До веснушек, как до звезд.

Даня обожал гулять после школы по переулкам районов Питера, любил, беря за руку Руслана, тащить того куда-нибудь прошаркивать вансы по паркам и рощам. Даня обожал смотреть на солнечные виды, ловить голубыми глазами солнечных зайчиков. Он и сам, по правде говоря, был как солнце. Ничего необычного — рыжий, да конопатый. Руслан же, сказать прямо, был противоположным. Нелепо ворчал и бурчал на словечки Кашина. От солнца жмурился и глаза в воротник прятал. Глаза словно прожигались на этом самом солнце, становились из черных, в которых бесы водятся, простыми карими, даже отблескивали светло. Даня засматриваться и на это любил. Круглый год в этих глазах было только холодное «ничего» и, сказал бы я, «ни черта». Правда, черт там был, и не один. В этих маленьких точках, будто совсем поглощающих свет, можно было увидеть только смерть и какую-то бездонную тоску, нескончаемую печаль. Но когда приближалось знойное лето, Даня все больше смотрел в чужие глаза и замечал там что-то большее, чем свою темную судьбу, заключенную в лапы мрака. Руслан свои глаза усердно прятал, будто Даня мог прочитать по ним что-то тайное, раскрыть какой-то заговор, уличить Руслана в чем-то. Но Даня только смотрел. То на солнце, то на полезеленевшую траву, то в карие глаза. И улыбался. О, как же Даня улыбался! Руслан аж каждый раз краснел. Сбегать с уроков ради такой улыбки — раз плюнуть. Что уж там, Руся готов был горы ради нее свернуть. Да, он не скажет этого, но, с другой стороны, разве кто-то не сделал бы также? И это походило больше на ежедневный ритуал. Увиливать каждый день с последних уроков, перебегать с рюкзаками наперевес школьные турникеты, смотреть в карие глаза и краснеть от солнечной улыбки. Руслана отвращало всё, что было связано с солнцем, но он бы поклялся, что от одного рыжего солнца никогда бы не отвернулся. Даже если бы пришлось вечно светить более не черными глазами. Даже если бы пришлось прожечь их насквозь; они забегали за школу, цепляясь пальцами за угол, крутясь, словно съесжают с лестничных перил. Вансы ловко ударялись о землю, Даня прыгал в классики, переставляя ноги одну за другой. Руслан плёлся сзади — каким же все-таки ребенком был Даня. Каким же он был дураком. Но Руслан никогда бы не мог сказать, что считает так в обиду. Он, бля, усмехался этой искренности. Путь снова лежал до ближайшего магазина, за жвачкой, и на крышу. За жвачкой по рублю, и сидеть на парапете вместо геометрии. Сидеть, смеяться, встречать закат. Май, детка. Иногда Руслану и впрямь верилось, что перед ним никто иной как сам Май месяц. Как Июнь, Июль, как лето. Он был олицетворением тепла, и рыжие веснушки под глазами каждый раз напоминали об этом. Сегодня Даню хотелось обнять. Руся не был тактильным, он не был фанатом обнимашек, поцелуев, но почему-то сегодня хотелось докоснуться пальцами до веснушек, как будто достать до звезд. Это желание ударило в грудь. Оставалось недолго до крыши и заката, не хотелось упускать из виду чужие голубые глаза, кои скоро скроются вместе с жарким, палящим солнцем. Вот привычная дорога сменилась на лестницу, лестница закончилась так быстро, как началась, и Руслан уже было подумал, что вечер пролетит незаметно. Глаза слегка погрустнели, когда тот увидел, что рыжина скрывается с темнотой засыпающего города. Он так хотел сохранить солнечного Даню подольше, но как известно, закат солнцу светить не дает. Ноги свесились с края, задней частью подошвы Руслан настукивал ритм. Даня жевал жвачку. Руслан предложил покурить и взял с чужой ладони «Пал-Мал». В воздухе эхом прозвучало чиркание, в легкие улетел дым. — Ты красивый, когда куришь. — А когда не курю — урод, ну-ну, — улыбнулся тот. — Заткни, а, — Даня поймал улыбку Руслана и тоже заулыбался. Иногда он делал это точно также по дьявольски, как умел это Руслан. И парень всегда считал, что он просто крадет его улыбку. Ну как такое солнце может улыбаться так бесцеремонно, адски? В его глазах даже омута нет, только, блять, белые голуби гнезда строят, да течет безмятежный парковый ручеек. Даня всегда любил таскать Русю по паркам, и тот уже знал и как выглядят гнезда голубей, и где течет струйка ручья, и все тропинки тот тоже изучил вдоль и поперек. — Можно тебя обнять? — вдруг сбился с мысли Руся. Внезапно сам чуть не подавился палмалом. Слова были даже для него сильно резкими. — Базар. — Руки растянулись, создавая доступ к груди. Руслан помедлил, сбросил пепел вниз, туда же отправил сигарету (почти не скуренную, блять) и упал грузом прямо в шею друга. — И че случилось? — Носом уткнулся Даня в чужую копну. Ответа не было минут пять, да и что я вру, и десять минут его тоже не было. Вопрос разлетелся по воздуху, и Даня просто стал вдыхать чужой запах, гладя друга по спине. В этих прогулках он осознал, что во всем, что он делает, он заключает какую-то совсем невидимую любовь. В том, что грязь с рукавов Руси стряхивает, в том, что иногда тратит на 10 рублей больше, покупая Русе жвачку и кириешек. В том что подает руку, когда тот боится упасть, и даже когда волосы каштановые чешет, убирая оттуда залетевшие листья, он тоже невозможно любит Руслана. — Я люблю тебя. — Также дерзко говорит Руслан. Глаза прячет теперь не от солнца, а в солнце. Утыкаясь в его плечи, шурша носом о кофту. — Я люблю тебя тоже. — Данин голос больше нежен, чем решителен. Он любит, но молчит не потому, что скрывает. Любовь любит тишину, и кажется, от того, что они признались, ничего не изменилось. Солнце совсем уже село за горизонт. Темнота окутала их мысли.