winter miracle

ABBA playing softly in the background Рождество Тэхен обожал после трёх лет в Штатах, которые провёл там обучаясь американской литературе чтобы потом привезти знания на Родину и подарить их студентам Сеульского Университета Искусств. Сколько лет прошло с тех самых пор? Ему было тридцать шесть и он думал, что, вероятнее всего, дело было в этой проклятой цифре, которая заставляла многих мужчин переосмысливать главенствующие аспекты своей жизни и, как правило, впадать по этому поводу в уныние. Почему он никогда не ставил ёлку после того, как вернулся? Тэхен ведь скучал по ощущению праздника, которое обрёл тогда и вернувшись в Корею утратил, пытаясь забить все своё время работой в попытках унять острое ощущение потери, вызванное расставанием с первой любовью. У него получилось, но в итоге он потерял гораздо больше. Каждый год Тэхен думал о том, каким было американское Рождество в его последний год в Нью-Йорке. Он как сейчас помнил все, включая запахи и температуру воздуха в тот день. Они ели мятные капкейки и запивали их глинтвейном прямо с утра в месте, где нельзя пить глинтвейн и поэтому они глупо и влюблённо хихикали, прикладываясь к термосу, а снежинки кружились в воздухе и он думал, что обязательно ещё вспомнит этот момент. Он и правда вспоминал, но ещё долгие годы это воспоминание отдавалось нервной болью в животе и неприятным ощущением в груди. И пятая авеню, и запах индейки, и елки и Фрэнк Синатра заставляли Тэхена думать о том, что он добровольно потерял. Играла ABBA, он вытирал испачканные в муке руки о чёрный пуловер и думал о том, что только идиот будет готовить оладьи в чёрном. И без рецепта. Идиот, который никогда в жизни ничего не пёк. The winner takes it all, the loser lose it all. Он подумал, что для данного промаха это слишком драматичное попадание в текст и усмехнулся. Соседка принесла ему штоллен. Она была немкой, а он был единственным, кто понимал её здесь. Когда дверь за ней закрылась, он ощутил, что в глазах предательски щиплет. Ему нравилось как отчетливо и между тем мягко и неназойливо её акцент ложился на английскую речь. И ещё ему казалось очаровательным то, как она последовала за своим любимым в страну, где ее никогда не воспримут своей и полгода торчала в четырёх стенах изучая корейский и приучая себя к поклонам и манерам. Она все ещё была очень молода. Он думал, что это очаровательно, а ещё он думал, что это подло — заставлять её пройти через это. Он не посмел бы попросить об этом кого-либо. Он не попросил однажды. Тесто было жидковатым и оладьи плохо переворачивались. Он не подготовился ни к чему. Спонтанно увидел утром снег и понял, что больше не может игнорировать этот день. Больше десяти лет Тэхен упорно откладывал гору работы на двадцать пятое декабря чтобы оно пролетело быстрее. Это звучит по-детски, но перманентная меланхолия в этот день накрывала его сильнее, чем это было обычно. Поэтому он предпочитал посидеть над бумагами, почитать научные работы своих студентов. Иногда он ходил в церковь чтобы послушать Баха, но чаще — нет. Потому что в церкви он тоже вспоминал то, что навсегда утратил. Его раздражало то, как обычно подвластное ему собственное настроение менялось по щелчку пальцев в это время года. Его раздражало то, что он не мог взять под контроль свою собственную отстранённость, подступающую со всех сторон в двадцатых числах последнего месяца года. Ким Тэхен, который держал под контролем в своей жизни все и даже чуть-чуть больше в этот день отдавался чёрному настроению и оно никак не хотело брать взятки в виде кипы работы или поездки в горы. В дверь постучали. Тэхен вспомнил о том, что заказал ёлку. Потому что кто скажет тебе, что странно ставить ёлку, если будешь праздновать Рождество один, если ты и правда совсем один? Тэхен подцепил оладью и макнул ее в джем. Вкус неплохой — ванилин сделал своё дело, но текстура хромала. В квартиру повеяло хвоей и холодом. Парень держал заснеженную ель на плече, а в волосах ещё не успели остыть и сделаться капельками снежинки. Тэхен подумал, что