Пепел и якорь

Неужели все так закончится? Сил нет уже ни на что. Мысли в разброс, как осколки разбитого зеркала, в каждом — искажённое отражение того, что было. В боку — жгучая боль, словно кто-то раздувает внутри угли, а по щеке стекает струйка чего-то тёплого. Может, это слёзы? Хотя... вряд ли. Прохлада от вонзившегося раннее металла слишком явная.... Конец? Вы когда-нибудь задумывались, как хрупка жизнь? О том, всё ли успели сказать тем, кто дорог? Знают ли они, что были вашим светом? Или вы унесли это в никуда, оставив лишь груз невысказанного? Есть ли то о чем вам сожалеть? Я задумалась об этом в тот миг, когда крышка гроба с мамой накрыла её — и меня — навсегда. Воздух вырвали из лёгких. Горло сжало так, будто я проглотила осколки стекла, а сердце разорвали на части и бросили обратно в грудь — окровавленное, бешено колотящееся в агонии. Камень на душе придавил меня к сырой земле, вжал в неё, словно хотел закопать заживо — рядом с ней, только бы не оставаться одной в этом внезапно опустевшем мире. А мир умер. Ещё в тот миг, когда ракета рассекла кровавое небо. Краски вспыхнули последним отчаянным бликом — и погасли. Всё стало серым, плоским, безжизненным, будто кто-то разом вырвал все нервы, оставив лишь холодное, онемевшее тело в пустоте. Солнце погасло. Звуки приглушились. Даже время замедлилось, застыв в мучительном промежутке между "было" и "больше не будет". Только она оставалась цветом. И только она оставалась тем самым пятном цвета в этом унылом полотне. Она была глотком воздуха, когда лёгкие уже отказывались дышать, якорем, когда всё вокруг превратилось в бурю. "Как там Вай? Все ли хорошо с ней?" Её образ — яркий, живой, тёплый — жёг сетчатку, как единственный источник света в кромешной тьме. Она была глотком воздуха, когда лёгкие уже разрывало от нехватки кислорода. Якорем, когда весь мир превратился в бурю, готовую разорвать меня в клочья. Последней нитью, связывающей меня с жизнью. Неужели это всё — моё наказание? За ту месть, что выжгла глаза, оставив только пепел? За жестокость, которая разрывала души, как бумагу? За предательство, которое я совершила — не дрогнув, не оглянувшись, даже не почувствовав вины? Стоило ли оно того? В голове — её лицо. Испуганное. Отчаявшееся. Глаза, полные слёз, которых она никогда до этого не показывала. Сколько времени мы потеряли зря? Она была готова на всё – на самое страшное, самое мучительное – лишь бы искупить грехи сестры. Стала миротворцем. Шла по краю, балансируя между долгом сестры и своими чувствами. Каждый шаг – предательство самой себя. Она ломала себя, чтобы соответствовать моему миру, чтобы хоть как-то помочь, загладить вину за то, что в ее венах текла та же кровь, что и у ее сестры, за весь тот ужас, что мне пришлось увидеть в тот день и за всю ту пережитую боль, лишь бы хоть как-то заткнуть дыру, которую оставила после себя Джинкс. Она доверяла мне — каждой моей пуле, каждому моему слову. А я... я использовала это. В самый важный момент борьбы, когда оставался последний удар... Она отступила. На кону было два близких ей человека и она не смогла, сейчас я понимаю её, но не тогда. Тогда Вай осталась позади, внизу... В темноте. Одна, как выброшенный на улицу щенок. И она исчезла... Словно её никогда и не было в жизни Кирамман. А когда она снова появилась в моей жизни — сломанная, исхудавшая, с пустым взглядом — я не сразу поняла, что это она. Страшно было представить, что с ней происходило последнее время. Вай, которая всегда горела, как факел, утратила весь тот огонь. Только пепел. И когда она рухнула передо мной, обагряя землю алым, время остановилось. Мир застыл в ледяном оцепенении, будто сама смерть задержала дыхание, наблюдая за этим. Она лежала на земле – хрупкая, разбитая, едь дышащая – а рядом, с пустым, потерянным взглядом, сидела её сестра, слишком шокированная, чтобы даже плакать. И всё остановилось. Она все ещё была в сознании, истекая кровью, но уже никак не реагируя на то, что её окружало. Глаза красноволосой были приоткрытые, застланные пеленой боли, они глядели сквозь меня – в пустоту, в вечность, в