Мелодия искушения

Церковь Святого Михаила стояла на холме уже четыре столетия. Её каменные стены впитали в себя тысячи молитв, а витражи преломляли солнечный свет так, что казалось, будто сам Господь касается своими перстами пола храма. Когда наступал вечер, и последние лучи заходящего солнца окрашивали витражи в кроваво-алый, церковь становилась похожей на врата между мирами — земным и потусторонним. Именно в такой час Чонгук любил приходить сюда. Он скользил тенью вдоль стен, невидимый для смертных глаз, и наблюдал. Демоны редко посещали святые места — не из-за страха перед святой водой или крестами, как думали люди, а из-за того неприятного зуда под кожей, который вызывала концентрация веры. Но Чонгук был особенным. Суккуб высшего порядка, он мог выдерживать присутствие в святых местах дольше других, хотя и платил за это болью, пронзающей его сущность. Сегодня он снова был здесь, скрытый в тени исповедальни, наблюдая за молодым человеком у рояля. Тэхён. Даже мысленно произнося это имя, Чонгук чувствовал странное тепло, разливающееся по его холодной сущности. Тэхён сидел за инструментом, положив длинные пальцы на клавиши, но пока не играл. Его профиль, освещённый последними лучами солнца, казался высеченным из мрамора — идеальный нос, чувственные губы, глаза, опущенные в благоговейной задумчивости. Чонгук знал, что под этой внешней красотой скрывалась душа такой чистоты, что она сияла даже для его демонических глаз. Тэхён глубоко вздохнул и начал играть. Первые ноты "Ave Maria" Шуберта наполнили пространство церкви, отражаясь от стен и создавая впечатление, будто играет целый оркестр, а не один человек. Чонгук закрыл глаза, позволяя музыке проникать в него, словно лезвие — острое, но желанное. Для существа, созданного из греха и соблазна, эта музыка была одновременно пыткой и наслаждением. Она напоминала о том, чего он никогда не сможет иметь — о чистоте, о невинности, о вере. И всё же он возвращался сюда снова и снова, чтобы слушать, как играет Тэхён. Три месяца назад Чонгук впервые услышал его игру. Он проходил мимо церкви, выслеживая потенциальную жертву, когда звуки фортепиано буквально остановили его. Что-то в этой музыке было настолько пронзительно-чистым, что даже его демоническая сущность откликнулась. Он вошёл в церковь, морщась от боли, которую причиняла ему святая земля, и увидел Тэхёна. С тех пор Чонгук стал одержим. Он приходил каждый вечер, когда Тэхён репетировал, и просто слушал. Иногда молодой пианист оставался один в церкви до глубокой ночи, и тогда Чонгук мог наблюдать за ним часами, изучая каждое движение, каждый вздох, каждую эмоцию, отражающуюся на его лице. Тэхён играл не просто хорошо — он играл так, словно его душа была напрямую связана с Богом. И это сводило Чонгука с ума. Как суккуб, он питался человеческой страстью, соблазняя и поглощая жизненную энергию через сексуальный акт. Но Тэхён... Тэхён был другим. Чонгук не просто хотел его тело или энергию — он хотел его целиком, со всей этой невыносимой чистотой и светом. Мелодия изменилась, перейдя в нечто более сложное и эмоциональное — Бетховен, "Лунная соната". Пальцы Тэхёна летали над клавишами, извлекая звуки, которые, казалось, могли разорвать сердце. Чонгук почувствовал, как что-то влажное скатилось по его щеке. Он коснулся лица и с удивлением обнаружил слезу. Демоны не плачут — это было известно всем. И всё же... — Кто здесь? — внезапно спросил Тэхён, прерывая игру. Чонгук замер. Невозможно. Смертные не могли видеть его, если он сам того не желал. Тэхён встал из-за рояля и сделал несколько шагов в сторону исповедальни. — Я знаю, что кто-то есть. Я чувствую... — он замолчал, не зная, как описать то странное ощущение присутствия, которое преследовало его последние недели. Чонгук мог бы исчезнуть. Должен был исчезнуть. Но вместо этого он сделал то, чего не делал никогда за свои бесчисленные годы существования — он позволил себе стать видимым для человека без намерения соблазнить его. — Ты прав, — сказал он, выступая из тени. — Я здесь. Тэхён отшатнулся, но не закричал. Его глаза расширились, изучая фигуру, появившуюся перед ним. Чонгук знал, как выглядит для смертных — безупречно красивый молодой мужчина с тёмными волосами и глазами, которые, если присмотреться, имели странный красноватый оттенок. Его кожа была бледной, почти светящейся в полумраке церкви, а движения — текучими, как у хищника. — Кто ты? — спросил Тэхён, и в его голосе не было страха, только любопытство. — Я не видел, как ты вошёл. Чонгук улыбнулся, и эта улыбка была одновременно обворожительной и опасной. — Я слушатель. Прихожу сюда каждый вечер, чтобы услышать твою игру. — Церковь закрывается в семь, — нахмурился Тэхён. — Как ты... — У меня свои способы, — перебил его Чонгук, делая шаг вперёд. — Твоя музыка... она особенная. Тэхён должен был испугаться. Должен был позвать на помощь или бежать. Но вместо этого он смотрел на Чонгука с тем же интересом, с каким натуралист мог бы изучать редкую бабочку. — Спасибо, — просто сказал он. — Я играю для Бога, не для людей. Но приятно знать, что кому-то нравится. При упоминании Бога Чонгук почувствовал, как по его коже пробежала волна боли, но он не показал этого. — Для Бога, — повторил он с лёгкой насмешкой. — И ты думаешь, Он слушает? — Я знаю, что слушает, — ответил Тэхён с такой уверенностью, что Чонгук почти поверил ему. — Так же, как и ты. Это сравнение должно было оскорбить Чонгука, но вместо этого он почувствовал странное удовлетворение. Быть поставленным рядом с Богом, пусть даже в таком контексте... Это было почти кощунственно приятно. — Я не представился, — сказал Чонгук, делая ещё один шаг вперёд. — Меня зовут Чонгук. — Тэхён, — ответил пианист, хотя Чонгук и так знал его имя. — Ты... не отсюда, верно? Чонгук рассмеялся, и его смех эхом разнёсся по пустой церкви. — Можно и так сказать. Я издалека. — Ты говоришь странно, — заметил Тэхён. — И выглядишь... — он замолчал, словно не мог подобрать слова. — Как я выгляжу? — с любопытством спросил Чонгук. Тэхён склонил голову набок, изучая его. — Как картина. Слишком совершенный, чтобы быть настоящим. Чонгук не ожидал такого ответа. Обычно люди, видевшие его истинную форму, описывали его как