ему, может быть, двадцать три или двадцать пять. — Я боялся промочить квитанцию на снегу и поэтому не посмотрел. У вас заказана и установка тоже? У него был акцент — такой, словно он родился здесь, а потом был вынужден забыть корейский и сейчас слова наваливались друг на друга и отдельные буквы у него пропадали. Тэхен кивнул. — Куда поставить ёлку? — Не разувайтесь. Пройдите прямо в гостиную. Незнакомец благодарно кивнул. Тэхен давно не впускал никого в своё жильё и сейчас не мог сообразить, могло ли что-то смутить того, кто впервые вошёл в эту квартиру? Тэхен подумал, что слишком одинок, если его вообще волнует этот вопрос сейчас, когда ему просто принесли ёлку. У парня, что сейчас возится с деталями для установки ещё тысяча таких квартир, тысяча таких ёлок в машине и через пару-тройку минут после того, как он выйдет из его квартиры — он не будет помнить и его лица. Рождество с незнакомцами — хуже только быть совсем одному, не правда ли? Возможно, парня ещё угостят глинтвейном или, может быть, индейкой. А Тэхен будет здесь со своими оладьями и даже без пунша или глинтвейна. Так кому стоит сочувствовать? — Я надеюсь, вашей семье понравится ёлка. — Я один. И мне она уже нравится. Спасибо. — Вы справляете Рождество одни? Ему захотелось поежиться от этого удивления — искреннего и полного сочувствия. Тэхену почудилось, будто незнакомец ощутил это. ⁃ А вы первый кореец, которому я доставляю ёлку сегодня. Первые трое были иностранцами. Из Америки и из Австрии. Тэхен зависает на секунду. К чему он вообще говорит это? — У вас горит что-то. Запах гари доходит до него не сразу. Оладьи, черт их подери. Он выключает огонь, матерясь себе под нос и открывает окно, чтобы проветрить. — Моя мама делала такие на Рождество. С корицей и яблоком. Он и не заметил, что доставщик проследовал за ним. — Вы не отсюда, верно? Парень удивлённо смотрит на Тэхена. Вопрос, который там, где он вырос задавать было не очень принято. Когда ты приезжаешь в Америку, то становишься американцем — все остальное не очень важно. — Я родился здесь, а потом мы переехали в Штаты. Я здесь по обмену, решил посмотреть, какой стала Корея и поправить язык, — он заметил удивленный взгляд Тэхена. — Я помогаю другу развести заказы. Подрабатываю. Оладья разваливается у Тэхена на лопатке и он удручённо смотрит на кляксу теста на столе. — Я не умею их правильно переворачивать. — Можно я? — А? Думаю, да… Да, можно. Пластинка переключается на Dancing Queen. Эта ситуация кажется ему до ужаса странной. Вот незнакомец на его кухне обутый и одетый жарит ему оладьи. И делает это хорошо. Дело, видимо, вообще не в тесте. Просто Тэхен только и умеет, что преподавать американскую литературу. И ничего он больше не умеет. Только пояснять Стейнбека и Фолкнера скучающим студентам. — Вы тоже одни? — Мое первое Рождество здесь. Раньше я праздновал его с родственниками, и, признаться, это отстой, наверное, но мне нравилось. Внезапно Тэхен подумал, что парень перед ним очень молод. Трогательная откровенность перед тем, кого ты видишь впервые. — Штоллен хотите? — Я? — Моя соседка из Германии. Печёт его сама так, как это правильно. — У вас с ней роман? Тэхену захотелось искренне засмеяться. Это не роман, это, на крайний случай, предшествие лавандовому браку, если уж так. Она поняла, что он гей как только увидела его — потому и доверилась и именно поэтому он ей и понравился. — Нет. Мы просто похожи. Парень молча сложил партию оладий на блюдо. — Другое здесь Рождество? — Признаться, не думал, что буду так тосковать. Вы бывали в Америке? — Случалось. Угощайтесь. Тэхен отрезает незнакомцу кусочек штоллена. Тесто пахнет алкогольным апельсином. — Спасибо, я… — Я не подумал, что вы торопитесь. Извините. — Совсем нет. Я не тороплюсь. Синхронное неловкое молчание. Вот, сейчас этот человек уйдёт. И этот разговор кончится, не заимев смысла, начала и конца. Так часто бывает во взрослой жизни, а Тэхен и привыкнуть не успел. Вот ведь как. Как полна взрослая жизнь ни к чему не ведущими разговорами. — Снимете куртку? Он не знает, кто