тот самый момент, когда всё пошло не так. В них читалось сожаление, страх, в них отражались все несказанные слова и несделанные поступки. И в тот миг уже не имело значения, кто откуда, кто прав, а кто виноват. Кровь, предательство, война – всё смешалось в один клубок, сплетённый из агонии, отчаяния и мольбы. Мысли о том, что она сейчас может закрыть глаза и больше никогда их не открыть, проносились в голове Кирамман, как ядовитые стрелы, каждая из которых оставляла после себя жгучую боль. Что, если это конец? Что, если она больше не очнется, не улыбнется и не скажет свое фирменное "Кексик"? Страх, оглушительный и всепоглощающий, сжимал сердце, вытесняя всё остальное. Оно чувствовало, как мир вокруг начинает рушиться, теряя краски и смысл. Но все обошлось. Впервые за долгое время, стало легко. Поняла ли Вай? Поняла ли она, что каждое моё слово, брошенное в гневе, обжигало мне губы ядом сожаления? Что я не хотела её ранить — никогда, ни единого раза — но ранила снова и снова, потому что не умела иначе? Что она была важна… Настолько важна, что это пугало до дрожи, до тошноты, до бессонных ночей, до отвращения к себе. И если поняла… То простила ли? Кейтлин не знал. И это пугало больше, чем сама смерть. Вай была сильной, но уязвимой — как расколотое стекло, которое держится лишь тонкой паутиной трещин. И если она простила, то не будет ли теперь бояться? Бояться её, её слов, её действий? Бояться, что она снова причинит ей боль, даже не желая этого? Эта мысль была невыносимой и ее было достаточно, чтобы сердце разорвалось на куски. Она не хотела, чтобы она боялась. Вокруг воцарила будто мертвая тишина. Кровь. Её было слишком много. На площади, на дрожащих руках отца Кейтлин, на её собственных губах. Она пытается подняться, но тело не слушается. Рядом хрипит её отец, безуспешно пытаясь наложить повязку. Его пальцы дрожат, а в глазах — безнадёжность. Я хочу сказать ему что-то утешительное, но из горла вырывается только болезненный хрип. - Кейт... Голос донёсся сквозь туман боли — родной, израненный, но всё ещё упрямый. За ним — шаги. Неровные. Спутанные. Безнадёжно медленные, но не останавливающиеся ни на секунду. Вай. Взяв всю свою волю в кулак, Кейтлин, с трудом поворачивает голову. Она идёт. Её хекстековые перчатки давно потеряны — одна осталась там, где-то в обломках, там же где и остались члены ее семьи, навсегда. Вторая слетела, когда она, согнувшись пополам, выплёвывала на землю сгустки собственной крови. Левая рука висит, как сломанная ветка, правая впивается в живот, будто пытаясь удержать душу от побега. Но самое страшное — её лицо. Бледное, с тонкими кровавыми дорожками у губ, но… спокойное. Вай вздрагивает — боль прокатывается волной, искажая черты. Но она стискивает зубы и продолжает идти. — Ты… куда? — шепчет Кейтлин, наблюдая за каждым движением красноволосой, ловя каждый её шаг. Вай не отвечает. Она просто подходит, смотрит на неё, и в её глазах — что-то странное. Не страх. Не отчаяние. Принятие. - Она... не может... оставаться здесь... — Вай сделала шаг вперёд, Левая рука бессильно болтается — как маятник сломанных часов, отсчитывающих последние секунды. Тобиас поднимает голову. Его руки, которые когда-то спасали жизни, теперь бессильно дрожат над ранами дочери. — Ну и вид... — Кейтлин выплёвывает кровь, но уголки губ дрожат в подобии улыбки. — Выглядишь ужасно. Вай лишь ухмыляется и плюхается рядом, но все видят - как ее пальцы впиваются в бок, как она кусает губу до крови, чтобы не застонать и как алая капля скатывается с подбородка. — А ты — прям королева. — Она смеётся — резко, хрипло — и тут же заходится в кашле. — Это мой новый стиль. Лучше прошлого разъяренного нефтяного пятна, да? Она наклоняется, цепляется за Кейтлин, пытается поднять. Но руки не слушаются. Пальцы скользят, ноги подкашиваются. Она падает на колени. — Дура… Вай снова пытается встать и ей это удается. Она делает шаг. Потом ещё один. Ноги дрожат, в глазах темнеет, но она идёт. Без опоры. Без помощи. — Вай... — Тобиас хватает её за локоть, голос дрожит. — Остановись. Но она не останавливается. Потому