Пит-стоп

      Если бы кто-нибудь сказал Лололошке два года назад, что его кожа пропитается запахом машинного масла, прожекторный свет заменит солнечный, а чуткий слух свыкнется с гомоном ликующей пьяной толпы, уступающей лишь рёву гоночных механических красоток — он бы лишь махнул на этого глупца рукой, натянув на глаза солнцезащитные очки. Его стезей изначально была размеренная, тихая жизнь, служившая ему граненным алмазом в нынешнем положении мира.       Сейчас же его окружает гул двигателей, искрящиеся вспышки софитов, напряжение в воздухе висит едва ли не круглый месяц. Лололошка на мгновение отрывается от экрана, на котором отслеживает показатели его пилота. Пока он стоит у барной стойки в импровизированной зоне отдыха пит-стопа, где персонал команды может перевести дух, пока машины несутся по трассе, в руках у него стакан с мутной, едко пахнущей жидкостью, которую только что намешал бармен.       Смесь энергетика, меньше нескольких грамм какого-то местного спиртного и, кажется, капли машинного масла по ошибке или шутке, настолько привычный вкус служит ему аналогом кофе. Он морщится, но делает жадный глоток, чувствуя, как жидкость привычно жжет горло и будто прочищает все внутренности. За шумным выдохом следует вдох, парень ставит стакан на стойку и снова сосредотачивает взгляд на мониторе: Кавински входит в опасный поворот, балансируя на грани допустимого сцепления с трассой. Адреналин бьет в виски, и Лололошка машинально сжимает ладонь, словно управляя болидом силой мысли. В голове шумит, напиток пульсирует в крови, а гонка продолжается — доли секунды решают судьбу команды. Выброшенный в кровь гормон, не ясно уже в чью, стучит в висках и требует чего-то первородного, пока зрачки метаются от показателя к показателю.       Острый поворот, скрип резины, след от покрышек, чернеющий на раскаленном асфальте, что очень привлекают внимание. Машина, словно привязанная к траектории невидимой нитью, уходит в эффектный дрифт, а позади, увешанный спонсорскими наклейками паровоз, пытается догнать её, но лишь яростно рявкает мотором, бессильно рывком выходя из поворота. На все потуги доходяг было жалко смотреть, не говоря уже о том, чтобы попытаться обогнать вечную комету. Бесполезно.       Кавински всегда выбирал плоские, низкие модели — аэродинамичные, быстрые, бескомпромиссные, ведь они словно скользили над дорогой, а не ехали по ней, цепляя и модернизируя под себя каждый апекс. Этот выбор, разумеется, никак не сочетался с его вкусом в другом, более деликатном деле, но это не мешало Лололошке с характерным ворчанием не раз проклинать тот день, когда он согласился стать его личным механиком: узкие зазоры, низкий просвет, вечная необходимость буквально вжиматься в землю, чтобы дотянуться до нужной детали. После каждого заезда он, испачканный в масле, с фонариком в зубах, ползал под этой чёртовой малышкой, проверяя её на наличие поломок.       Но сейчас было не время для недовольства. Машина Кавински, взревев напоследок, словно окрылённая, пересекает финишную черту первой. Толпа вскипает ликованием, трибуны гудят — каждый голос, каждое движение сливаются в единый, бешеный поток эмоций. Кавински легко оседает в кресле, расслабленно откидывает голову назад и, ухмыльнувшись, делает то, что делает всегда: одними глазами посылает воздушные поцелуи тем редким дамам, что решились посетить это царство бензина и скорости, а мужчинам — холодный, лениво-насмешливый взгляд, от которого у кого-то сжимается кулак, а у кого-то внутри копится завистливое восхищение.       Лололошка стоит чуть поодаль, бедром опершись о перила трибун. Он не кричит, не ликует вместе с толпой, лишь скрещивает руки на груди и наблюдает, пока уголки губ дергаются в осторожной усмешке. И ведь не ленился чудо-гонщик каждый раз вертеть павлиньими перьями? Победа всё же была предсказуемой, неизменной. Ровно такой же, как ухмылка Кавински, как жар от шин после заезда, как гул трибун, в котором теряется даже собственное дыхание. Пожалуй, этот новый стиль жизни стал для него слишком привычным.

***

      Ло чертыхнулся в сотый раз, едва не вписывая лоб в острую кромку порога, в который раз за день сдерживая ругательство, так и норовившее сползти с языка. «Аспарк» был настолько низким, что даже муравью пришлось бы пригнуться, чтобы пролезть под него, а уж механик с инструментами это вообще из области фантастики. Он в первый же день попытался сунуть туда руку, но едва не застрял, ругаясь сквозь зубы и мысленно проклиная каждого инженера, который решил, что гоночный болид должен быть таким приземистым.       Осмотрового канала в гараже не было. Мечта, конечно, хорошая, но явно не из реализуемых. Подъёмник тоже особо не помогал: да, снизу посмотреть можно, но если даже чуть чиркнешь бампером, потом будешь объяснять, откуда взялась новая царапина. А Ло был не из тех, кто любит оправдываться. Поэтому, плюнув на безнадежную попытку заглянуть под брюхо машины, он занялся тем, что действительно мог контролировать. Кабина пилота, вот оно, его царство.       Он привычно дёрнул ремни — плотно, без люфта. Прощелкал коробку — мягко, без запинок. Всё на месте, всё как надо. Только вот шины…       Механик скептически оглядел слики, уже стертые в лоскуты. Чёрт, их менять и менять, а им тут ещё заезд откатывать. Он столько раз работал с этими колёсами, что мог бы менять их даже с закрытыми глазами. Да что там, даже если его разбудить в три ночи, сунуть в руки домкрат и новый комплект, он автоматически проведет замену, не осознав, что делает. Руки сами помнят, сколько нужно секунд, куда наклониться и как быстро выкрутить гайки. Это уже не навык, а чистый рефлекс.       Но сейчас ещё не пит-стоп, пока что болид просто стоит в гараже, готовый к следующему выходу на трассу. Ло кидает последний взгляд на машину, проверяет всё по-быстрому, но остается уверенным в том, что всё должно быть четко, никаких случайных косяков. Потому что на трассе исправлять ошибки некогда — там либо ты, либо тебя.       Ночной гул трассы постепенно сходит на нет, будто зверь, что наконец-то насытился и улёгся спать. В воздухе ещё конечно держится запах горячего асфальта, топлива и прожжённой резины, но уже без прежней агрессии. Толпа, что всю ночь бурлила на границах пит-лейна, постепенно растворяется в городе, оставляя после себя шумные разговоры, разбросанные пластиковые стаканчики и ощущение выжатого до капли адреналина. Своего или чужого, уже не имеет значения.       Вокруг зевают уставшие работники — кто-то лениво потягивается, а кто бесцельно слоняется по гаражам, проверяя инструменты скорее по привычке, чем по необходимости. Ло сидит у бара, расслабленно откинувшись назад, покачивая в руке бокал. Стекло холодит пальцы, энергетик внутри отливает в свете неоновых ламп, и если не знать, что в бокале, можно было бы спутать его с дорогим коктейлем. И есть в этом своё очарование: даже здесь, среди грохота двигателей и масла под ногтями, иногда приятно держать в руках что-то красивое и хрупкое на вид, что-то такое, что стоило беречь.       Бармен, понимающий и негласно одобряющий такие вещи, давно уже позволяет механику таскать стекло в мастерскую, но с одним, железным условием, возвращать обратно. И Лололошка возвращает, но не потому что так надо, а потому что уважает тех, кто делает свою работу хорошо.       Он делает глоток, прикрывая глаза. Сознание постепенно плывет от разморенного антуража, держится на грани между усталостью и тем приятным ощущением, когда ты знаешь, что ночь пролетела не зря. Всё отработано, болиды откатали свои заезды, механики не убились с заменой резины, гонщики не ушли с трассы в забор. Казалось бы, можно выдохнуть. Почти.       