соблазнительного, желанного, сексуального. Но "совершенный"? Это было новым. — Ты не боишься меня, — констатировал Чонгук. — Почему? Тэхён пожал плечами. — Должен? — Большинство людей боялись бы незнакомца, появившегося из ниоткуда в пустой церкви. — Мы в доме Божьем, — просто ответил Тэхён. — Здесь нечего бояться. Чонгук почувствовал укол раздражения. Эта слепая вера... Как же она раздражала его. И в то же время, именно эта чистая, незамутнённая вера делала Тэхёна таким... притягательным. — Ты так уверен, — сказал Чонгук, подходя ещё ближе. Теперь он стоял всего в нескольких шагах от Тэхёна. — А что, если я скажу тебе, что я не человек? Что я — существо, которое твоя церковь считает воплощением зла? Он ожидал увидеть страх, отвращение, может быть, даже гнев. Но Тэхён только улыбнулся — мягко, почти сочувственно. — Тогда я скажу, что ты ошибаешься насчёт себя. Никто, кто может так слушать музыку, как ты, не может быть полностью злым. Эти слова ударили Чонгука сильнее, чем любая святая вода или молитва. Он почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло — что-то, что он считал давно умершим или никогда не существовавшим. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — прошептал он. — Возможно, — согласился Тэхён. — Но я бы хотел узнать. Расскажи мне о себе, Чонгук. И впервые за свою бесконечно долгую жизнь Чонгук почувствовал желание рассказать правду. Не для того, чтобы соблазнить или напугать, а просто... поговорить. Быть услышанным. — Я демон, — сказал он прямо. — Суккуб. Знаешь, кто это? Тэхён слегка покраснел, но кивнул. — Демон соблазнения. — Именно, — Чонгук наблюдал за его реакцией. — Я соблазняю людей, занимаюсь с ними сексом и питаюсь их жизненной энергией. Иногда они умирают. Чаще — просто становятся слабее, теряют часть своей души. Он ожидал, что теперь-то Тэхён испугается, отвернётся от него с отвращением. Но пианист только внимательно смотрел на него, словно пытаясь увидеть что-то за его словами. — И зачем ты мне это говоришь? — спросил он наконец. Чонгук не знал ответа. Действительно не знал. — Я не собираюсь причинять тебе вред, — сказал он вместо этого. — Я просто хочу слушать, как ты играешь. — Почему? — Потому что твоя музыка... — Чонгук замолчал, подбирая слова. — Она заставляет меня чувствовать то, чего я не должен чувствовать. — И что же это? Чонгук покачал головой. — Я не знаю. Что-то... человеческое. Тэхён смотрел на него долго, не мигая, а затем вернулся к роялю и сел. — Тогда слушай, — сказал он и начал играть. Это была не церковная музыка. Это был Шопен, ноктюрн, полный такой глубокой меланхолии и тоски, что Чонгук почувствовал, как его несуществующее сердце сжимается. Он стоял неподвижно, впитывая каждую ноту, каждый оттенок эмоций, которые Тэхён вкладывал в свою игру. Когда последние звуки растаяли в воздухе, Тэхён поднял глаза на Чонгука. — Что ты чувствуешь сейчас? Чонгук открыл рот, чтобы ответить, но не смог найти слов. Вместо этого он сделал то, чего не делал никогда — он показал Тэхёну свою истинную форму. Только на мгновение — его глаза полностью почернели, кожа стала прозрачной, обнажая сеть тёмных вен, а за спиной появились очертания крыльев — не ангельских, белых и пушистых, а кожистых, как у летучей мыши. Тэхён вздрогнул, но не отвернулся. Он смотрел прямо в эти чёрные глаза, и в его взгляде не было страха — только бесконечное любопытство и что-то ещё, что Чонгук не мог определить. — Ты всё ещё не боишься, — сказал Чонгук, возвращаясь к своей человеческой форме. — Нет, — ответил Тэхён. — Я думаю... я думаю, что ты одинок. Эти простые слова пронзили Чонгука насквозь. Одинок? Разве демоны могут быть одинокими? Они существуют в вечном хаосе Ада, среди себе подобных, всегда в движении, всегда в поиске новых жертв, новых удовольствий. Но одиночество? И всё же, стоя здесь, в этой церкви, глядя на этого смертного, который видел его настоящего и не отвернулся, Чонгук понял, что Тэхён прав. Он был одинок. Всегда был. — Мне пора, — резко сказал он. — Уже поздно. Тэхён кивнул, не пытаясь его остановить. — Ты вернёшься завтра? Чонгук знал, что должен сказать "нет". Должен уйти и никогда не возвращаться. Этот человек был опасен — не для его тела, но для его сущности. Он заставлял Чонгука чувствовать, а чувства были слабостью, которую демон не мог себе позволить. — Да, — сказал он вместо этого. — Я вернусь. И с этими словами он растворился в тени, оставив Тэхёна одного в пустой церкви, с эхом музыки, всё ещё звучащей в воздухе. *** Чонгук сдержал своё обещание. Он вернулся на следующий день, и на следующий, и через день. Каждый вечер он появлялся в церкви, когда Тэхён садился за рояль, и слушал его игру. Иногда они разговаривали — о музыке, о жизни Тэхёна, о мире, который видел Чонгук за свои бесчисленные годы существования. Иногда они просто молчали, и это молчание было комфортным, как будто они знали друг друга всю жизнь. Тэхён никогда не спрашивал о демонической природе Чонгука, о его жертвах или о том, как он жил. Он принимал его таким, какой он есть, без осуждения и без попыток изменить. И это принятие было для Чонгука новым и странно волнующим опытом. Однажды вечером, когда Тэхён закончил играть особенно эмоциональную пьесу Рахманинова, Чонгук спросил: — Почему ты не боишься меня? Почему не пытаешься изгнать или обратить? Тэхён задумался на мгновение, его пальцы всё ещё лежали на клавишах. — Потому что я верю, что в каждом существе есть искра божественного света. Даже в тебе. Чонгук рассмеялся, но его смех был горьким. — Во мне нет ничего божественного, Тэхён. Я был создан из тьмы и для тьмы. — И всё же ты здесь, — мягко возразил Тэхён. — В церкви. Слушаешь музыку, которая прославляет то, что ты должен ненавидеть. Почему? Чонгук не знал, что ответить. Или, может быть, знал, но боялся произнести это вслух. — Из-за тебя, — наконец сказал он. — Я здесь из-за тебя. Тэхён встал из-за рояля и подошёл к нему. Они никогда не касались друг друга — Чонгук держался на расстоянии, зная, что его прикосновение может быть опасным для смертного. Но сейчас Тэхён стоял так близко, что Чонгук мог чувствовать тепло его тела, видеть каждую ресницу, каждую пору на его коже. — Что ты чувствуешь ко мне? — спросил Тэхён, и в его голосе не было