этот парень. Не знает его имени, возраста, специальности, не знает ничего о том, что он из себя представляет. Но они оба видели американское Рождество, а значит… — Расскажете, каким вы помните Рождество? Юноша будто ждал этого вопроса всю жизнь. — Признаться, я обожаю этот день. Мой отец из Монтаны. Я ездил к нему и бабушке на Рождество. С мамой мы праздновали Соллаль, а с родственниками со стороны отца я был двадцать пятого декабря. И там постоянно шёл снег. Такой, как сейчас, но долго-долго, что улицы заметало и не было никого и все окна светились тёплым светом потому что все так же как и мы праздновали со своей семьей. И мы ели индейку и картошку и дома пахло тыквой со специями… Это был пирог. Это было хорошо. Потом бабушки не стало и дом продали. Вам бы понравилось Рождество там, оно там нравится всем. — Я праздновал Рождество в Америке трижды. — Вы жили там? — Да. Я учился в Нью-Йорке. Парень понимающе кивает головой и улыбается. Они неловко молчат, когда оба осознают, как непривычно просто завели разговор о важном для обоих. Почти как дети в песочнице — невзначай она рассказывают друг другу все тайны своих семей. Так не бывает у взрослых, по крайней мере у серьёзных, настоящих взрослых к которым Тэхен принадлежит уже очень и очень давно. Почему так не бывает? Тэхену, если честно, плевать на то, каким отчаянным он сейчас выглядит. Во всей Корее ему не сыскать того, кто так легко бы разделил с ним эти воспоминания и понял его сентиментальную тоску. Пусть они ещё поговорят минут пятнадцать или двадцать. Пусть этот ни к чему не обязывающий, лёгкий разговор с незнакомцем скрасит его одиночество. Это ведь не запрещено — особенно в Рождество. Особенно когда на тебя просто как снег на голову падает тот, кто понимает, по чему именно ты скучаешь. — Кофе? — Очень любезно. Да. — Вы пожарили мне оладьи. Я должен отплатить. Парень смеется и это красиво. Давно на его кухне не смеялись искренне. Будто свет стал немного теплее и живее. — Можно на ты? — Да… Конечно. Я Чон Чонгук. — Ким Тэхен. —Спасибо за кофе, Тэхен. Кипяток льётся через кемекс с горьковатой арабикой и теперь здесь пахнет ещё и кофе. Квартира становится похожей на дом. Здесь пахнет оладьями, штолленом, кофе и ёлкой. Здесь слышен смех. Тэхену это нравится. Он кивает на корицу и Чонгук соглашается. Они пьют горячий и чёрный кофе. За окном идёт снег. — Почти как в Нью-Йорке в мой последний год. — Ты говоришь это очень печально. — Я не праздновал Рождество после этого. — Что? Но почему? Тэхен задумывается. Ему бы самому хотелось знать адекватный ответ на этот вопрос. — Решил отколоть все кусочки Америки от себя, когда откололся главный. Чонгук понимающе качает головой. Он понял это недвусмысленный намёк. — Ты был очень юным? — Как ты. — очень влюблённым? — В этом возрасте любовь застилает все, когда случается. — Ты забыл этого человека? — Конечно. — А если сейчас встретишь? — Прошло пятнадцать лет. Думаю, мы могли бы просто поздороваться и справиться о каких-то незначительных вещах. Если честно, сейчас я не припоминаю, что нашёл в нём. Но тогда это было катастрофой и спасением. И смыслом существования. Чонгук ничего ему не отвечает, но Тэхен всем сердцем чувствует, что он задумывается о сказанных старшим словах. — И сейчас ты бы правда просто поздоровался с ним и не ощутил ничего? — Все проходит, Чонгук. К сожалению и к счастью проходит абсолютно все. — И ощущение чуда? Тэхен смотрит на него и ему вдруг хочется улыбнуться, но парень перед ним серьёзен и Тэхен от чего-то знает, о чем именно он думает. Нежнее этого только снег. Мальчик перед ним прощается с детством и ощущением бесконечности всего того, что было спрятано там. Тэхена трогает эта невинность в его серьезности. Тэхену кажется, что он давно не видел такого. Это объясняет его откровенность, это объясняет то, почему он вообще здесь. И Тэхен еле сдерживает улыбку чтобы парень, не дай Бог, не принял её за снисхождение или издевку потому что все, что он ощущает Тэхен уже проходил. И он знает, что в моменте это ощущается как потеря