что если остановится — значит, сдалась. А Вай не сдаётся. Не в этот раз, не опять. Она спотыкается, падает на колени, но спина остается прямой, как у солдата на параде. - Сиди... спокойно... - прошептала Кейтлин. Вай фыркает, но покорно прислоняется к стене, глядя в небо. - Черт... - смеется она, - Кажется, я... немного переоценила свои силы. Тобиас смотрит на двух девушек, и в его глазах - вся боль мира, сожаление, кажется будто он сам переживает боль обеих. Кейтлин хватает Вай за руку. Холодную. Слишком холодную. — Ты... - голос Кирамман срывается. - Ты же выберешься, да? Хоть ты... — Конечно, Кексик. — Она ухмыляется. — И ты со мной. Возражения не принимаются. Кейтлин хочет ответить. Хочет сказать что-то колкое, их. Но вместо этого: - Прости... Ее пальцы слабеют в моей руке. — За что? — Вай медленно моргает, будто веки налились свинцом. — За то, что втянула меня в эту авантюру? Так иначе и быть не могло. Кейтлин хочет ответить, но в горле ком. Она только слабо сжимает её пальцы. Вай улыбается. Криво, через боль, но всё так же дерзко. — Что, Кексик, слова закончились? Или просто поняла, что я слишком крутая, чтобы просто так сдохнуть? Её дыхание становится медленнее, тяжелее. Тело дёргается в спазме, но её глаза всё ещё горят. "Нет, только не сейчас..." — Вай? — Кейтлин толкает её, голос рвётся между яростью и отчаянием, — Вай, блять, не смей! Тишина. — ...Эх, Кексик, — шепчет Вай, не открывая глаз. — Я забыла тебе сказать... что форма миротворцев ужасно неудобная... Кейтлин выдыхает, а затем хрипло смеётся: — Заткнись... дура... Нашла время когда об этом поговорить. — Не ну правда — красноволосая улыбнулась. Тишина в несколько минут на то, чтобы собраться с силами. — Чёрт, а ведь я так и не научилась вовремя заткнуться, — внезапно бормочет Вай, мягко смотря в глаза Кейтлин, а затем на небо. — Надеюсь, в следующей жизни дадут бонус за мое упорство... Кейтлин замирает. — Ты идиотка, — шепчет она, но пальцы сжимают руку Вай крепче. И снова пространство окутывает тишина. Только медленные шаги. Мэл подходит, опускается перед ними, смотрит на Вай — и понимает. — Всё кончено? — хрипло спрашивает Вай по прежнему улыбаясь. Мэл молча кивает. Мэлл видит, как зрачки Вай расширяются - темные бездны, поглощающие последние проблески сознания. Грудь девушки судорожно вздымается. Веки Вай медленно смыкаются сами. Последним усилием воли или просто игрой угасающего сознания - неизвестно. А улыбка свойственная ей остается на губах. Рядом Тобиас падает на колени. Его дрожащие пальцы тянутся к лицу Кейтлин, но ее глаза закрыты. Как будто она просто уснула, будто и не было всей этой боли. Он замирает, глядя на это. На её лицо — бледное, но удивительно спокойное, будто все бури наконец утихли. Тобиас медленно наклоняется. Его губы едва касаются её лба — лёгкое прикосновение, больше похожее на дуновение ветра, чем на поцелуй. - Простите... — выдыхает Мэл, опуская свою голову. Грохот сотен ружей, ударяющихся о землю. Кулаки у сердец. Склоненные головы. *** Тьма. Густая, беззвёздная, как чернильная река, разлитая по всему миру. Тишина. Не просто отсутствие звука — а натянутая, звенящая пустота, будто само время замерло в ожидании. Потом — голоса. Сначала далёкие, словно доносящиеся сквозь толщу воды — обрывки смеха, шёпот, знакомые интонации. Потом ближе, чётче, будто кто-то медленно поворачивает ручку радиоприёмника, ловя нужную волну. Знакомые. "Не может быть..." Она открывает глаза. Тёплый свет льётся сверху, мягкий, как летний полдень, окрашивая всё в золотистые оттенки. Деревянные стены старой "Последней капли" — потрескавшиеся от времени, но уютные, хранящие память о тысячах разговоров, ссор и примирений. Барная стойка, а за ней на первый взгляд грозный, с грубыми чертами лица и тяжёлыми руками, но с добрыми и уставшими глазами мужчина. Вандер протирает стакан тряпкой, лёгкая ухмылка играет на его губах — будто он только что рассказал старую шутку и теперь ждёт, когда её оценят. Рядом с ним, перекинув тряпку через плечо, стоит Бензо — его глаза по-прежнему хранят вековую мудрость, но