страха, только искреннее любопытство. Чонгук мог бы солгать. Мог бы сказать, что ничего не чувствует, что для демона чувства — это просто инструмент, способ манипулировать людьми. Но глядя в эти чистые, доверчивые глаза, он не смог. — Я не знаю, — честно ответил он. — Я никогда не чувствовал ничего подобного. Это... болезненно. И в то же время... я не хочу, чтобы это прекращалось. Тэхён улыбнулся, и его улыбка была такой яркой, что Чонгук почти физически ощутил боль от этого света. — Я думаю, это называется "привязанность", — сказал Тэхён. — Возможно, даже "любовь". Чонгук отшатнулся, как от удара. — Демоны не любят, — резко сказал он. — Мы желаем, мы хотим, мы берём. Но мы не любим. — Может быть, ты первый, — просто ответил Тэхён. Эта мысль была настолько абсурдной, настолько противоречащей всему, что Чонгук знал о себе и своём виде, что он рассмеялся. Но его смех быстро оборвался, когда он увидел, как Тэхён поднимает руку и осторожно, очень осторожно, касается его щеки. Прикосновение было как электрический разряд. Чонгук почувствовал, как энергия Тэхёна — чистая, яркая, полная жизни — течёт через это простое касание. Он мог бы взять эту энергию, мог бы питаться ею, как делал с бесчисленными другими людьми. Но вместо этого он просто стоял, замерев, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. — Ты тёплый, — удивлённо сказал Тэхён. — Я думал, ты будешь холодным. — Я могу быть каким угодно, — ответил Чонгук, его голос был хриплым. — Это часть моей природы — быть тем, чего желают люди. — А каким ты хочешь быть? — спросил Тэхён, его рука всё ещё лежала на щеке Чонгука. Никто никогда не задавал ему такого вопроса. Никто не интересовался, чего хочет он сам. Демоны были инструментами соблазна, орудиями греха. У них не было собственных желаний, кроме желания служить своей тёмной природе. — Я не знаю, — честно ответил Чонгук. — Я никогда не думал об этом. Тэхён улыбнулся, и его улыбка была полна такого понимания и принятия, что Чонгук почувствовал, как что-то внутри него ломается — какая-то стена, которую он даже не осознавал. — Тогда, может быть, тебе стоит подумать, — сказал Тэхён и, к удивлению Чонгука, наклонился и легко коснулся губами его губ. Это был самый невинный поцелуй, который когда-либо испытывал Чонгук. Просто прикосновение губ к губам, без страсти, без желания, без попытки взять или дать. И всё же, этот поцелуй потряс его до основания. Когда Тэхён отстранился, Чонгук увидел, что его глаза сияют каким-то внутренним светом. — Ты не взял мою энергию, — сказал Тэхён. — Ты мог бы, но не сделал этого. Чонгук не знал, что ответить. Он действительно мог бы. Это было бы так просто — открыть свою сущность и поглотить часть жизненной силы Тэхёна через этот поцелуй. Но мысль о том, чтобы причинить ему вред, даже такой незначительный, была... неприемлемой. — Я не хочу причинять тебе боль, — наконец сказал он. — Я знаю, — ответил Тэхён с такой уверенностью, что Чонгук почти поверил ему. — Поэтому я и говорю, что в тебе есть что-то большее, чем просто демоническая природа. Чонгук покачал головой, не в силах принять эту мысль. — Ты не понимаешь, кто я, Тэхён. Что я. Я существую, чтобы соблазнять, чтобы вести людей к греху. Это моя сущность, моё предназначение. — А может быть, твоё предназначение изменилось, — мягко возразил Тэхён. — Может быть, ты здесь не для того, чтобы соблазнить меня, а для того, чтобы я... спас тебя? Эти слова должны были рассмешить Чонгука. Спасение? Для демона? Это было абсурдно, невозможно. И всё же, стоя здесь, в этой церкви, глядя в эти чистые глаза, он не мог полностью отвергнуть эту мысль. — Ты не можешь спасти меня, Тэхён, — сказал он, и в его голосе была грусть, которую он никогда раньше не испытывал. — Никто не может. — Может быть, — согласился Тэхён. — Но я могу попытаться. И с этими словами он снова поцеловал Чонгука, на этот раз глубже, увереннее. Чонгук почувствовал, как его демоническая сущность отзывается на этот поцелуй, как просыпается жажда, которую он так долго сдерживал. Но вместе с этой жаждой пришло и что-то другое — желание защитить, сохранить, может быть, даже... любить? Он отстранился, тяжело дыша, хотя демонам не нужен был воздух. — Ты играешь с огнём, Тэхён, — предупредил он. — Я могу потерять контроль. Тэхён смотрел на него без страха, его глаза были тёмными от расширившихся зрачков. — Я доверяю тебе, — просто сказал он. Эти три слова ударили Чонгука сильнее, чем любое проклятие или молитва. Доверие. Никто никогда не доверял ему. Никто не должен был доверять ему. Он был создан, чтобы предавать, обманывать, разрушать. — Ты не должен, — прошептал он. — Но я доверяю, — настаивал Тэхён. — Потому что вижу тебя, Чонгук. Настоящего тебя, не маску, которую ты носишь. Чонгук хотел возразить, сказать, что нет никакого "настоящего" его, что он — просто воплощение греха, инструмент соблазна. Но слова застряли в его горле, потому что глубоко внутри, в той части его сущности, которую он даже не осознавал, он знал, что Тэхён прав. Что-то изменилось в нём с тех пор, как он впервые услышал музыку этого человека. Что-то проснулось — что-то, что он считал давно умершим или никогда не существовавшим. — Я должен идти, — резко сказал он, отступая. — Уже поздно. Тэхён не пытался его остановить, но в его глазах читалось молчаливое обещание: «Я буду ждать». Чонгук растворился в тенях, оставив после себя лишь легкий запах серы и горького миндаля. Оказавшись в своем измерении, Чонгук рухнул на колени. Боль пронзила его сущность — не физическая, а нечто гораздо более глубокое. Демоны не должны испытывать эмоций, кроме голода и жажды. Они не должны чувствовать привязанность. И уж точно не должны отказываться от возможности питаться. — Что со мной происходит? — прошептал он в пустоту своего логова. Стены, украшенные трофеями тысячелетий соблазнения, молчали. Черепа давно умерших любовников, кристаллы с заключенными в них фрагментами душ, древние артефакты, собранные за века существования — всё это внезапно показалось Чонгуку бессмысленным. Пустым. Холодным. Он провел рукой по лицу и с удивлением обнаружил влагу на пальцах. Слезы? Невозможно. Демоны не плачут. — Ты становишься слабым, брат, — раздался насмешливый голос из темноты. Чонгук