гравитации. Важные годы — годы потерь того, что ты копил все детство. Многое пора отпустить и самое главное — своё чувство мироустройства. Возможно, именно поэтому Чонгук сейчас в Корее, а не в Штатах. Возможно он уехал потому что ему необходимо было уехать, чтобы найти что-то, во что он мог бы поверить. — Не во всем. Иногда чудеса все же случаются. Иначе как объясняется то, что ты сейчас здесь? И жизнь чертовски, по-глупому жестока до того, что моментами перестаёшь верить в то, на что опирался. Но это не отменяет того, что красивый незнакомец может пить с тобой кофе на кухне, когда ты ожидал самого тихого и одинокого празднования Рождества, какое только можно представить. Тэхен замечает эту мысль уже после того, как она сформировалась в его голове и вышла потоком где-то в то место, где в его мыслях есть намёк на порядок. Он позволил себе думать, что Чонгук красив. Позволил себе лишнее, внезапно начав рассматривать его сбоку. У него нестрогий андеркат и серьга в ухе. На нем чёрный, неплотный свитер и джинсы, заправленные небрежно в берцы. Шрам на его скуле бросается Тэхену в глаза, когда он понимает, что Чонгук смотрит на него в ответ. — В Корее мужчины чаще красят волосы. — У меня седина. Много седины. — Черт, извини меня. Я глупость сказал. — Ничего. Я очень рано начал седеть и я не знаю причины. — А где именно? — Где? Эммм… По большей части виски, но и затылок тоже немного. Все это слишком странно, слишком открыто. Как дети в песочнице, которые делятся сокровенным. Вот парень на его кухне, они оба делят что-то драгоценное, что покрыто для них печалью. Именно сегодня. Именно в Рождество. Тэхен старается не думать слишком много, но мысли роем вьются в его голове. Особенно когда он так просто говорит о том, что волнует его уже долгие годы. Он прятал это годами с тех пор, как первые седые волоски появились у него лет в двадцать пять. Это не выглядело, наверное, так плохо, просто Тэхену не с кем было поговорить об этом. Немка говорила, что он и так слишком очарователен и это совсем не портит его, но она была другой. Она была не отсюда, она слишком привыкла к индивидуализму чтобы понять, что такого в том, чтобы иметь седые волосы будучи совсем молодым. Она говорила, что у неё тоже есть седые волосы, но он тоже говорил ей, что она и так слишком очаровательна. И вот сейчас он не успел сходить к своему парикмахеру потому что должен был торчать дома все праздники и не видеть ни единой живой души. Но он сидит с незнакомцем на своей кухне и пьет кофе. — Я сейчас чуть-чуть ее вижу. — Да, я знаю. — Мне кажется, это тебе к лицу. Но цвет волос у тебя тоже красивый, но и…. В общем, не очень важно, что я там думаю, но это правда выглядит хорошо. Извини, если что. Тэхен на секунду проклинает то, что не способен сейчас скрыть улыбку. Он все тревожно ожидает, что это непременно закончится. Что парень сейчас встанет и скажет, что ему пора. Что он должен идти работать или выпивать с друзьями или ещё Бог знает что, но не сидеть в этой скучной кухне с ним. — Спасибо, Чонгук. И он тоже улыбается и сейчас Тэхен видит его ямку на щеке. Искреннюю точечку его уязвимости. — Чему ты обучаешься? — История искусств. Я выбрал в качестве дипломной работы корейскую живопись. — Никогда бы не подумал. — Да? Я тоже. Мне по душе что-то более… Дикое. Я люблю русских художников, в основном. — Шишкина? — О да. Он потрясающе писал природу. И ещё Крылов. — И почему же ты взял корейское искусство? — Это для мамы. Она бы не хотела, чтобы я забыл. Да и я бы не хотел забывать эту часть. — Тебе нравится в Корее? — Да. Здесь очень чисто. Тэхену хочется расхохотаться. Ну конечно. Здесь очень чисто. И это все. Мальчик перед ним принадлежит другому миру. От него пахнет елью и ментолом, от него пахнет машинным маслом и дикой рекой. От него пахнет тем, что Тэхен оставил в Америке и что может существовать только в большом пространстве. Чувство большой земли — вот что он ощущал, смотря на Чонгука. — Мне правда нравится. Здесь эстетическое чувство совсем другое. Я здесь многому учусь. — Но ты