Хайку

По утрам время замедляет свой ход. Солнечный свет разливается в комнате, кажется, его можно вдохнуть вместе с воздухом. Умэмия обычно терпеть не может валяться просто так, многие годы он просыпался рано и сразу же подскакивал на ноги, потому что тысяча дел ждала его внимания, люди, ростки, огромный шумный мир. Но с некоторых пор он изменяет своим привычкам. Проснувшись, лежит тихо и дышит солнцем и покоем, наблюдая сквозь ресницы за человеком у окна. Умэмия единственный, кому позволено видеть Цубакино без макияжа. Это похоже на ритуал — выверенные движения, всегда в одной и той же последовательности. Цубаки сначала расставляет свои баночки и флаконы в ему одному ведомом порядке, раскладывает кисти по размеру. Критично рассматривает себя в зеркале. Умэмии кажется, что эта кожа идеальна до последней родинки, но Цубаки всегда хмурится. И это выглядит так мило, что Умэмии приходится прилагать усилия, чтобы не вскочить и не затащить его обратно в постель. Но тогда Цубаки поймёт, что он не спит, и жутко смутится. Тот самый Цубаки, который ночью бесстыдно втрахивал Умэмию в кровать, согнув пополам, тот сильный, смелый, решительный Цубаки, которым Умэмия готов восхищаться бесконечно. Он и смущается красиво — опускает свои длинные ресницы, пряча глаза, сглатывает и заливается румянцем так, что хочется задрать ему юбку и немедленно отсосать. Умэмия возбуждается от одной только мысли. Нельзя. Красные палочки моргают на темном экране будильника, меняются цифры, время замедляет свой ход, но всё ещё движется. Цубаки выдавливает на ладонь облачко белого крема, аккуратными неторопливыми движениями наносит на лицо, втирает. Пальцы скользят от крыльев носа к вискам, разглаживая кожу. Умэмия помнит, какая гладкая она на ощупь. Ему хочется прижаться губами к твёрдой линии челюсти, проследить её до уха, прихватить мочку, лаская языком серёжку-гвоздик. Цубаки всегда судорожно вздыхает, когда Умэмия так делает, пальцы его болезненно-приятно впиваются в спину. Умэмия недавно попалась на глаза статья о природе времени. Один из учёных утверждал, что время нелинейно, что каждый момент подобен снимку и все они существуют одновременно. Умэмии сейчас кажется, что это правда — здесь и сейчас нет никакого времени, а есть множество моментов, пережитых вместе, прошлое, настоящее и будущее путаются, накладываются одно на другое. Бесчисленное множество прикосновений, сотни тысяч взмахов кистью для пудры, разгорячённые потные тела, вжимающиеся друг в друга, спарринги и поцелуи. Тающая в ночном небе луна, тень от фонаря, перерезающая постель, стук изголовья о стену. Солнечный свет разлитый по комнате, подушка, пахнущая Цубаки, ноющая поясница. Ярко-красная помада, вкус которой Умэмия ощущает-ощущал-ощутит на своих губах. — Я знаю, что ты не спишь, — говорит Цубаки и улыбается ему в зеркало. — Ты слишком шумно дышишь и ёрзаешь под одеялом, Умэ. — Прости-прости, — без всякого раскаяния отвечает Умэмия. — Я старался тебе не мешать. — Ты никогда мне не мешаешь, — Цубаки всё ещё смотрит в зеркало, его руки беспокойно перебирают кончики волос, и Умэмия подрывается с постели. Цубаки разводит ноги, позволяя Умэмии устроиться между ними на полу, прижаться щекой к колену. Шёлк халата скользит по гладкой белой коже, сминается под пальцами. — Ты колешься, — говорит Цубаки, но не делает попытки оттолкнуть. — Прости, — снова не очень-то искренне извиняется Умэмия. — Нет сил терпеть. Ты такой… Слово «красивый» не подходит, оно слишком простое, а другие слова не вспоминаются, потому что под коротким халатом — чёрное кружево. Умэмия утыкается носом прямо в пах, в полутвёрдый член, ведёт по нему губами прямо сквозь ткань, трогает языком. Кружево шершавое, быстро увлажняется, Цубаки ёрзает на стуле, вздыхает. — Умэ, — руки ерошат волосы, слабо царапают острые ногти. — Умэ, Умэ… Умэмия поднимает на него глаза, когда берёт член в рот полностью. Время замирает в точке здесь и сейчас, в густом утреннем свете, затопившем комнату, а потом потихоньку разгоняется снова до обычной скорости.