резко обернулся. В углу его логова материализовалась высокая фигура. Юнги — один из старейших суккубов, его наставник и, в некотором смысле, создатель. — Что ты здесь делаешь? — спросил Чонгук, быстро стирая следы слез. Юнги шагнул вперед, его бледное лицо исказилось в ухмылке. — Проверяю своего лучшего ученика. Ты не приносил жертв уже несколько месяцев. Внизу начинают... беспокоиться. «Внизу» — эвфемизм для высших демонических сил, тех, кто правил их измерением. — Я выбираю особую жертву, — солгал Чонгук. — Чистую душу. Это требует времени. Юнги рассмеялся, и этот звук напоминал скрежет металла по стеклу. — Чистую душу? О, я чувствую ее запах на тебе. Церковный мальчик, играющий на рояле? — он наклонился ближе, принюхиваясь. — Но ты не взял его. Почему? Чонгук отвернулся, не в силах выдержать пронзительный взгляд своего наставника. — Я жду подходящего момента. — Лжешь, — прошипел Юнги, внезапно оказавшись прямо перед ним. — Ты привязался к нему. Я чувствую это. Это... отвратительно. Его рука молниеносно метнулась к горлу Чонгука, сжимая его с нечеловеческой силой. — Ты знаешь, что происходит с демонами, которые забывают свою природу? Которые начинают... чувствовать? Чонгук знал. Истории о падших демонах, о тех, кто пытался отрицать свою сущность, передавались как предостережение. Их конец всегда был одинаково ужасен — вечные муки в самых глубоких ямах Ада, там, где даже демоны боялись оказаться. — Я не забыл, кто я, — прохрипел Чонгук, отталкивая руку Юнги. — И я докажу это. Юнги отступил, его глаза сузились. — У тебя есть три дня. Принеси его душу или хотя бы часть его жизненной силы. Иначе я сам займусь им. И поверь, я не буду так... нежен, как ты. С этими словами он исчез, оставив после себя лишь холодное ощущение угрозы. Чонгук опустился на свое ложе, сделанное из костей и шелка. Три дня. Семьдесят два часа, чтобы решить судьбу Тэхёна и, возможно, свою собственную. *** Следующим вечером Чонгук не пришел в церковь. Он наблюдал издалека, скрытый в тенях соседнего здания, как Тэхён входил в храм, как зажигал свечи, как садился за рояль. Даже на расстоянии Чонгук мог чувствовать его разочарование, когда час проходил за часом, а демон не появлялся. Музыка, доносившаяся из открытых окон церкви, была полна такой тоски, что Чонгук почувствовал физическую боль. Бах — «Страсти по Матфею». Музыка о предательстве, о страдании, о жертве. «Как иронично», — подумал Чонгук, сжимая кулаки так сильно, что его ногти — сейчас больше похожие на когти — прорезали кожу ладоней. Он не мог пойти туда. Не мог смотреть в глаза Тэхёну, зная, что должен сделать. Не мог слушать его музыку, чувствуя, как она разрывает его сущность на части. Второй вечер прошел так же. Чонгук наблюдал, мучился, но не приближался. Тэхён играл Моцарта — «Реквием». Еще одно произведение о смерти, о конце, о прощании. К третьему вечеру Чонгук был на грани безумия. Его демоническая сущность требовала питания, его обещание Юнги давило на него, но мысль о том, чтобы причинить вред Тэхёну, была невыносима. Когда солнце начало садиться, Чонгук принял решение. Он пойдет в церковь. Он увидит Тэхёна в последний раз. И затем исчезнет навсегда — даже если это будет означать его собственное уничтожение. Церковь была пуста, когда он вошел. Только Тэхён сидел за роялем, его пальцы неподвижно лежали на клавишах, словно он не мог найти в себе силы начать играть. — Ты вернулся, — сказал Тэхён, не оборачиваясь. Он каким-то образом почувствовал присутствие Чонгука, как будто между ними существовала невидимая связь. — Я не должен был, — ответил Чонгук, оставаясь в тени у входа. Тэхён повернулся, и Чонгук увидел следы бессонницы на его лице, тени под глазами, бледность кожи. — Я боялся, что больше не увижу тебя. — Так было бы лучше, — горько сказал Чонгук. — Для тебя. Для нас обоих. Тэхён встал и подошел к нему, не обращая внимания на предупреждающий жест Чонгука. — Что случилось? Ты выглядишь... измученным. Чонгук рассмеялся, и этот смех был полон боли. — Демоны не мучаются, Тэхён. Мы причиняем мучения. — Тогда почему я вижу страдание в твоих глазах? Чонгук отвернулся, не в силах выдержать этот пронзительный взгляд. — Меня послали за тобой, — наконец сказал он. — Точнее, за твоей душой. Или хотя бы частью твоей жизненной силы. Он ожидал увидеть страх, отвращение, может быть, гнев. Но Тэхён только кивнул, словно ожидал чего-то подобного. — И что ты решил? Чонгук посмотрел на него с недоумением. — Ты не понимаешь? Я должен забрать часть твоей жизни, иначе они придут за тобой. И поверь, то, что сделают они, будет гораздо хуже. Тэхён сделал еще один шаг вперед, теперь стоя так близко, что Чонгук мог чувствовать тепло его тела. — Ты не ответил на мой вопрос. Что ты решил? Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как что-то внутри него ломается окончательно. — Я не могу причинить тебе вред, — прошептал он. — Не могу и не хочу. Даже если это будет стоить мне... всего. Тэхён поднял руку и осторожно коснулся его щеки. — Тогда не причиняй, — просто сказал он. — Возьми то, что я готов дать добровольно. Чонгук открыл глаза, не веря своим ушам. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. Я — суккуб. Я питаюсь через сексуальный акт. Это не просто... физическая близость. Это забирает часть твоей жизни, твоей души. — Я знаю, — кивнул Тэхён. — Я читал о вас. После нашей первой встречи. Он улыбнулся, и эта улыбка была такой нежной, такой понимающей, что Чонгук почувствовал, как его несуществующее сердце сжимается. — Ты читал... обо мне? — переспросил он. — О суккубах и инкубах. О демонах соблазнения. — Тэхён сделал паузу. — И о том, что некоторые из них способны испытывать чувства. Редко, но такое случается. Чонгук покачал головой. — Это легенды. Сказки для людей, чтобы они могли верить, что даже в самой темной сущности есть свет. — А разве нет? — мягко спросил Тэхён. — Разве ты не доказательство этого? Он наклонился и поцеловал Чонгука — нежно, осторожно, словно боялся спугнуть. Чонгук почувствовал, как его демоническая сущность отзывается на этот поцелуй, как просыпается голод, который он так долго сдерживал. Но вместе с голодом пришло и что-то другое — желание защитить, сохранить, может быть, даже... любить? — Тэхён, — прошептал