Лололошка делает ещё один глоток, чувствуя, как лёгкая горечь энергетика возвращает его в реальность, оседая блеклым чувством ответственности на кончике языка. Он приваливается боком к рабочему стеллажу, слабо морщась ощущения, когда холодный металл давит на рёбра сквозь ткань комбинезона. Косит взгляд в сторону, где рядом привычный беспорядок инструментов: ключи, тряпки, баллончики со смазкой. Но сейчас не до работы. Взгляд, налитый усталостью лениво следит за тем, как толпа постепенно редеет, растекаясь по трибунам и исчезает где-то на грани ворот. Гул голосов стихает, шум машин на выезде с трассы становится реже. Скоро здесь останутся только свои, постоянные рабочие пчелки. Те, кто дожидается закрытия «игрового поля», чтобы сложить свои инструменты, оценить нанесенный старому асфальту ущерб и наконец разъехаться по домам.       Признаться честно, будь механик здесь один, давно бы уже закрыл механическую шторку гаража, но пока в нескольких метрах от него, с вечным выражением лёгкой усталости и скепсиса стоит Калеб, на халтуру у него не хватит рук. И желания к переработкам не появится. Внешне расслабленный, но Лололошка уже научился считывать напряжённость в его позе — руки скрещены на груди, пальцы чуть сжаты, взгляд цепляется за что-то вдалеке, словно там кроется очередная проблема, которую ему предстоит решать. Тот вновь переводит взгляд и в привычном стиле листает спонсорские бумаги с таким видом, будто держит в руках не контракты, а мусорную макулатуру. Пару раз он скептически хмыкает, покачивая головой — мол, опять эти нахалы выкатили свои требования. Будто их угрозы чего-то стоят. Глупцы. Они даже не догадываются, что Калеб официально стоит выше всех их полицейских санкций, и если кто тут и диктует правила — то точно не они. Они так стоят молча, оба зная, что скоро этот вечер, как и сотни до него, закончится одинаково: Калеб заведёт машину, Лололошка сядет рядом, и они поедут по пустым улицам.       Прошёл уже год с тех пор, как Ло стал официальным механиком Кавински. С тех пор они с Калебом вынуждены были находиться в одной упряжке и встречаться постоянно — на трассе, в боксах, в мастерской.       Бывший джентльмен-райдер смотрел на него с вечной тенью раздражения, словно всерьёз не понимал, как ему, уважаемому человеку, который души не чаял в работе и выполнял все поставленные задачи исправно, досталась такая обуза. Но при этом, вопреки всем размолвкам, после каждой гонки он без лишних слов подвозил механика до трассы, а потом отвозил обратно — домой. Лололошка сделал смелое предположение, что таким жестом Калеб принял его как коллегу, ведь несмотря на срам на рабочем месте, трудился он в несколько раз больше других.       — Иначе бы опять опоздал, — бросал он, заводя мотор, даже не глядя в его сторону.       Ло только усмехается, закатывал глаза, но всегда садится в машину. Потому что, несмотря на весь этот ворчливый спектакль, Калеб почему-то всегда его ждал.       Ночь ещё не успела разогнать запах горелой резины, а механик уже нагрел обивку на пассажирском сидении своей спиной. Кавински и в этот раз исчез сразу же после церемонии награждения вместе с толпой зевак. Типичное поведение все оправдывали гордостью за себя, но мало кто знал, что гонщик просто опасался сунуться их ворчливому инженеру под нос в пропитанном запахом поздравительного шампанского костюме. И всё же он сам отвозит свою красотку в локальный гараж, зная, что до начала нового заезда Лололошка разберётся с каждой мелочью — подлатает, подкрутит, выслушает знакомое урчание двигателя и определит, нужно ли что-то доработать.       Ло периодически думает об этом и почти засыпает в кресле, запрокинув голову на подголовник. Ремень безопасности? Какой там. Калеб водит быстро, но надёжно, и за всё это время они ни разу не попали в аварию. А если и попадут, кто из них виноват?       — Не спи, — звучит ворчливый голос, и механик даже не открывает глаз. Калеб говорит это настолько привычно, что уже кажется, будто это обязательная часть поездки.       В ответ механик только театрально зевает, слегка прикрывая рот ладонью.       — Если уснёшь, я тебя выкину на газоне.       Лололошка лениво переворачивается на бок в кресле, чуть приоткрывает один глаз, разглядывая водителя исподлобья. Его замурзанный рабочий комбинезон никак не вяжется с чистоплотным нутром машины. А его водитель ведет себя так, будто его оскорбляет само наличие механика в пределах касания.       — Не выкинешь, — бросает он, не скрывая ухмылки.       Калеб мельком на него смотрит, хмурится и цокает языком. И ведь правда, не выкинет.       — Проверишь? — в его голосе больше усталости, чем угрозы, но Ло и не думает отвечать. Просто подкладывает ладонь под щёку и прижимается к прохладному стеклу, полуприкрыв глаза. Калеб хмыкает. Сомнительная, но всё же победа.       Проходит всего несколько десятков минут. Город за окном тянется приглушёнными огнями витрин, редкие машины лениво ползут по своим делам. Тишина в салоне уютная, даже комфортная. Настолько, что действительно не грех было бы уснуть, пока ситуация позволяет. Но Лололошка вдруг морщится, напрягая слух.       — У тебя под кузовом что-то барахлит, — выдаёт он, не поднимая головы с нагретой ладони. Калеб на секунду отрывается от дороги, бросает короткий взгляд в его сторону.       «Чуткий слух.» — думает он про себя, но вслух произносить не торопится. Нежелание оказывать кому угодно честь с пустой похвалой взыгрывает внутри каждый раз, даже когда было за что поощрить. Этот слух их тогда и зацепил, ведь казалось бы, обычный парень, что год назад ещё только ругался на трактор, теперь с закрытыми глазами способен определить, какая деталь начала сдавать позиции. Невероятный талант, хоть и достаточно раздражающий.       Ло едва заметно улыбается, лениво потягиваясь.       — Ну, теперь я точно не усну. Неужели такая шишка, как ты, не может себе позволить заехать в мастерскую? — Калеб прищуривается, но вместо ответа только чуть сильнее сжимает руль.       — Ты как-то больно много говоришь как для того, кто ещё недавно не различал карбюратор от топливного насоса. — Лололошка только хмыкает, готовясь кто-то отозваться, но Калеб внезапно резко тормозит. Машина дёргается, и механик со сдавленным возгласом впечатывается лбом в переднюю панель.       — Ах ты… — он потирает нос, зло сверкая глазами.       Калеб, чертовски довольный, чуть склоняет голову набок, будто невинно интересуясь:       — Что такое?       — Ничего, — рука нежит лоб и переносицу, пока Ло цедит ответ сквозь зубы, разглядывая его с прищуром. Тот только ухмыляется, ни капли раскаяния или стыда.       — Зачем мне мастерские, если у нас есть личный механик?       Вышеупомянутый механик тут же приподнимает бровь, цепляясь за слова:       — У «нас»?       Калеб молчит, но его усмешка говорит больше, чем любые слова.       Когда машина плавно замедляет ход и останавливается, никто из них не спешит прощаться, желать спокойных снов или удачных выходных. Механик по привычке проверяет, что вокруг все так, как должно быть, а затем, не говоря ни слова, тянется к дверной ручке и выходит в прохладную ночь. И закрывает дверь осторожно, почти бережно — приглушенный хлопок раздается в темноте, но не нарушает хрупкого спокойствия.       Калеб остается за рулем, не трогаясь с места. В зеркале заднего вида он провожает парня спокойным, невозмутимым взглядом, как и всегда и лишь когда тот скрывается в темноте своего дома, он легко давит ногой на газ, и автомобиль трогается с места, бесшумно исчезая за поворотом.