бы не хотел здесь оставаться? — Честно говоря, я бы мог жить где угодно… Это не так важно, если я с тем человеком, которого полюбил. Они знакомы минут сорок, но он заставил его улыбнуться уже бесчисленное количество раз. Бесчисленное количество раз он показал свою искренность и это так не похоже на все то, к чему он привык. И от чего он успел за долгие годы отвыкнуть. В Америке ему было просто с людьми — это было, пожалуй, одной из самых любимых вещей в этой стране. — А у тебя есть специи. — Ты верно заметил. — А у меня в машине лежит красное вино. — И это чудное решение. У меня апельсины в холодильнике. — Я сейчас принесу. Тэхен остаётся с недопитой кружкой кофе в руках смотреть на снег. Ему не хочется думать и задавать вопросы. Ему хочется глинтвейна и впервые за день не хочется возвращаться к работам студентов. Он отправляет своей аспирантке поздравление с Рождеством, обещает ей зачёт в качестве подарка и отключает мобильный телефон. Он слышит, как Чонгук разувается и изо всех сил гасит тёплую мысль о том, что этот мальчик тут задержится. Пусть на глинтвейн и это просто поделённые воспоминания о том, что прошло, но это тепло. Так тепло. Так поразительно тепло. Это так по-глупому хорошо, что сложно поверить. Почти как чудо. Почти как рождественское чудо. — Оно ещё и сухое. Чилийское Мерло! — Точное попадание? — Абсолютно точное. Нам будет очень вкусно. Идеально подходит для глинтвейна, ты знаешь? — Я не очень разбираюсь в алкоголе. — Тогда доверь это мне. — Как и оладьи я доверил тебе. Тэхен достаёт из холодильника апельсины. ⁃ Но кофе ведь у тебя отменный, Тэ. И замирает. Чонгук включает плиту не замечая того, как Тэхен теряется. — Нарежешь апельсин? — Как ты меня назвал? — Что? — Только что. Как ты меня назвал? Чонгук теряется. — Оу, черт. Прости. Я иногда забываю про это. Правда, извини меня. Я не хотел показаться неуважительным. — Я не об этом, Чонгук. Почему ты меня так назвал? — Мне… Мне с тобой легко. Поэтому я не подумал. Никто и никогда не называл его вот так. Никто, после матери. ТэТэ. Тэ. Тэхен опускает взгляд пытаясь скрыть то, как ему приятно. Как ему по-детски сладко на сердце и он не знает, к чему это приведёт, но сейчас мысль о том, что этот мальчик просто исчезнет и не оставит следа в его жизни кажется чем-то невероятно грустным. Потому что он оставит след. Он уже оставил его пару секунд назад. — Мне понравилось, как ты меня назвал. Чонгук отмирает. На его лице появляется улыбка и Тэхен замечает, как его передние зубы торчат чуть сильнее и ему нравится это. Ему так нравится все, что он замечает в нем. — Можно тебя так звать? — Да. Я буду очень счастлив, если ты будешь звать меня так. Тэхен опускает глаза ему хочется засмеяться от того, что он видит. — Забавные у тебя носки. — Это? Это скандинавские узоры. Очень тёплые. — Выглядит мило. — Да? — Да. — Погоди еще минуту. Чонгук убегает куда-то в прихожую, Тэхен слышит шорох его куртки. — Это тебе. С Рождеством. — Мне? — Скандинавские носки! Такие же как у меня, но коричневые. Я не привык ходить без носков зимой, хотя здесь везде тёплый пол. Но у меня постоянно ноги мерзнут. Я купил две пары и вторая пусть будет у тебя. Это неловкий подарок, наверное, но я захотел тебе их подарить. Господи, как это по-дурацки выглядит. Тэхен держит свёрток с носками в руках поражённый. Да, это просто носки. Просто носки. Просто подарок. Просто согревающий подарок от того, кто просто вошёл в его жизнь в самый печальный день в году и сейчас они вместе будут пить глинтвейн. Только бы не разреветься. Господи, как по-дурацки это выглядит. Почему же ощущается так невероятно? — Тебе не нравится? — Чонгук. — Наверное, по-дурацки вышло. — Нет, Чонгук это просто… — Ну что, Тэ? — Я их сейчас надену и следующую вечность не сниму, ты знаешь? Спасибо. Он замечает ещё и то, что глаза у Чонгука совершенно чёрные и ямочка на его щеке видна ещё сильнее и, кажется, Тэхен не успевает понять, как сердце его предательски начинает колотиться о рёбра и он пока ещё не придумал название этому чувству, не оформил