он, отстраняясь. — Ты не знаешь, на что идешь. — Знаю, — ответил Тэхён, его глаза были темными от расширившихся зрачков. — Я отдаю часть себя добровольно. Разве это не лучше, чем если бы ты взял силой? Чонгук не мог возразить. В его мире, в мире демонов, добровольная жертва ценилась выше всего. Душа, отданная по собственной воле, была слаще, чище, сильнее, чем душа, взятая силой. — Но почему? — спросил он. — Почему ты готов на это? Тэхён улыбнулся, и в его улыбке была такая нежность, что Чонгук почувствовал, как что-то внутри него окончательно рушится. — Потому что я вижу тебя, Чонгук. Настоящего тебя. И то, что я вижу... стоит части моей души. Чонгук хотел возразить, сказать, что нет никакого «настоящего» его, что он — просто воплощение греха, инструмент соблазна. Но слова застряли в его горле, потому что глубоко внутри, в той части его сущности, которую он даже не осознавал, он знал, что Тэхён прав. Что-то изменилось в нем с тех пор, как он впервые услышал музыку этого человека. Что-то проснулось — что-то, что он считал давно умершим или никогда не существовавшим. — Если мы сделаем это, — медленно сказал Чонгук, — ты должен знать, что я не смогу полностью контролировать свою сущность. Часть твоей жизненной силы будет взята. Ты почувствуешь слабость, возможно, даже боль. — Я понимаю, — кивнул Тэхён. — И я готов. Он взял Чонгука за руку и повел его к алтарю. Чонгук вздрогнул, приближаясь к самому святому месту в церкви. — Здесь? — спросил он с недоверием. — Ты хочешь сделать это... здесь? Тэхён кивнул. — Если то, что происходит между нами, действительно нечто большее, чем просто демоническое соблазнение, то какое место может быть более подходящим? Здесь, где встречаются свет и тьма, где возможно искупление. Чонгук хотел возразить, сказать, что для таких, как он, нет искупления. Но слова застряли в его горле, когда Тэхён начал расстегивать свою рубашку. В тусклом свете свечей его кожа казалась золотистой, словно покрытой тонким слоем меда. Чонгук не мог оторвать взгляд от этого зрелища — от изящных ключиц, от стройного торса, от тонкой линии темных волос, исчезающей за поясом брюк. — Ты прекрасен, — прошептал Чонгук, и это была чистая правда. За свои бесчисленные годы существования он видел множество красивых людей, соблазнил бесчисленное количество прекрасных тел. Но никто из них не сравнился бы с Тэхёном — не из-за физического совершенства, а из-за того света, который, казалось, исходил изнутри. Тэхён улыбнулся и протянул руку, касаясь лица Чонгука. — Покажи мне свою настоящую форму, — попросил он. — Я хочу видеть тебя таким, какой ты есть. Чонгук колебался. Его истинная форма была создана, чтобы соблазнять, но также и чтобы пугать. Черные глаза без белков, прозрачная кожа с сетью темных вен, кожистые крылья за спиной, острые когти вместо ногтей. — Ты уверен? — спросил он. Тэхён кивнул, и в его глазах не было страха — только любопытство и что-то еще, что Чонгук не мог определить. Медленно, очень медленно, Чонгук позволил своей человеческой маске соскользнуть. Его кожа стала прозрачной, обнажая темную сеть вен. Его глаза полностью почернели. За его спиной развернулись кожистые крылья, а пальцы удлинились, заканчиваясь острыми когтями. Он ожидал увидеть отвращение, страх, может быть, даже ужас. Но Тэхён смотрел на него с тем же выражением нежного любопытства. — Ты все еще прекрасен, — сказал он, протягивая руку и осторожно касаясь прозрачной кожи Чонгука. — Просто по-другому. Чонгук не мог поверить своим ушам. Никто никогда не называл его истинную форму прекрасной. Никто никогда не смотрел на него так — без страха, без отвращения, с чистым принятием. — Тэхён, — прошептал он, и его голос в этой форме был глубже, с легким эхом, словно говорил не один, а несколько голосов одновременно. — Ты не знаешь, что делаешь со мной. Тэхён улыбнулся и, к удивлению Чонгука, наклонился и поцеловал его — прямо в эти нечеловеческие губы, не обращая внимания на острые клыки, которые могли поранить его. Поцелуй был как электрический разряд. Чонгук почувствовал, как энергия Тэхёна — чистая, яркая, полная жизни — течет через это простое касание. Он мог бы взять эту энергию, мог бы питаться ею, как делал с бесчисленными другими людьми. Но вместо этого он просто стоял, замерев, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Тэхён отстранился первым, его дыхание было тяжелым, а глаза — затуманенными. — Я чувствую это, — прошептал он. — Твой голод. Он как... пустота, которая хочет быть заполненной. Чонгук кивнул, не доверяя своему голосу. Его голод был именно таким — бесконечной пустотой, черной дырой, которая поглощала всё и никогда не насыщалась. Но сейчас, глядя на Тэхёна, он чувствовал, что эта пустота может быть заполнена чем-то другим, не только энергией или жизненной силой. Тэхён сделал шаг назад и, не отрывая взгляда от Чонгука, снял остатки своей одежды. Обнаженный, он стоял перед демоном, не пытаясь прикрыться, не показывая ни стыда, ни страха. — Я твой, — просто сказал он. — Полностью. Чонгук почувствовал, как его демоническая сущность отзывается на эти слова, как просыпается жажда, которую он так долго сдерживал. Но вместе с этой жаждой пришло и что-то другое — желание защитить, сохранить, может быть, даже... любить? Он подошел к Тэхёну, осторожно, словно боясь спугнуть его. Его когтистые руки нежно обхватили лицо пианиста. — Я не хочу причинять тебе боль, — прошептал он. — Ты не причинишь, — уверенно ответил Тэхён. — Я верю тебе. Эти простые слова были как удар в самое сердце. Доверие. Никто никогда не доверял ему. Никто не должен был доверять ему. Он был создан, чтобы предавать, обманывать, разрушать. И всё же, глядя в эти чистые глаза, Чонгук понял, что не может предать это доверие. Не может причинить вред этому человеку, даже если это будет стоить ему собственного существования. Он наклонился и поцеловал Тэхёна — нежно, осторожно, сдерживая свою демоническую сущность, которая требовала большего, требовала взять, поглотить, уничтожить. Тэхён ответил на поцелуй с неожиданной страстью, его руки обвились вокруг шеи Чонгука, не обращая внимания на нечеловеческую текстуру его кожи. Они опустились на пол перед алтарем, и Чонгук почувствовал, как