***

      Звук гаечного ключа отдавался эхом как удар молотка по железу, наполнял мастерскую на пару с тонкими вибрациями, стучащими в воздухе, перебивая тишину, будто само помещение было живым существом, поглощенным звуками работы.       Лололошка никогда не торопился и никуда не спешил. Он никогда не был трудоголиком, да и не считал себя мастером, если уже на то пошло, так, скорее учеником на полставки, занимающим всё свое свободное время чем угодно помимо уроков. Но в тот момент его руки двигались с удивительной ловкостью, ведь сами знали, что делать. Оборудование привычное, да и инструмент знакомый, привычной формой и тяжестью оседает в ладони. Всё вокруг было на своём месте, но казалось, что время здесь не существует, и даже свет, пробивающийся сквозь грязные окна, больше не имел значения.       Он продолжал работу с концентрацией, которая могла бы казаться болезненной для любого другого, но для него это было просто частью процесса. Заглядывая под капот гоночной машины Кавински, его взгляд был сосредоточен на каждом движении. Мотор машины давно был на месте, но механик не спешил завершать свой осмотр. Изредка он что-то поскребывал, перебирал детали, руки уверенно перемещались по внутренностям машины, хотя, казалось, ничего лишнего он не пропустит.       Перчатка на руке Лололошки опять была испачкана маслом. Он на миг поднял руку, чтобы почесать голову, и только в тот момент понял, что от перчатки остался жирный след, который вряд ли скоро сотрется. Огромные защитные очки, почти как шлем, покрывали его лицо, скрывая усталость и напряжение. Эти очки, большие и неудобные, стали его постоянными спутниками, так что теперь он уже не замечал, как их очертания отложатся на его лбу. Он носил их всегда — они стали частью его образа и отпечаток, который они оставляли на коже, становился всё более явным.       Фоном низкий, отдаленный гул мотора начал набирать силу. Ло на мгновение отвлекся, но снова углубился в работу, поглощенный процессом. Его слух, всегда чуткий, воспринимал звуки в мастерской, но фокус был так сосредоточен на деле, что он едва ли успел заметить, как этот звук становился всё громче. Откуда-то из-за угла, где заготовки металла лежали аккуратными рядами, пришёл новый шум — от голоса, который перебил гул мотора. Но Лололошка не сразу его заметил. Всё остальное, кроме его работы, как будто отступило на второй план.       — Эй! Я к тебе обращаюсь. — Голос раздается сбоку, сквозь едва уловимый гул города. Ло лениво поднимает взгляд, поправляя замурзанные очки. Калеб возвышается над краем смотрового канала, будто брезгуя даже воздухом, которым приходится дышать. В правой руке он лениво вертит незажженную сигару, уже аккуратно обрезанную, в левой — едва заметно сжимает край дорогого плаща. Глаза скользят по механику оценивающе, словно взвешивая степень его неприглядности.       Лололошка усмехается про себя: опять недоволен.       — Уши засорились, в такой-то грязище? — Калеб скрещивает руки на груди, буравя его взглядом.       — Твои фразы перестают быть уникальными, — Ло флегматично бросает это в ответ, пока медленно выбирается из траншеи, вытягивая спину, подставляя себя под придирчивый взгляд Калеба. Тот стоит, заложив одну руку в карман, другой задумчиво постукивая ногтем по мундштуку сигары. Сегодня он здесь не просто так. Удивительно, но Калеб, привыкший держать все под контролем, зачем-то несколько дней терпел раздражающий шум в капоте, вместо того чтобы просто отправить машину в сервис. Он ждал. Лололошка не понимал, зачем, но эта загадка с вполне очевидным ответом забавляла его.       Калеб сдержанно моргает, выражение лица не меняется.       — Приехал побираться у меня? Моя работа не дешевая. — очевидно поддразнивает механик.       — Повыделывайся ещё мне тут.       Лололошка знает, что у Калеба своеобразный стиль общения — ворчливый, с приправой язвительности и непробиваемого высокомерия. Честно говоря, он почти уверен, что тот родился с такой манерой: хмурым, с важной кипой документов в одной руке и в идеально завязанном галстуке. Эта мысль почему-то кажется ему смешной, и уголки его губ непроизвольно дергаются.       Калеб слегка щурится, но не комментирует. Вместо этого продолжает ровным, деловым тоном:       — Сегодня заезд. Если хочешь поспать в моей машине ночью после работы по дороге домой, тебе лучше управиться и с тем и с другим. — Ло бросает на него задумчивый взгляд. Калеб предлагает это так, будто между делом, но ещё пару дней назад, как и все дни до этого, инженер, а по совместительству менеджер был сильно против сна в его машине. Признаться честно в последний раз, когда он действительно уснул и обслюнявил обивку, Калеб в самом деле выпнул его на газон около его дома.       Механик молча машет рукой, больше для виду, чем с реальным раздражением, и принимается за дело. Красотка под капотом — не основная машина Калеба, скорее рабочая лошадка, удобная, но все равно ухоженная до безупречности. Ло быстро находит проблему — ослабленный винт, который вибрирует при работе двигателя. Дело нескольких минут.       Пока его пальцы ловко сменяют один инструмент на другой, он бросает в воздух небрежный вопрос:       — С чего такая щедрость? — он позволяет себе чуть улыбнуться, не поднимая взгляда. — Солнечный удар получил?       Калеб делает вид, что не замечает скрытого подтекста, но его пальцы чуть крепче сжимают сигару.       — Я могу передумать, — глухо отзывается он, стряхивая пепел в старую железную коробку из-под запчастей, превращенную в импровизированную пепельницу. Ло чуть медлит с последним поворотом гаечного ключа, чувствуя на себе скользящий взгляд. Он наверняка опять следит за его руками, за тем, как ловко и уверенно они движутся. Или, может, ему просто не по душе его небрежность? — И начни уже брать с собой сменную одежду, — добавляет Калеб, чуть помедлив. — Мне надоело подтирать за тобой мазки от машинного масла с обивки.       Механик едва сдерживает ухмылку. Хотелось бы сказать что-то наподобие «Может, мне ещё и трусы сменные брать?», но это было бы уже чистого вида ребячеством. Хотя мысль о том, что Калебу приходится заниматься уборкой после него, забавляет.       Ло демонстративно громко захлопывает капот, как бы ставя точку в разговоре. Работа выполнена — качественно, как всегда.       — Готово, — бросает он небрежно, вытирая ладонь о штаны.       Калеб чуть прищуривается, глядя на него. Ло не отводит взгляд — в этом молчаливом обмене не было победителя. Разве что холодное напряжение между ними становится чуть гуще.       