теперь в них играет живой огонёк. Он бодро перебирает стопками стаканов, временами подкалывая своего друга. По ту сторону от бара сидит Силко. Он наблюдает за происходящим с привычной невозмутимостью, пальцы медленно обводят край бокала. В глазах отображается усталость и покой. Рядом, на высоком табурете, сидит миссис Кирамман — её мать. Она оживлённо жестикулирует, что-то объясняя Вандеру, и смеётся — звонко, беззаботно, как в те дни, когда Кейтлин была ещё ребёнком, а мир казался проще. А чуть дальше, в углу... Джинкс. Не та, синеволосая неуравновешенная психопатка, что уничтожила половину города в пламени своего безумия. Другая. Та, какой её никогда не видела Кейтлин. Спокойная. Умиротворённая. С мягкой улыбкой, которая больше не искривлена болью. Её глаза, когда-то безумные, полные ярости, теперь ясные, будто после долгого очищающего дождя. Она не сутулится, но и не дерзит — просто стоит, лёгкая, будто с неё сняли непосильную ношу. Тихий разговор ведёт с Клэггором и Майло, изредка улыбаясь их шуткам. Те кивают, в их взглядах — не осуждение, а принятие, как к старому другу, который наконец-то нашёл покой. Когда Джинкс замечает взгляд Кейтлин, она не отводит глаз — просто слегка наклоняет голову, будто говоря: "Прости меня...". За ней с недоверием стоит Иша, изучая новых знакомых. Ещё дальше — Джейс и Виктор. Они бурно спорят о чём-то, размахивая руками, но в их голосах нет злости, только старая, добрая привычка не соглашаться друг с другом. И тут... Кейтлин чувствует взгляд. Тот самый — колючий, цепкий, полный дерзости и жизни. Она оборачивается. Кейтлин замирает. Сердце забывает биться и вовсе пропускает удар. Перед ней — Вай. Настоящая. Целая. Без крови, без ран, без той ужасной бледности, что запомнилась в последний раз. Вай стоит, слегка наклонив голову, все та же дерзкая ухмылка играет на губах. Но глаза... Глаза другие. Ясные. Тёплые. Без тени той боли, что копилась годами. — Ну что, Кексик, — Вай протягивает руку, пальцы слегка дрожат, — ты вообще дышать не забыла? Кейтлин не двигается. Она боится. Боится, что если сделает шаг — это окажется сном. Что Вай растворится, как всегда растворяются все самые важные моменты. — Эй! — Вай хлопает в ладоши прямо перед её носом. — Земля вызов! Ты меня вообще видишь? И тогда... Кейтлин бросается вперёд. Не для объятий, нет, она вцепляется Вай в плечи и трясёт так, будто пытается вытрясти из неё все глупости мира — Чёртова дура... — она хрипит, и слёзы текут сами, без спроса, без разрешения. — Ты... ты... ТЫ ЧЕРТОВА ИДИОТКА! - голос срывается. Вай замирает на секунду, но не сопротивляется, позволяет трясти себя, пока Кейтлин не выдыхается. — Ну вот, — тихо говорит Вай, — теперь ты в порядке. Кейтлин замирает. Вай улыбается. И тогда Кирамман бросается на Вай. Не поцелуй - атака. Не объятие - захват. В этом поцелуе всё. Удары, упрек, сожаление, страх, радость, спокойствие. Вай на мгновение замирает, но отвечает так же яростно, кусая её за губу, будто хочет оставить шрам. Они разрываются только когда Вандер кричит: - Прекратите осквернять священное место, ещё и на глазах у всей семьи. - в его голосе нет злости, только радость в перемешку с грустью, ведь последние, кого он ожидал увидеть в ближайшее время были как раз эти двое. — Кейтлин, дорогая, я так и знала, что вас что-то связывает, — смеётся миссис Кирамман. - Ну что ж, приятно познакомится. — Нет, я конечно благословила ваш союз, но теперь я кажется сомневаюсь в своем решении — кричит Джинкс из угла, с ухмылкой, но получает легкий подзатыльник. — Ну что, семья, отмечаем за встречу и знакомства? — Бензо уже ставит на стойку ряд стопок, подмигивая Силко, который молча наблюдает за всем этим, но в уголках его губ — тень улыбки. — Кексик, — Вай вдруг хватает Кейтлин за руку, — ты в курсе, что теперь наши дни будут гораздо веселее и сумасшедшими? — Будто бы до этого нам было мало сумасшествия, — Кейтлин переводит взгляд на Джинкс, — Боже, за что мне это... — её плечи содрогаются от смеха. Это начало конца. Начало всего. И черт бы побрал вселенную, если она посмеет разлучить их снова.