святая земля жжет его кожу. Но эта боль была ничем по сравнению с тем, что он чувствовал внутри — с тем странным, новым чувством, которое разрывало его на части и одновременно делало целым. Тэхён лежал под ним, его кожа светилась в тусклом свете свечей, его глаза были полны такого доверия, такой нежности, что Чонгук почувствовал, как что-то внутри него окончательно ломается — какая-то стена, которую он даже не осознавал. — Я люблю тебя, — внезапно сказал Тэхён, и эти слова были как молния, пронзившая Чонгука насквозь. Любовь. Демоны не могли любить. Не должны были любить. Это было против их природы, против самой сути их существования. И всё же, глядя в эти глаза, чувствуя тепло этого тела под собой, Чонгук понял, что то, что он испытывает, не может быть ничем иным, кроме любви. Это было больше, чем желание, больше, чем голод, больше, чем что-либо, что он когда-либо испытывал за свои бесчисленные годы существования. — Я тоже люблю тебя, — прошептал он, и эти слова были как проклятие и благословение одновременно. Тэхён улыбнулся, и его улыбка была такой яркой, что Чонгук почти физически ощутил боль от этого света. — Тогда возьми меня, — сказал Тэхён. — Полностью. Чонгук наклонился и поцеловал его — глубоко, страстно, позволяя своей демонической сущности проявиться, но контролируя ее, направляя ее не на разрушение, а на создание удовольствия. Его руки скользили по телу Тэхёна, изучая каждый изгиб, каждую линию. Его когти превратились в обычные человеческие ногти — он не хотел рисковать, не хотел даже случайно поранить эту драгоценную кожу. Тэхён отвечал на каждое прикосновение, его тело изгибалось навстречу рукам Чонгука, его дыхание становилось все более тяжелым, его глаза — все более затуманенными. Когда Чонгук наконец вошел в него, Тэхён вскрикнул — не от боли, а от удовольствия, такого интенсивного, что оно граничило с болью. Чонгук чувствовал, как энергия Тэхёна — чистая, яркая, полная жизни — течет через их соединение. Он мог бы взять эту энергию, мог бы питаться ею, как делал с бесчисленными другими людьми. Но вместо этого он сдерживал свою демоническую сущность, позволяя взять лишь малую часть, лишь то, что было необходимо, чтобы удовлетворить требования Юнги. Их тела двигались в едином ритме, словно они были созданы друг для друга. Чонгук никогда не испытывал ничего подобного — не просто физическое удовольствие, но и что-то гораздо более глубокое, более значимое. Словно их души соединялись, переплетались, становились одним целым. Когда они достигли пика одновременно, Чонгук почувствовал, как что-то внутри него изменилось окончательно и бесповоротно. Словно часть его демонической сущности была заменена чем-то другим — чем-то светлым, чистым, почти... человеческим. Они лежали рядом, обнаженные перед алтарем, их тела блестели от пота, их дыхание постепенно успокаивалось. Чонгук чувствовал, как энергия Тэхёна, которую он взял, циркулирует внутри него, но она была другой — не просто пищей для его голода, а чем-то большим, чем-то, что изменяло его изнутри. — Ты в порядке? — спросил он, поворачиваясь к Тэхёну. Тэхён улыбнулся, хотя его лицо было бледнее обычного, а глаза — слегка затуманенными. — Да, — ответил он. — Я чувствую... странно. Словно часть меня ушла. Но вместо нее пришло что-то другое. Чонгук нахмурился. Это было необычно. Обычно жертвы суккубов просто чувствовали слабость, истощение. Но не... замену. — Что ты имеешь в виду? Тэхён задумался на мгновение, пытаясь подобрать слова. — Словно... часть тебя теперь во мне. Что-то темное, но не злое. Просто... другое. Чонгук почувствовал, как холодок пробежал по его спине. Это было невозможно. Демоны брали, но никогда не давали. Они поглощали энергию, жизненную силу, части души, но никогда не оставляли ничего взамен. Если только... Древняя легенда, которую он слышал от Юнги много веков назад, внезапно всплыла в его памяти. Легенда о демонах, которые влюблялись в смертных. О том, что происходило, когда они соединялись в акте не просто физической близости, но и духовной. «Обмен сущностями», — так это называлось. Демон брал часть человеческой души, но взамен оставлял часть своей демонической сущности. Это было редко, почти неслыханно. И последствия были... непредсказуемы. — Чонгук? — голос Тэхёна вырвал его из задумчивости. — Что случилось? Чонгук покачал головой, не зная, как объяснить то, что, возможно, произошло между ними. — Я не уверен, — честно ответил он. — Но я думаю... я думаю, что между нами произошло что-то необычное. Что-то, что изменило нас обоих. Тэхён улыбнулся, и его улыбка была такой яркой, такой чистой, что Чонгук почти физически ощутил боль от этого света. — Я чувствую это, — сказал он. — И это... прекрасно. Чонгук хотел возразить, сказать, что ничего прекрасного в этом нет, что это может быть опасно, непредсказуемо. Но слова застряли в его горле, потому что глубоко внутри, в той части его сущности, которая, возможно, теперь была частично человеческой, он знал, что Тэхён прав. Это было прекрасно. Страшно, непонятно, но прекрасно. Внезапно воздух в церкви стал холоднее, тяжелее. Свечи на алтаре замерцали, а затем погасли все одновременно. Чонгук почувствовал это присутствие раньше, чем увидел его. — Юнги, — выдохнул Чонгук, инстинктивно закрывая собой обнаженное тело Тэхёна. Старший демон материализовался у алтаря, его фигура была окутана клубами черного дыма. В своей истинной форме Юнги был еще более устрашающим, чем Чонгук — его крылья, похожие на обугленные ветви деревьев, касались сводов церкви, а глаза светились расплавленным серебром. — Какая... трогательная сцена, — протянул он, и его голос звучал как скрежет металла по стеклу. — Демон, защищающий свою добычу. Или это уже не добыча, Чонгук? Тэхён дрожащими руками натягивал на себя одежду, но его взгляд был направлен на Юнги — не с ужасом, как можно было ожидать, а с каким-то странным, почти научным интересом. — Ты выполнил свою часть сделки, — продолжил Юнги, принюхиваясь. — Я чувствую его энергию в тебе. Но ты взял так мало... едва достаточно, чтобы утолить голод на день. — Он наклонил голову, изучая Чонгука. — И что-то еще... что-то изменилось в тебе. Чонгук встал, принимая свою полную демоническую форму. Он знал, что не сравнится