Гул мастерской смешивается с ровным звуком затягивающегося болта, с шорохом металла, с еле слышным скрежетом, когда Лололошка, склонившись над капотом, доводит до идеала рабочую лошадку, почти что родную груду красивого железа. «Аспарк» Кавински, его же гордость, горящий двигатель и спрессованная мощь под гладким корпусом. Сама машина просит скорости, а механик — всецело сосредоточен, методично убирая каждую царапину, каждый недочет, каждый крошечный изъян, чтобы в свете прожекторов она и её хозяин показали себя во всей красе.       И все это время Калеб не умолкает.       Он сидит чуть поодаль, раскинувшись в своем безупречно выглаженном костюме, словно не в грязном гараже, а в кожаном кресле дорогого офиса. В одной руке сигара, в другой — телефон, который время от времени отвлекает его назойливыми звонками, от чего он недовольно морщится, прерывает разговоры в полуслове, снова и снова гасит вызовы. Кажется, даже воздух здесь пропитывается его раздражением.       — Ты не затягиваешь, — лениво замечает он, выстукивая пальцем по боку пепельницы из ржавой коробки мелодию, которую включал несколько раз по дню во время внеплановых поездок на трек. — Ты мусолишь.       Ло закатывает глаза, но не отвечает.       — Болт на третьем креплении нужно подтянуть. Чувствую, люфт есть.       Механик молча берет ключ, подтягивает болт. Он и так это знал.       — И левый воздухозаборник…       — Знаю. — вновь цедит.       — Да? Ну тогда почему он всё ещё смещен на пару миллиметров?       Ло вдыхает глубже, ощущает кипение чего-то под кожей, ведь кто ещё, кроме Калеба, смог бы со стоическим скептицизмом оценивать работу основного механика постоянного победителя в гонках? Кто бы ещё сидел в деловом костюме в промасленной мастерской так, будто вот-вот отправится на важную сделку? Самоуверенности в нем было с лихвой.       В какой-то момент механик решает проверить пределы его терпения, когда собственное почти заканчивается. Подходит ближе.       Он делает это нарочито спокойно, словно просто собирается что-то взять, но по факту — проверяет границы, ведь знает, насколько брезглив его коллега по части его масляного комбинезона. Калеб поднимает на него взгляд, секунду ничего не говорит. Потом, без тени смущения, неспешно затягивается и выдыхает ему прямо в лицо.       Ло невольно морщится, щурится рефлекторно, даже несмотря на защитные очки. Дым едкий, горький, он вяжет воздух, оставляя терпкий табачный след.       — Не хватало ещё, чтобы и я маслом провонялся, — голос Калеба звучит лениво, но в нём скользит что-то хищное, что-то намеренно раздражающее. — И не дай бог оставить каплю этой вони на моем костюме. Он стоит дороже, чем весь твой годовой капитал.       Лололошка медленно выпрямляется, задумчиво проводя тыльной стороной ладони по щеке — будто стирает с себя его напускное презрение вместе с этим дымом.       — Да ну? — тянет он, не отводя взгляда.       На пару секунд между ними зависает напряженная тишина. Ло не делает резких движений, но и не отступает. Калеб тоже не двигается, но в уголках его губ медленно появляется легкая, почти незаметная усмешка.       Словно это тоже часть игры.       Резкий, пронзительный звук тормозов нарушает дневную тишину, привлекая внимание механика. Тот на мгновение замирает, чуть морщится, как всегда, когда что-то отвлекает от работы. За его спиной раздается ленивое дыхание Калеба, который, не проявив особого интереса, лишь выглядывает из-за машины и бросает взгляд на парковку. Его лицо остается безэмоциональным, но внутренне Ло уже чувствует, что недовольство Калеба будет следовать за этим моментом.       Кавински выглядит так, будто всю ночь провел с одной, а то и с двумя девицами, празднуя свою победу явно дольше, чем несколько дней, с момента окончания одного из сезонов заезда. Но и Лололошка и Калеб знают, что Кавински неизменно прошиб свое ночное время в кабаке. Хобби у него было такое, по барам шататься, да репутацию себе набивать. Вот он, истинный кавалер препятствий, джентльмен-райдер.       — Брейк, коллеги. Разойдитесь по разным углам ринга, — Калеб смотрит на блондина с прищуром и тот отводит взгляд, хоть за солнцезащитными очками этого особо не видно. Он не любит, когда запах перегара смешивается с запахом машинного масла. Для их менеджера это было разрывном комбо. Ло мысленно начинает отсчет, ждет, пока у Калеба сорвет рычажок на фильтрацию мыслей и речевой аппарат опять выдаст что-то едкое, более кислотное чем всё, что их пилот когда-либо пил. Кавински же отводит взгляд, предпочитая уклониться от ответственности.       Как и ожидалось, Калеб молча указывает пальцем на Кавински, словно бросая вызов всему его появлению. Его взгляд глубокий и проницательный, будто тыкает в самого гонщика, но в целом тот не имеет никаких явных поводов для возмущения — кроме его вечерней прически, которая явно не была подготовлена для «утренней гонки». И запаха, разумеется. Кавински сдается мгновенно, поднимая руки в том самом жесте «сдаюсь», как будто это не молчаливая борьба с Калебом, а просто неизбежный момент.       Все это выглядит слишком комично, и конечно Кавински не может удержаться от смешка, который срывается с его губ, как будто он по-настоящему наслаждается тем, что его делают частью этого странного, маленького и такого привычного спектакля. Он делает пару шагов в сторону своей гоночной машины, скользя мимо Лололошки, ловко проводя пальцами по низкой крыше.       — Готова моя звездочка? — его голос теперь звучит почти любовно, мелодичный, как будто он разговаривает с дамой, а не с машиной. Наверное, именно так он бы говорил и с женщинами, если бы мог. Лололошка не скрывает легкого подергивания уголков губ, ведь он давно привык к этим немыслимым проявлениям страсти к железяке со стороны пилота.       Он кивает, глядя, как Кавински уже перемещается к машине, и натягивает очки на лоб, убирая их с глаз. Руки механика снова обретают привычную работу — он едва закончил осмотр и теперь собирается вернуться к своим инструментам. Подходит к столу, складывая в коробку все необходимое, готовясь к малым «починкам», как будто это обычный день, а не странное сочетание людей и железа, в котором все они так запутались.       Все возвращается в нормальное русло, только Калеб, стоящий в стороне с привычным презрением, наблюдает за всем этим с отстраненным выражением лица, будто это не его мир, а просто игра, в которой он не принимает участие. Время на часах перешагивает к вечернему, а значит скоро будет финальный заезд.

