембром его смеха, расцветает диковинным, нежным цветком, ранящим шелковистыми лепестками, пронзающим своим запахом. И невысказанные слова комом застревают в горле, словно кость, не позволяя ни дышать, ни кричать. Он не повинен в том, что я смотрю на него иначе. Не так как на всех. Не так как все. Сквозь призму чувств, которыми не делятся. Через разбитое стекло запретного желания. Для других он всего лишь «красивейший юноша», словно живописный этюд, совершенство линий и оттенков, созданное для восхищения и одобрительных взглядов. Для меня же он — солнечное затмение, в которое невозможно смотреть, не ослепнув. Я стараюсь уловить каждый уголок его улыбки, словно рассыпанную по полу россыпь драгоценных камней. Согреваю душу звуками его тихого, легкого, как шепот ветра, смеха. Жадно впитываю каждую его эмоцию, будто странник, нашедший родник в бескрайней пустыне. Особенно в те дни, когда мир вокруг кажется тусклым и безликим, выцветшим полотном без красок и жизни. «Сложные» — так он их называет, не теряя своей несгибаемой лучезарности. И, словно в подтверждение этим словам, игриво подмигивает, легко, непринужденно, будто бросая спасательный круг в мой штормящий океан. — Эй, зайчонок, учись жить в гармонии с собой. И никогда, слышишь, никогда не сдавайся. А мне всего лишь семнадцать, и мир кажется полем битвы, где каждая встреча с ним — восход солнца, опаляющий и возрождающий одновременно. Каждый день — это бесконечная схватка с самим собой, где мое «Я» сталкивается с тенями желания, прячущимися в полутени разума. На одной чаше весов — суровое «так нельзя», на другой — отчаянное «по-другому не могу». И среди этого лабиринта запретов и страхов нет проводника, кроме него — того, кто всегда был рядом, кто понимает меня лучше, чем я сам себя. Его душа старше моей всего на два года, но мудрее на целую вечность. Он читает между строк моего молчания, улавливает каждый оттенок моих эмоций. Но говорить с ним о нем же — это все равно, что пытаться поймать луну, отраженную в речной глади. Поэтому я молча впитываю его свет, учусь у него превращать хмурые дни в просто сложные, и бережно храню его солнце, словно хрупкий дар. Ведь Ким Тэхен — моя путеводная звезда, сияющая сквозь тернии самопознания. Если этот свет погаснет — мир обрушится в бездну. Остается лишь ловить его слова, как драгоценные жемчужины, и нанизывать их на тонкую нить памяти. Эти бусы я перебираю ночами, когда сон бежит прочь, оставляя наедине с потолком и шепотом сомнений: — Ты — воплощенная красота, Чонгук. — В тебе горит огонь таланта, ослепительный и неугасимый. — Ты — безграничный океан возможностей, способный на большее, чем смеешь мечтать. — Я верю в тебя, Чонгук. Верю, что ты преодолеешь все преграды. Все до единой. Мой хен — это шелковистый кокон, обволакивающий невидимой защитой, теплый плен, в котором так легко потеряться. Я падаю в омут «неправильного», проваливаюсь, погружаюсь в водоворот чувств, которые лицемеры называют грехом. Мама твердит о заповедях, но мне, по правде, нет никакого дела до церковных догм. Потому что, какое дело до слов священников, когда сердце трепещет в предчувствии полета? Что скажут в Церкви о любви к лучшему другу? Плевать. В семнадцать лет истина выжжена на сердце каленым железом: будь Тэхен девушкой или юношей, старше или младше, хоть инопланетянином — я бы полюбил его в любом обличье. Его темные локоны — дороже всех алмазов мира. Каждая улыбка — солнечный зайчик, запечатленный в сердце. Каждое касание — искра, прожигающая насквозь. Но ничто не обжигает так сильно, как слова: — Люблю тебя. И эта улыбка… От нее сердце превращается в бесформенную лужу, разливающуюся по венам горячим приливом. Я пытаюсь казаться «нормальным». Пытаюсь спрятать чувства за маской безразличия. Пытаюсь. Пытаюсь. Дышать. Но он срывает ее одним движением — легким, но бесповоротным. Произносит эти два слова так просто, будто они ничего не значат, а я просто рад, что челка скрывает испуганные, оленьи глаза. Страшно взглянуть — словно в бездонный колодец, где отражается вся моя ложь. Кажется, один лишь мимолетный взгляд, и я рассыплюсь на тысячи осколков, выдам себя с головой, как побитая молью исповедь на ветру. — Что?.. — хриплый шепот слетает с моих губ. Я не узнаю свой голос, он мне больше не подвластен. Руки ледяные, словно в тисках, пальцы дрожат, а внутри — сад, в котором разом распустились тысячи