с Юнги в силе, но должен был попытаться защитить Тэхёна. — Я выполнил условие, — твердо сказал он. — Взял часть его жизненной силы. Теперь оставь нас. Юнги рассмеялся, и от этого звука витражи в окнах церкви задрожали. — Оставить вас? О, мой наивный ученик. Ты действительно думаешь, что всё так просто? — Он сделал шаг вперед, и воздух вокруг него заискрился от темной энергии. — Ты совершил нечто непростительное, Чонгук. Ты не просто взял его энергию — ты отдал часть своей сущности взамен. Чонгук напрягся. Значит, его догадка была верна. Обмен сущностями действительно произошел. — Это не запрещено, — возразил он, хотя и знал, что это слабый аргумент. — Не запрещено? — Юнги покачал головой. — Это противоречит самой нашей природе. Мы берем, Чонгук. Мы не даем. Никогда. Он перевел взгляд на Тэхёна, который теперь стоял рядом с Чонгуком, полностью одетый, но все еще бледный от потери энергии. — А ты, смертный, — обратился к нему Юнги. — Ты хоть понимаешь, что он с тобой сделал? Часть его демонической сущности теперь в тебе. Она будет расти, питаться твоей человечностью, пока не поглотит тебя полностью. Тэхён не отступил под этим пронзительным взглядом. — Я знал, на что иду, — спокойно ответил он. — И я не чувствую в себе ничего злого или разрушительного. Только... часть Чонгука. Юнги снова рассмеялся, но на этот раз в его смехе было что-то похожее на восхищение. — Храбрый маленький человек. Или глупый. — Он повернулся к Чонгуку. — Ты знаешь, что будет с тобой? Часть человеческой души в демонической сущности — это как капля святой воды в кислоте. Она будет разъедать тебя изнутри, причинять боль, которую ты не можешь себе представить. Чонгук выпрямился, расправляя крылья. — Я готов к этому. — Готов страдать? Ради смертного, который проживет, в лучшем случае, еще несколько десятилетий? — Юнги покачал головой. — Ты разочаровываешь меня, Чонгук. Я думал, ты умнее. — Может быть, я наконец стал мудрее, — тихо ответил Чонгук. Юнги замер, его серебряные глаза сузились. — Что ж, — наконец сказал он. — Я пришел сюда с определенной целью. И я ее выполню. Он поднял руку, и темная энергия сконцентрировалась вокруг его пальцев. — Внизу решили, что ты слишком опасен, Чонгук. Демон, способный любить, демон, отдающий часть своей сущности — это слишком непредсказуемо. Слишком... революционно. — Он направил руку на Чонгука. — Мне приказано уничтожить тебя. Тэхён, не раздумывая, встал перед Чонгуком. — Нет! Юнги замер, его рука все еще была поднята. — Ты защищаешь демона, смертный? Существо, созданное из тьмы и греха? — Я защищаю того, кого люблю, — просто ответил Тэхён. — И если в нем есть тьма, значит, теперь она есть и во мне. А если во мне есть свет, значит, теперь он есть и в нем. Юнги опустил руку, его лицо выражало искреннее удивление. — Интересно, — пробормотал он. — Очень интересно. Он сделал шаг назад, его форма начала размываться, становиться менее материальной. — Я дам вам время, — сказал он. — Посмотрим, что произойдет с этим... экспериментом. Возможно, ты уничтожишь себя сам, Чонгук. Или, возможно... — он не закончил фразу, его взгляд скользнул по Тэхёну. — В любом случае, это будет... познавательно. С этими словами он исчез, оставив после себя лишь легкий запах серы и ощущение холода. Чонгук и Тэхён остались одни в тишине церкви. Свечи на алтаре снова зажглись, словно сами по себе. — Ты в порядке? — спросил Чонгук, возвращаясь к своей более человеческой форме. Тэхён кивнул, хотя его лицо все еще было бледным. — А ты? Он сказал, что часть моей души будет причинять тебе боль. Чонгук прислушался к себе. Внутри действительно было что-то новое — теплое, яркое, почти болезненно чистое. Но эта боль была... приятной. Как мышцы после долгой тренировки, как глаза, привыкающие к свету после долгой темноты. — Я чувствую... иначе, — честно ответил он. — Но не плохо. Просто... по-другому. Тэхён улыбнулся и взял его за руку. — Что теперь? Он сказал, что вернется. Чонгук сжал его пальцы, удивляясь тому, как естественно это ощущалось — прикосновение к другому существу не для того, чтобы взять, а чтобы... быть рядом. — Я не знаю, — признался он. — Я никогда не был в такой ситуации. Никто из нас не был. Тэхён задумался на мгновение, а затем его лицо просветлело. — Тогда мы напишем свою историю, — сказал он. — Первую в своем роде. Чонгук посмотрел на него с удивлением. — Ты не боишься? Того, что сказал Юнги о демонической сущности внутри тебя? Тэхён покачал головой. — Я не чувствую в себе ничего злого или разрушительного. Только... часть тебя. И это не пугает меня. — Он сделал паузу. — А ты? Боишься того, что часть моей души делает с тобой? Чонгук задумался. Страх был эмоцией, которую демоны редко испытывали. Они вызывали страх, питались им, но сами почти никогда не боялись. И всё же... — Я боюсь, — признался он. — Не за себя. За тебя. За то, что может случиться с тобой из-за меня. Тэхён улыбнулся и поднес руку Чонгука к своим губам, целуя его пальцы. — Тогда мы будем бояться вместе. И вместе найдем путь. *** Прошло три месяца с той ночи в церкви. Три месяца, которые изменили всё. Чонгук больше не возвращался в свое демоническое измерение. Он остался в мире людей, рядом с Тэхёном. Они жили в маленькой квартире недалеко от церкви, где Тэхён продолжал играть каждый вечер. Изменения, которые произошли с ними обоими, были тонкими, но заметными. Тэхён иногда просыпался среди ночи, его глаза на мгновение становились полностью черными, а кожа — почти прозрачной. Эти моменты длились всего несколько секунд, но они напоминали о том, что часть демонической сущности Чонгука теперь жила в нем. Чонгук, в свою очередь, обнаружил, что может находиться в церкви без боли, может слушать религиозную музыку и даже наслаждаться ею. Иногда он ловил себя на том, что напевает мелодии, которые играл Тэхён, и эти моменты наполняли его странным, почти человеческим счастьем. Но самым удивительным было то, что Чонгук больше не чувствовал голода — того вечного, ненасытного голода, который преследовал его всю его бесконечно долгую жизнь. Часть человеческой души Тэхёна, живущая теперь в нем, словно заполнила ту пустоту, которую он всегда пытался насытить энергией своих жертв. Однажды вечером, когда они сидели в