***

      Гул моторов вибрирует в воздухе, смешиваясь с едва слышным писком датчиков. Лололошка сидит на краю стола, его взгляд пронзает монитор, считывая показатели болида. Глаза двигаются быстро, прыгая с одной цифры на другую: температура двигателя, давление в шинах, расход топлива, а правая нога в свою очередь лениво болтается в воздухе, словно тело пытается выплеснуть накопившееся напряжение хоть через этот мелкий жест.       Совсем рядом, всего в нескольких метрах, пит-стоп — территория слаженного хаоса, где механики работают на грани возможного. Звук гайковертов, стук инструмента о бетон, короткие команды в рациях, всё это льётся в уши, но Ло этого почти не слышит, не замечает. Он внутри цифр, внутри алгоритма гонки, внутри этой секунды, где любая ошибка может стоить слишком дорого.       Калеб стоит чуть в стороне, уткнувшись в планшет с отчетами. Его пальцы быстро, нервно отбивают ритм по тонкой пластиковой поверхности. Неосознанно, автоматически. Он фиксирует всё: среднюю скорость, реакцию болида на корректировки, стабильность вхождения в повороты. Напряжение в воздухе почти осязаемо, и от того кажется, что сам воздух здесь тяжелее, ведь пропитан он адреналином и ожиданием. Каждый вдох наполнен металлическим запахом машинного масла, горячего асфальта и озона после пережженной резины, коей гоночные машины так тщательно полируют асфальт под собой во время заезда.       Лололошка не отрывает взгляда от цифр. Калеб не прекращает считать. Где-то впереди, на трассе, ревёт очередной болид, прорезая ночной воздух с хищной скоростью. Скоро им обоим придётся действовать.       Кавински вскидывает руку в лёгком салюте, уголки его губ подёргиваются в самоуверенной усмешке. Он знает, кому доверяет. В этом мире скорость — не просто число на спидометре, а язык, который понимают далеко не все. Но эти двое говорят на нём свободно.       Калеб и Лололошка встречаются взглядами, и в этом мгновении нет ни слов, ни необходимости в них. Калебу достаточно чуть напрячь пальцы на планшете, а Ло едва заметно скользнуть кончиком языка по пересохшим от отсутствия должного ухода губам, прежде чем он снова бросит взгляд на болид. Они понимают друг друга без слов, без жестов, просто по тому, как меняется дыхание и дрожит воздух между ними, оцениваемый в несколько баллов по колебаниям.       Кавински делает шаг к болиду. Свет фар выхватывает его силуэт из полумрака, и когда он садится в машину, в воздухе слышится низкий рык двигателя. Лололошка замирает на секунду, прислушиваясь: мотор работает идеально. Конечно это так, ведь он сам возился с ним всё время, проверяя каждый провод, каждую деталь. Это его труд, его нервы и его бессонные часы, которые ежечасно окупались возгласами зрителей откуда-то сверху.       Калеб, бывший джентльмен-драйвер, сейчас стоит так, словно сам готов прыгнуть в кокпит и рвануть вперёд, но его место теперь здесь, у боксов. Управлять, держать контроль, следить за Кавински и… за тем, как Лололошка работает. За его быстрыми, точными движениями, за тем, как он склоняется к монитору, как руки пробегают по панели управления, будто настраивают инструмент перед симфонией из рёва моторов и визга шин.       Лололошка чувствует, как Калеб тоже слегка замирает, будто сам снова в предстартовом ожидании. В этот момент болид Кавински срывается с места, и рёв двигателя режет напряжение между ними, как лезвие. Калеб первым отворачивается, возвращаясь к цифрам на экране.       Они оба знают, что Кавински выйдет на трассу и сделает своё дело. Но игра начинается задолго до первого поворота. Гонка уже идёт.       Горячий асфальт и холодный расчет.       Гонка длилась уже несколько часов, но для пилотов время потеряло смысл. Казалось, еще мгновение назад горели стартовые огни, а теперь трасса усыпана обломками, шинами и дымом сожженной резины. Лололошка до боли сжимает рукоять шуруповерта в боксах, когда очередная машина вылетает с трассы, переворачивается через капот и, как раненый зверь, продолжает реветь, пока двигатель не сдается окончательно.       Кавински держит руль крепко, его пальцы словно срослись с кожаным покрытием. Пелотон дышит в затылок, но он ведется, а будто играет с соперниками, закидывая их в ловушки собственных траекторий. Апекс каждого виража подчиняется ему, словно сам асфальт желает его победы и там, где другие теряют контроль, он проходит идеально, входя в скольжение, когда его не ждут, и цепляясь за грув, где должен был бы вылететь.       На длинной прямой начинается андеркат — соперник уходит в бесплатный пит-стоп, надеясь на выигрыш позиции. Но Кавински никогда не ведется на приманку, не смотря на всю свою напускную легкомысленность. Он знает, что на следующем ретардере его оппонента подбросит, как марионетку, если тот рискнет сыграть слишком агрессивно. И вот момент, машина позади рыскает, пытаясь сохранить контроль, но одно неверное движение — и ее швыряет в отбойник. Вспышка искр, резкий выстрел рваной резины и вот, ещё один пилот уходит в классификацию, не закончив гонку.       Пит-стоп.       Лололошка привычно проводит ладонью по кромке крыла, прищуренным взглядом под полоской защитных очков проверяя, всё ли в порядке, хотя знает, любые вопросы к технике уже не имеют смысла. Машина готова. Или, по крайней мере, должна быть готова. Он чувствует под пальцами гладкую, почти горячую от работы поверхность. Карбон, краска, нечто живое, пульсирующее под его руками. Асфальт под ногами нагрет прожекторами и дымом шин, воздух пахнет горячим маслом и адреналином.       Шины стерты в пыль, но новых уже не будет до следующего заезда. Сцепление не идеальное, но когда оно вообще было идеальным? В гараже не осталось ни одного свободного сантиметра — механики суетятся, инструменты лязгают, гонщики нервно переговариваются с инженерами. А он стоит в этом хаосе с ледяной головой, точно зная, что делать. Выхватывает из тележки домкрат, движением, отточенным до автоматизма, приподнимает машину, а дальше — будто в игре на реакцию: гайковёрт визжит, гайки падают в руки, старые шины летят в сторону, новые встают на место.       Две секунды. Ещё две. Всё.       