цветов, наполняя терпким ароматом предчувствия. Щеки горят, словно объятые пламенем, но не спрятаться, не скрыться. — Я сказал, — он тоже смущен, губы его подрагивают, словно колеблются перед прыжком в бездну, — что люблю тебя. Брови его сходятся к переносице, когда я замираю, загнанный в угол собственными чувствами. Потому что голос его, обычно теплый и легкий, теперь несет в себе нечто иное — неведомое мне прежде. Что-то, что бьет в грудь, оставляя дрожащий след на коже. — Любишь? — мои губы едва шевелятся. Поднимаю голову, и закат отражается в его глазах — глубоких, как омут. Все мои чувства, прятавшиеся в уголках души, теперь вырвались наружу, и я не могу больше убежать. Больше не в состоянии. Страшно даже вдохнуть. Страшно. — Люблю, — Тэхен шепчет, и наши взгляды встречаются, словно две заблудшие звезды в бескрайнем космосе. — Как друга? Как друга, разумеется. Что за глупый вопрос? Не может же быть иначе. Нет же? Не может быть… Ох, почему же все в груди будто бы огнем горит лишь от его взгляда? Чонгук, опомнись! Я горю, превращаясь в ничто, в жалкую горстку пепла. Какая нелепая, безумная мысль… Попросить хена развеять мои останки у порога его дома, чтобы даже после смерти, быть ближе, касаться хоть края его тени. Чтобы ветер, коснувшийся его ног, пронес через меня эту священную дрожь. Глупо? Безумно? Да. Но что еще остается от пепла, кроме безумия? — Нет, не как друга, — отвечает он спокойно, но в голосе его — тонкая трещинка, как на старом зеркале. — И знаю… чувствую, что ты меня — так же. Что? Я его — так же? Как и он меня? Да? Господи, Боже. Что это за чувство такое? Вот это… от макушки до пят разливается теплом, словно расплавленное золото, текущее по венам, озаряющее каждую клеточку. Это что же получается? Так же? То есть, он чувствует то же самое? Да? Да же? Господи, пожалуйста, лишь бы да. Лишь бы не мираж, не игра света и тени в моем собственном сердце. «Любовь — это теорема, которую нужно каждый день доказывать», — шепчет память слова Экзюпери. Но здесь, сейчас, теоремы отступают. Остается лишь жгучее, почти невыносимое предчувствие родства душ, словно две половинки одного яблока, наконец, нашедшие друг друга в бескрайнем саду бытия. Пожалуйста, лишь бы я все правильно понял. Пожалуйста, дай мне знак, путеводную нить Ариадны в этом лабиринте чувств. Пусть этот трепет, эта дрожь, что пробегает по коже при одной мысли о нем, окажется взаимной. Господи, пусть это будет началом чего-то невероятного, чего-то, что заставит мир вокруг засиять новыми красками. Пожалуйста. Осознание обрушивается лавиной, выбивая воздух из легких. Голова легкая-легкая, словно одуванчик, унесенный ветром. Как и улыбка, расцветающая на его губах, когда он нежно отводит мою челку с глаз и шепчет: — Я люблю тебя, Чон Чонгук. Можно я тебя поцелую? Да. Да, пожалуйста. Плевать на косые взгляды, на шепот за спиной. Ведь рядом Ким Тэхен, я чувствую себя избранным, причастным к чему-то священному, что выше мирской суеты и осуждений. Это не просто запретный плод, манящий своей сладостью. Это нечто большее — чистое, непорочное, как первый снег, как прикосновение весеннего бриза к цветущему полю. Ах, да, точно. Причастным к чувству безграничной первой любви. Той самой, о которой мечтают шепотом, боясь спугнуть ее дыханием. Той, что должна быть навсегда. Единственной. Словно свет далекой звезды, ведущей сквозь тьму. Которую нужно беречь, как хрустальный цветок, как реликвию, передаваемую сквозь поколения, как клятву, данную самой вселенной. Любовь — это бесконечное движение навстречу, это теплые ладони, сжимающие твои пальцы в самые холодные ночи. Это то, что заставляет сердца биться в унисон, что создает музыку там, где прежде была лишь тишина. Это пламя, согревающее душу, но не обжигающее ее. Я бросаюсь в омут, не чуя дна, — «с головой, в пучину страсти, без остатка». Как Офелия, вверяющая себя воле течения, как Икар, воспаривший к солнцу, несмотря на предупреждения. Я — пылающий метеор, сгорающий в атмосфере любви, «звезда, упавшая в ладони мирозданья». В этом безумном падении — вся моя суть, вся моя надежда, вся моя безграничная вера. И я не отвечу словами — слова сейчас ничего не значат. Просто закрою глаза, и в тот миг, когда его губы коснутся моих, весь мир растворится. Все впервые, все до дрожи в коленях, и, черт возьми, это с ним. Так что, да, хен. Целуй так долго, как горит солнце.