пустой церкви после репетиции Тэхёна, Чонгук спросил: — Ты не жалеешь? О том, что произошло между нами? Тэхён, сидевший за роялем, повернулся к нему. — Никогда, — твердо ответил он. — А ты? Чонгук покачал головой. — Я существую уже очень долго, Тэхён. Я видел, как империи поднимались и падали, как менялись границы и языки. Но только с тобой я начал по-настоящему жить. Тэхён улыбнулся и начал играть — не церковную музыку, а что-то новое, что-то, что он сочинил сам. Мелодия была странной, сочетающей в себе светлые, почти ангельские ноты с темными, глубокими аккордами. Она была похожа на них самих — смесь света и тьмы, человеческого и демонического. Когда последние ноты растаяли в воздухе, Тэхён поднял глаза на Чонгука. — Я назвал это «Обмен сущностями», — сказал он. — Тебе нравится? Чонгук не успел ответить. Воздух в церкви внезапно стал холоднее, тяжелее. Свечи на алтаре замерцали, а затем погасли все одновременно. Юнги вернулся. Но на этот раз он был не один. Рядом с ним стояла фигура, окутанная светом настолько ярким, что Чонгук инстинктивно отшатнулся. Это был ангел — существо, созданное из чистого света и божественной энергии. — Джин, — выдохнул Тэхён, узнавая ангела. Чонгук посмотрел на него с удивлением. — Ты знаешь его? Тэхён кивнул, его лицо было бледным. — Он... приходил ко мне в детстве. Когда я только начинал играть. Я думал, это были сны. Ангел улыбнулся, и его улыбка была подобна восходу солнца. — Это не были сны, Тэхён, — сказал он голосом, похожим на звон колоколов. — Я наблюдал за тобой с самого начала. Как и Юнги наблюдал за Чонгуком. Юнги фыркнул, скрестив руки на груди. — Не сравнивай нас, пернатый. Я учил Чонгука искусству соблазнения, а не бренчанию на пианино. Джин не обратил внимания на его слова, его взгляд был сосредоточен на Чонгуке и Тэхёне. — Мы пришли, чтобы увидеть результат... эксперимента, — сказал он. — И я должен признать, он превзошел все ожидания. Чонгук напрягся, готовый защищать Тэхёна, если потребуется. — Какого эксперимента? Юнги и Джин переглянулись, и в их взглядах было что-то, похожее на... удовлетворение? — Эксперимента по объединению противоположностей, — ответил Джин. — Света и тьмы. Человеческого и демонического. — Вы... планировали это? — недоверчиво спросил Тэхён. Юнги рассмеялся, и на этот раз в его смехе не было злобы, только искреннее веселье. — Не совсем. Мы создали условия. Я направил Чонгука к этой церкви, зная, что он услышит твою музыку. Джин... вдохновлял тебя на определенные мелодии, которые могли бы затронуть даже демоническую душу. — Но всё остальное, — добавил Джин, — было вашим выбором. Вашими чувствами. Вашим решением обменяться сущностями. Чонгук покачал головой, не веря своим ушам. — Зачем? Зачем вам это? Джин и Юнги снова переглянулись, и на этот раз их взгляды были серьезными. — Потому что война между Небесами и Адом длится слишком долго, — ответил Джин. — Потому что должен быть другой путь. — Путь равновесия, — добавил Юнги. — Не света, побеждающего тьму, или тьмы, поглощающей свет. А их сосуществования. Тэхён подошел к Чонгуку и взял его за руку. — И мы... что? Доказательство концепции? Джин улыбнулся, и его улыбка была полна такой нежности, что даже Чонгук почувствовал ее тепло. — Вы — первые. Но, надеюсь, не последние. Юнги подошел ближе, его демоническая форма постепенно сменялась более человеческой. — Ты чувствуешь это, Чонгук? Равновесие внутри себя? Чонгук прислушался к себе. Внутри действительно было что-то новое — не просто часть души Тэхёна, а нечто большее. Словно две противоположные силы нашли способ существовать вместе, дополняя друг друга, а не разрушая. — Да, — тихо ответил он. — Я чувствую. Джин повернулся к Тэхёну. — А ты? Ты чувствуешь демоническую сущность внутри себя? Тэхён кивнул. — Но она не пытается поглотить меня, как говорил Юнги. Она просто... часть меня теперь. Другая сторона той же монеты. Джин и Юнги обменялись довольными взглядами. — Тогда эксперимент можно считать успешным, — сказал Джин. — Теперь нам нужно убедить остальных. — Это будет непросто, — заметил Юнги. — Особенно твоих пернатых друзей. Они так привыкли считать себя воплощением добра. Джин вздохнул, и в его вздохе была усталость существа, прожившего тысячи лет. — Как и твои рогатые приятели привыкли считать себя воплощением зла. — Он повернулся к Чонгуку и Тэхёну. — Но вы двое доказываете, что всё гораздо сложнее. — Что теперь? — спросил Чонгук. — Что будет с нами? Юнги пожал плечами. — Живите. Любите. Будьте тем доказательством, которое нам нужно. — И будьте осторожны, — добавил Джин. — Не все на Небесах и в Аду готовы к таким изменениям. Будут те, кто захочет уничтожить вас, чтобы сохранить статус-кво. Тэхён крепче сжал руку Чонгука. — Мы будем готовы. Джин улыбнулся и поднял руку в благословляющем жесте. — Тогда мы оставляем вас. Но будем наблюдать. И, если понадобится, защищать. Юнги фыркнул, но не стал возражать. Вместо этого он просто кивнул Чонгуку — жест, в котором было больше уважения, чем он когда-либо проявлял к своему ученику. И с этим они исчезли — ангел в вспышке света, демон в клубах тьмы. Чонгук и Тэхён остались одни в тишине церкви. Свечи на алтаре снова зажглись, словно сами по себе. — Ты веришь им? — спросил Тэхён после долгого молчания. Чонгук задумался. За свои бесчисленные годы существования он научился не доверять никому — ни людям, ни демонам, ни, тем более, ангелам. Но сейчас, с частью души Тэхёна внутри него, он чувствовал что-то новое — способность видеть правду, скрытую за словами. — Да, — наконец ответил он. — Я верю, что они искренни. Хотя их мотивы могут быть сложнее, чем они говорят. Тэхён кивнул, принимая его ответ. — Что ж, — сказал он, возвращаясь к роялю. — Тогда давай дадим им то доказательство, которое они ищут. Он начал играть — ту же мелодию, что и раньше, «Обмен сущностями». Но на этот раз Чонгук присоединился к нему, напевая мелодию голосом, который был одновременно человеческим и не совсем. И в этот момент, в пустой церкви, наполненной музыкой, которая была одновременно светлой и темной, человеческой и демонической, они оба почувствовали, что нашли свое место в мире — не на Небесах, не в Аду, а где-то посередине, в пространстве, которое они создали сами.