Гонщик уже сидит в кокпите, пальцы в перчатках нетерпеливо сжимаются на руле. Механик проверяет последний болт, отступает на шаг назад, оглядывается. Весь пит-стоп словно уходит на задний план — в мире остаётся только он, болид и прямая, что уходит в ночное марево трассы. Оглядывается ещё раз, но нет, никого рядом. Чисто.       И он поднимает руку.       На секунду ничего не происходит, будто время замирает. Потом рывок, рев двигателя, и яркий визг шин по бетону. Болид срывается с места, оставляя за собой едва уловимый запах сгоревшего топлива и сликов, а он стоит, глядя вслед, уже зная: в следующем заезде всё повторится.       Трасса превращается в шахматное поле, где каждый ход на грани катастрофы. Кавински выбирает самую рискованную траекторию, свой излюбленный капкан для его хвостов. Взлет на небольшую гору, где покрытие разбито и слики едва держат сцепление, где один неправильный угол и это будет его конечная, где его может развернуть и бросить в обрыв. Но он, как всегда, идет по узкой линии между удачей и безумием, пока в кокпите не умолкает хриплый голос крю-чифа, напоминающий о последних кругах.       Последний вираж становится решающим моментом. Позади кто-то уже приготовился к лаки-догу, надеясь на шанс проскочить, но Кавински не оставляет шансов. Он срезает апекс идеально, вытягивает машину из дрифта с хирургической точностью и, едва пересекает финишную черту, как слышит в наушниках: «Лучший круг. Победа».       Позади лишь рев разбитых машин и горький вкус поражения, пыль оседающая на губах тех, кто думал, что сможет его обогнать.       Кавински как всегда получает все лавры, позволяя испачкать свой гоночный костюм душем из шампанского. Жидкость льётся рекой, пропитывая ткань. Вокруг гремят голоса, трибуны ревут, а толпа механиков и репортеров тянется к нему, словно мотыльки к огню, впитывая запах жженой резины и адреналина.       Лололошка же, едва ли бросив взгляд в сторону праздника, возвращается к привычному ритуалу: осмотр машины, инструменты на место, разбор недочетов, будучи незаинтересованным в подобного рода толпах. Интенсивная часть ночи закончена, и теперь остается только собрать инструменты, осмотреть машину и передать Калебу список замечаний, которые тот проверит во время финальной диагностики. Остались только мелочи.       Возвращаясь в привычную для себя среду, он присаживается на корточки у машины, осматривая её после гонки, а в его голове уже по привычке выстраивается список недочетов, которые нужно передать Калебу. Тот стоит рядом, склонившись над планшетом и аккуратно отмечает каждую деталь. Ло чувствует на себе его редкие взгляды — быстрые, но выжидающие, словно Калеб чего-то ждет или к чему-то готовится. Но к чему?       Комбинезон Лололошки, обычно удерживаемый ремнем, уже привычно лямками сползает с плеч, а сейчас и вовсе спадает ниже бедер, обнажая светлую футболку, прилипшую к коже после часов, проведенных в жаре боксов. Он не замечает этого, зато Калеб — вполне. Мужчина замирает на мгновение, взгляд скользит вниз, быстро и оценивающе. Механик чувствует этот взгляд, но не поднимает глаз. Интересно, у него там шорты или.? Чёрт, совсем не о том думает.       Калеб тряхнул головой, возвращая внимание к планшету, но, похоже, на секунду задержался, потому что Ло его ловит.       Механик ухмыляется коротко, едва заметно, но Калеб это видит. Ло вообще слишком хорошо его читает. Они работают вместе не первый месяц, и за это время он научился понимать все без слов, одним взглядом, движением и нервным перебором пальцев. Хотя, если быть честным, он заметил это еще месяц назад. В машине Калеб на мгновение задержал взгляд на нем, когда они возвращались домой после одной из гонок. И слишком долго не мог оторвать взгляда от ряда чужих, ровных зубов. Хотя тогда тот тоже быстро вернулся к созерцанию дороги, явно задумываясь о чём-то своём.       Ло, конечно, замечает. Он всегда замечает. Их сотрудничество давно достигло той стадии, когда можно понимать друг друга без слов, даже через напряжение пальцев на планшете и короткие, быстрые взгляды.       Механик заканчивает осмотр и глазами осматривает стол. Там остались несколько бокалов, в которых ещё тянется тонкий аромат энергетика. Он прикидывает, стоит ли возиться с ними в одиночку, но взгляд сам по себе снова падает на Калеба.       — Поможешь мне отнести стаканы, — произносит Лололошка лениво, почти утвердительно.       Калеб замирает на долю секунды. Глаза его темнеют, губы сжимаются в тонкую линию. Он щурится, будто прикидывает, стоит ли вообще тратить на это время, неосознанно дублируя мысли механика секундной давности. Ло знает этот взгляд. В нем всегда скрывается тысяча расчетов и одна упрямая попытка не поддаться.       — С чего бы мне тебе помогать? — голос ровный, чуть сухой. Руки скрещены на груди, планшет уже спрятан в сумке, и, кажется, он всеми силами пытается показать, что его это не касается. — Не буду, — отрезает он, но Лололошка уже знает, чем это закончится.       Механик лишь усмехается, коротко качает головой и, не торопясь, подтягивает комбинезон, устраивая его на бедрах как надо. Глаза Калеба мельком фиксируются на этом движении, и механик, конечно, вновь замечает.       — В твоих интересах, чтобы мы закончили быстрее, — напевает он, чуть растягивая слова, попутно беря в обе руки по бокалу. Плечи его страдальчески опускаются, будто бы две стекляшки сильно отягощают его жизнь. — Я могу возиться с этим долго. Очень долго. Но если ты согласен подож…       Он не успевает договорить. Калеб со вздохом берет сразу четыре бокала, держа их уверенно, с какой-то обреченной аккуратностью. Хоть и явно с некоторой внутренней досадой. В его взгляде читается раздраженное смирение, будто он снова попался в ловушку механика и Ло даже не пытается скрыть усмешку. Калеб весь такой правильный, сдержанный, но в который раз идёт у него на поводу. Механик это знает, а Калеб это ненавидит.       — Ты умеешь быть чертовски раздражающим, — бурчит он.       Лололошка смотрит на него искоса, ухмыляясь.       — Зато эффективен, — лениво отзывается он и, едва заметно качнув головой, направляется к барной стойке. — А ты чертовски предсказуем.       Калеб фыркает, но всё же идет за ним.       Толпа вокруг гудела, накатывала, словно волны, сотрясая воздух пьяными возгласами и смехом. Гонка закончилась, но трибуны ещё не остыли, и люди, словно разогретые моторы, всё никак не могли сбавить обороты. Калеб, лавируя между ними, мечтал о дезодоранте размером с гараж — возможно, только так можно было перебить эту мешанину из пота, алкоголя и выхлопных газов.       