jam and jam

***

      Тайлер — Бог в халате.       Кусок тостового хлеба в его руке напоминает раскрытую Библию. Нож в другой — не то крест, не то предзнаменование чего-то плохого.       Он спустился с третьего этажа, как Всевышний, дабы… сделать ужин. Тайлер питался всем без разбору, словно еж, но всегда оставался в превосходной форме, будто вместо плоти и крови — пластилин. Я под барабанную дробь ушей очертил маркером взгляда его тело, чьи элементы выглядывали из-под одежды. Эти элементы походили на фрагменты погребенной под землей колонны древнего театра, освобождаемые руками археологов. Слюна во рту скопилась не от голода и даже не от вида банки с клубничным джемом, а из-за крепких рук Тайлера, без труда ломающих доски и кости. — На тебя сделать? — спрашивает он ровным, точно линейка на прилавке канцелярского магазина, тоном.       В этом доме, сука, все притворщики? Тайлер задает этот вопрос совершенно буднично, словно это не он минуту назад ублажал Марлу в своей кровати. Я стиснул челюсти, будто створки лифта, и процедил: нт, спсб. Гласные буквы так и не смогли пробраться через частокол зубов.       Тайлер пожимает плечами, хмыкая, и принимается за готовку, если столь примитивный процесс можно таковой назвать. Нож в его руке — рубанок, зажатый меж ладоней мастера. Хлебные крошки осыпаются на пол подобно опилкам. Ну, по крайней мере сегодня все крысы будут сыты, и мне не придется просыпаться, чтобы прогнать их.       Я сижу за столом, якобы читая свежую, как вытащенная из стиральной машинки футболка, прессу. На самом деле я читаю Тайлера. Или пытаюсь… Его намеренно писали неразборчивыми каракулями? Интересно, у его отца такие же закрученные спе… — Точно не хочешь?       А? — Тост. Уверен, что не отнимаешь мой? Ты, кажется, сегодня даже не завтракал. — Так стараешься загладить вину?       Не знаю, чего во мне больше: ненависти, ревности или удовольствия от рассматривания картины «Мальчик и варенье» — пародии на «Девочка и персики». Тайлер запрыгивает на столешницу, как пловец на бортик бассейна после тренировки. Что с первого, что со второго тоже, кстати, стекает влага. Мерзость. Этот пот — рефлекторные слезы Марлы. Этот пот — кровь моей ревности.       Буквы расползаются по страницам газеты, будто жуки, чей покой потревожила перевернувшаяся коряга. Невозможно сосредоточиться на чтении, когда перед тобой, чуть ли не мыча от удовольствия, ужинает Тайлер Дерден. Черт возьми, этот человек разносил блюда, на которые некоторым придется работать месяц, а то и два, а закатывает глаза от долбанного куска хлеба с перетертыми в жижу ягодами! Тайлер Дерден либо гений, либо олигофрен, хотя я склоняюсь к первому. — Зачем? — спрашивает тот, когда я прохожу мимо за стаканом воды и подаю ему салфетку. — У тебя джем на щеке и подбородке.       Тайлер безуспешно, как хамелеон с косоглазием, пытается дотянуться языком до угощения. — Обманываешь?       Нет, давай докажу.       Я встаю меж раздвинутых ног Тайлера, свисающих со столешницы подобно шнуркам с кроссовок. Впрочем, в случае моего напарника — подобно корабельным тросам. Уходящий за горизонт диск Солнца обрамляет контур Тайлера золотистым светом. Я смотрю на него некоторое время: на то, как он медленно проталкивает кусок в горло, навстречу пищеводу; на то, как его глаза горят неподдельным интересом. Так сверкают глаза тех, кто заворожен происходящим на экране кино-член!-театра. — И че встал, места мало на кухне? — Тайлер дергает головой, точно тукан, разбивающий корку фрукта.       Сладость джема, горькая тень сигарет, солоноватость пота, мягкость кожи; это разномастное сочетание я бы никогда не одобрил, не будь оно в отношении Тайлера Дердена.       Я его целую, как это делает прибой с песком. Как это делают мужчины, высовывающиеся из окон отбывающего поезда. Мои губы касаются Тайлера раза три, а может больше. В подобные моменты близости никто не считает количество вдохов или лампочек на потолке. Три. Над столом их три. Тайлер мне не отвечает, видимо, хочет в очередной раз поглумиться. Хочет надеть на меня воображаемый колпак с надписью «dunce».       Когда я уже думаю отстраниться, он весьма неожиданно и весьма кстати возвращает меня руками. Теперь мы оба измазаны чертовым джемом. Непривычно видеть Тайлера, с чьего лицо стекает нечто красное, но не кровь. — Ну что, мистер Салфетка, все убрали?       Не называй меня так. — Да ладно тебе, мистер Салфетка, не хмурься. Ты сегодня отлично поработал, — Тайлер изображает жест, означающий секс. — Хватит уже о Марле! Я рад за вас до невозможности, но можно хотя бы сейчас не приплетать ее? Марла, Марла…       Марла, Марла!       Лицо Тайлера спокойно, как чистый лист, еще не изнасилованный кистью. Я жирафьими шагами длиной в четыре метра покидаю кухню, оставляя газету на столе, точно потаскуху, выполнившую свое предназначение. Моя левая рука коснулась перила лестницы, полного заноз, когда… — А ты целуешься лучше, чем Марла, — раздается задумчивое из комнаты. Слова звучат неохотно. Будто бы они вылетели подобно шарику из рук ребенка, конечно, не желающего отпускать. — Повтори? — Я говорю, что ты целуешься лучше, чем дерешься.       Я тряс Тайлера, точно шар с предсказаниями, но изначальный ответ все не выпадал, да не выпадал. Но я-то знаю, что не послышалось! Недоеденный кусок хлеба мне в свидетели.       В следующие десять минут я только и просил Тайлера поцеловать меня без чертового джема, от которого меня будет воротить ближайшую неделю — до того много варенья в желудке. Он был непреклонен, словно кремний: продолжал измазывать, как помадой, и свои, и чужие губы. Мерзость. Но я так думаю лишь сейчас, а в те десять минут я был просто хлебом, с которого слизывают перетертые в кашу ягоды.       Когда банка опустела, будто кинозал после премьеры, я поспешил удалиться, пока Тайлер не обнаружил на столешнице половинку перца чили. Он определенно что-то кричал мне вдогонку, однако абонент был вне зоны действия сети. На автоответчике заела фраза: «…лучше, чем Марла».

***