Лололошка шёл рядом, не спеша, легко лавируя между пьяными зрителями, как если бы это были не люди, а просто часть трассы. От него пахло машинным маслом, бензином, концентрированным запахом авто пит-лейна, которым, кажется, пропиталась даже его кожа. И что самое раздражающее, Калеб поймал себя на мысли, что… привык.       Даже больше, когда он оказывался на заправке или проходил мимо машинного бокса, его мозг невольно искал знакомую фигуру. Будто вот сейчас Ло выйдет из-за угла, лениво закинув на лоб защитные очки, оставившие четкие следы на переносице и будет противно усмехаться, закатав рукава, и его комбинезон как всегда сползёт чуть ниже, чем надо.       Калеб мотнул головой, прогоняя навязчивую мысль.       До барной стойки они добрались без происшествий. Лололошка первым поставил бокалы на деревянную поверхность, словив молчаливое одобрение от бармена, и Калеб повторил его движение с непонятной, почти машинальной точностью. В этот момент его вдруг накрыло желание — острая, резкая потребность в сигаре. Просто чтобы убрать это напряжение из плеч.       Ло, разумеется, заметил и это. Конечно, заметил. Этот взгляд, скользнувший по его рукам, потом к глазам, эта легкая, ни к чему не обязывающая улыбка, говорившая: ага, попался. В перчатке он лениво указал на дверь для персонала — жест почти насмешливый, но не без намёка. Калеб прищурился, встретившись с его взглядом, и ровно две секунды спустя отвернулся. Чисто из упрямства.       Не оборачиваясь, он направился к двери, зная, что Лололошка пойдёт за ним, потому что так было всегда. Потому что механик не курит, но следует за ним, будто бы ему просто интересно.       Дверь закрылась за ними, отсекая барный гул, и шум вечернего города, хоть и не исчез, но стал тише, приглушенным.       Задний двор бара это нечто среднее между кладовой и подворотней Альт-Сити: высокий сетчатый забор слева, мусорный бак справа, а чуть дальше альфатер. Калеб бывал здесь не раз: в стрессе гонок, в адреналине давних поражений и побед, иногда просто нужно было пару минут, чтобы выдохнуть. А вот Лололошка оказался здесь впервые. Он замедлился, внимательно ступая на небольшую ступеньку, чтобы не споткнуться на неровном асфальте. Калеб поймал себя на том, что машинально наблюдает за его движениями.       — Осторожней, не хватало ещё, чтобы ты себе нос разбил, — выдохнул он, доставая сигару из внутреннего кармана.       Лололошка хмыкнул.       — Это была бы трагедия, — протянул он, склонив голову набок. — Не уверен, что ты бы пережил такой шок.       Калеб не удостоил его ответом, только щелкнул зажигалкой, поднося огонёк к табаку. Вдохнул, смакуя, и сделал шаг в сторону, прислонившись спиной к холодному забору.       Ло тем временем чуть качнулся вперёд, делая движение, будто собирался что-то сказать, но в итоге просто выдохнул, разглядывая его с ленивым, едва заметным интересом.       — Ты ведь знаешь, что на треке запрещены сигареты, да? — спросил он.       — Система безопасности, — пробормотал Калеб, не отводя взгляда.       — Угу, — Ло чуть улыбнулся. — Значит, ты нарушитель.       Калеб прищурился, прикрывшись облаком дыма.       — Значит, ты соучастник, — парировал он, скользнув по нему взглядом.       Лололошка не отвел глаз, и Калебу показалось, что в его усмешке проскользнула тень чего-то большего, чем просто легкая насмешка. Он посмотрел на его руки — привычно испачканные, с вечно врезавшимися в кожу перчатками, а затем обратно в глаза.       — Ладно, допустим, — медленно произнес Ло. — И что прикажешь делать с этим преступлением?       Калеб задержал взгляд на нём чуть дольше, чем следовало.       — Ничего, — ответил он ровно. — Просто кури со мной молча.       — Но я не курю.       — Тогда просто стой.       Лололошка дернул уголками губ, но спорить не стал. Он просто прислонился к стене рядом, чуть опустив голову, ощущая как бетонное покрытие холодит спину через ткань рабочей футболки. И тишина, что воцарилась между ними, наконец не была напряженной. Скорее… какой-то ожидающей.       Калеб встал у сетчатого забора, прислонившись плечом к холодному металлу, и повторно щёлкнул зажигалкой. Вспыхнул огонёк, озарив его пальцы, тонкую золотистую линию часов на запястье, прежде чем пламя коснулось кончика сигары. Вдох — дым обволок лёгкие, согрел изнутри, но ощущения успокоения не принес.       Его взгляд скользнул к Лололошке, и Калеб запоздало понял, что зря.       Механик выглядел так, будто оказался здесь не случайно. Расслабленный, он лениво подпирал плечом стену, но его взгляд, затененный от слабого света лампы, пылал. В этих глазах было что-то нехорошее. Нет, не угрожающее, но… нехорошее для Калеба. Он уже давно понял, что любая затея этого человека почти никогда не являлась успешной для него самого.       Он почувствовал это сразу, но осознать смог только сейчас.       Лололошка сделал движение — лёгкое, ленивое, почти небрежное, но от него у Калеба по спине пробежал электрический разряд. Рука механика потянулась к нему, и Калеб… не двинулся.       Он просто смотрел.       Тёплая ладонь, уже без перчатки, коснулась его костюма. Жест был быстрым, мимолетным, но слишком личным. Ло медленно оттянул ткань, обнажая маленькое тёмное пятно масла, и уголки его губ дрогнули в довольной усмешке.       — Упс, — пробормотал он, даже не попытавшись скрыть намеренный оттенок в голосе.       Калеб смотрел на него, хмурясь, но сам не знал, от чего именно: от наглости этого человека или от того, что с каждой секундой терял контроль над ситуацией. В очередной раз, как он и думал.       Он ожидал чего-то… Чего?       Его пальцы сжались на сигаре чуть сильнее. В груди клубилось странное чувство, будто он вылетел из-под контроля, как на скользком повороте, и теперь судорожно пытался вернуть машину обратно на трассу.       — Я говорил, что этот костюм стоит дороже машины, — выдал он наконец, запоздало, отчаянно пытаясь собрать обрывки самообладания.       Лололошка улыбнулся, и Калебу не понравилось, насколько самодовольно блеснули чужие зубы в затемненном освещении.       — Вычтёшь из жалования? — скучающе отозвался механик, поигрывая тканью, будто пятно действительно было важнее самого момента. Калеб хотел ответить, но в этот миг Лололошка сделал ещё одно движение — лёгкое, небрежное, поправил сползающий комбинезон, и взгляд Калеба сам по себе дёрнулся за этим движением.       Чёрт.       Он тут же понял свою ошибку.       Механик тоже.       Калеб почувствовал, как его едва заметно передёрнуло, как внутри что-то сжалось от раздражения — не на Лололошку, нет. На себя. Он не привык терять управление. Не привык чувствовать, как его границы рушатся от одного чужого взгляда, хотя казалось бы, его три недели смирения уже должны были давно пройти.       Он вскинул голову, отчаянно цепляясь за последние кусочки контроля, и выпалил первое, что пришло в голову:       — Вычту.       Но он опоздал.       Лололошка тянет его за этот упрямый кусок ткани к себе легко, непринужденно, без малейшего усилия, словно так и должно быть. И Калеб не сопротивляется. Не отстраняется, не смотрит исподлобья, не бросает колкость, за которую можно зацепиться, чтобы вернуть привычную дистанцию. Нет, он стоит перед ним, растерянный, уязвимый в своей неожиданной тишине, и Ло чувствует острое желание запомнить его таким.       Запомнить это лицо, на котором обычно читается лишь сосредоточенность и контроль, а сейчас мягкая неуверенность, смешанная с чем-то, что механик слишком хорошо узнает.       Какое же это было чертовски редкое зрелище.       Расстояния между ними почти не осталось. Десять сантиметров. Бесполезные, ненужные десять сантиметров.       Дым от сигары Калеба ломается о стену, уносится в сторону ветром. Воздух здесь прохладный, и Ло чувствует, как по коже бегут мурашки, то ли от холода, то ли от чего-то другого, куда более индивидуального. Но ему сейчас нет до этого дела. Он смотрит только на Калеба.       — Правда? — тихо спрашивает тот.       Табак, горячий и терпкий, смешивается с резким, приторным запахом энергетика, к которому Ло давно привык. Эти запахи раньше раздражали их обоих, но сейчас… сейчас они вдыхают их без малейшего отвращения. Калеб моргнул — коротко, будто все еще пытался держаться, но в следующую секунду сигара выскользнула из его пальцев. Никто её не поднял.       Калеб сдается первым.       Десять сантиметров исчезают.       Жар чужого дыхания касается его губ раньше самого поцелуя. Они оба это чувствуют, этот миг ожидания, эту крошечную паузу, наполненную напряжением, которое рвет нервы и душу, сдавливает грудную клетку в неумолимом жесте. А потом Калеб двигается вперед. Губы его были горячими, и Ло сразу понял, как сильно оказывается тот себя сдерживал. В этом поцелуе не осталось ни намека на выдержку, лишь слепая, непривычная им обоим жадность. Калеб целовал его глубоко, резко, будто не хотел оставлять ни единого шанса на отход.       Лололошка тут же приоткрывает рот, будто только этого и ждал. И ведь не далеко от правды.       Пальцы на чужой рубашке сминают ткань там, где все еще темнеет крошечное пятно масла. Вторая ладонь, теплая и грубая, осторожно касается кисти Калеба — той самой, что уже без всякого стеснения легла ему на бок, сжалась уверенно, по-хозяйски, словно ему наконец разрешили взять то, чего он так долго избегал. Поцелуй получается влажным и горячим, почти что слишком.       Обычно сдержанный Калеб наконец отпускает бразды контроля, на мгновения прекращая отдавать отчет своим действиям. Обычно спокойный Лололошка не улыбается своей вечной полуусмешкой — только прижимается ближе, глубже, крепче. Движения не были ни плавными, ни осторожными, ни осознанными.       Они не думают, не разбирают по кусочкам происходящее, не ищут логики в собственных действиях.       Страсть слепит. Как же сдаваться оказалось приятно.       Вернуться в осознанность получается только тогда, когда руки Калеба сжались крепче, когда поцелуй стал болезненно сладким, и в воздухе остался вкус страсти — чьи-то укусы, чужие и свои, переплетенные в один, почти неразличимый след. Все равно, где чьи губы, кто из них стиснул так, что дыхание стало прерывистым. Они прервались только тогда, когда дверь для персонала распахнулась, прерывая момент, унося его в тень барной шумной толпы.       К счастью, они были скрыты от взглядов, когда из бара высыпались пьянчуги, перекрикивая друг друга без очереди. Калеб резко переводит дыхание, сердце колотится в груди, как если бы он только что пережил опасный поворот на скорости. Лололошка тоже дышит, но с той самой легкостью, которая была свойственна ему, даже после таких моментов. Он усмехается едва заметно, словно был в полном контроле, даже если Калеб чувствует, как его пальцы нервно сжимаются на кромке ткани его же костюма.       Когда шум затихает и из бара выходит последний затуманенный взгляд, Ло отстраняется. Его ладонь отпихивает Калеба с такой легкостью, что тот едва успевает понять, как механик снова оказался на расстоянии. Он не вытирает губы, будто бы не собирался, и губы Калеба огорченно замерзают, на что Ло лишь кидает быстрый взгляд через плечо. Его очки, отражающие свет тусклой лампы, наконец блеснули.       Он направляется к боксам, и Калеб наконец понимает: их работа действительно давно завершена.       Ло чуть было не вошел обратно в бар, прежде чем остановился и обернулся, бросая повторный, более мягкий взгляд через плечо. Его глаза мерцали, как звезды, не скрывая того задора, что плясал в каждом его жесте, оставшийся после недавней минутной авантюры.       — Уж прости. Сменную одежду я не взял, придется тебе опять оттирать машинное масло со своего салона, — его слова звучат с такой легкостью, что, кажется, это не раздражение, а просто очередной острый укол. Улыбка на лице остается, в голосе нет ни капли раскаяния, даже с учетом того, что сказанный ранее предлог был шуткой.       И вот, он скрывается за дверью, а Калеб стоит, ощущая, как еще минуту назад сломанная решимость начинает снова собираться по кусочкам. Внутри что-то ворочается — точно раздражение, замешанное на том самом ощущении, когда человек, который был тебе так не нужен, так легко проникает в твою систему и ломает все планы.       Калеб тяжело выдыхает, качая головой. Как и ожидалось, поездка домой будет либо неловкой, либо слишком удачной. Носок ноги вскоре грубо тушит окурок тлеющей сигары.       Калеб заходит в бар.