его в мысль, но он уже знает, что что-то происходит с ним. Что-то происходит в этой комнате сейчас или он сошёл с ума. Чонгук улыбается, смотря ему в глаза так искренне, будто он рад называть его вот так снова и будто бы он чертовски рад тому, что Тэхену понравился его подарок. — Я порежу апельсин, а ты следи за вином. Я посмотрю, что ещё можно поесть. Чонгук кивает. Они молча делают каждый свое дело и тягуче медленно молчание из неловкого становится уютным, тёплым, понятным для них обоих. Тэхен достаёт сыр, орехи, пряный джем, крекеры и ветчину. Он накрывает на стол скромно, но со вкусом. — Признаться, я очень удивлён тому, как все получается. Я удивлён, что ты меня впустил. — Ты удивлён? — Да. Ну, ты выглядишь слегка суровым. — Здоровяк, что ты только что сказал? — Я не об этом. Просто мне показалось, что ты вообще никого видеть не хотел. А потом у тебя оладьи сгорели и я подумал, что ты очень забавный, раз взялся за что-то, что ты не умеешь делать и так просто сказал мне, что у тебя ничего не получается. Это было… Мило, Тэхен. Мне сразу захотелось для тебя что-то сделать. Если бы можно было сравнить с физическим ощущением то, что сейчас испытывает Тэхен, то это непременно был бы нокаут. Потому что вот сейчас перед ним молодой красавец неспособный держать язык за зубами когда ему хочется сказать что-то хорошее, абсолютно свободный, со всей этой нежной силой, которая направлена творение чего-то прекрасного говорит ему такие слова. Мысль начинает формироваться у Тэхена в голове. Только она слишком ещё сказочная для взрослого мира в котором он привык существовать. Поэтому он гонит ее прочь и всего лишь улыбается Чонгуку. — Все и правда странно. Я просто хотел отблагодарить тебя за то, что ты помог мне с оладьями, а теперь мне просто очень нравится с тобой говорить. — Мне тоже. Ты забавный. Не такой как все. — Не такой? — Да. Это так странно звучит, но я не могу понять людей здесь… Не знаю, они вроде бы дружелюбны с тобой, но… Я правда не могу это описать. — А я могу. Так бывает, когда люди очень заботятся о том, что о них подумают. Они начинают терять искреннее… Самаритянство, желание сделать добро. Все закручивается на общественном благе и мы легко забываем о том, что есть такое — личность. И что мы одни. — Я примерно понимаю о чем ты, но все равно не могу понять. Он бросает звездочку бадьяна и палочку корицы в вино. — Тебе здесь одиноко, да? Чонгук выключает огонь и прежде чем ответить Тэхен видит, как он немного теряется. — Мне? — В Корее. Тебе тут одиноко? Тэхен знал, что ощущал Чонгук. Когда он вернулся из Америки одиночество было нестерпимым. — Чуть-чуть. Тэхену нужно хорошо подумать прежде чем он скажет то, что хочет сказать. — Знаешь, — произносит он, — я рад, что ты сегодня здесь. Чонгук отрывается от наблюдения за вином. — Да? — Да. Очень. Спасибо. Он снимает вино одним движением руки. — Готово. — Я разолью. Когда они пьют глинтвейн с крекерами и яблочным джемом Тэхен понимает, что ему не так больно думать, что сейчас Рождество. А может он хмелеет от глинтвейна. А может он просто наивный дурак, но он произносит вслух то, что так хочется сказать не смотря на то, что нельзя быть таким открытым с незнакомцем. Чонгук такой юный, такой смелый и простой и он должен получать в ответ только искренность и правду. И поэтому Тэхен говорит то, что думает. — Ты говорил про ощущение чуда. Я думаю, что оно правда пятнается от времени, но я чувствую его здесь и сейчас потому что ты вошёл сюда… Ты здесь. Ты принёс мне эту ёлку и мы стоим сейчас вот тут и без тебя я остался бы без Рождества. Тэхену кажется, что он сказал глупость. Тэхену кажется, что этот порыв был абсолютной ерундой и он сделал это так сильно зря. — Тэхен? — Мм? — Прогони меня, если я что-то не так понимаю. Или прости, если это глупость, но я все же спрошу. И извини меня заранее, пожалуйста. — Чонгук? Он боится посмотреть Чонгуку в глаза, он чувствует, что парень близко, он ощущает его запах — нежный, мускусный, тот, который ощущаешь на интимной дистанции с человеком. И Тэхена ведёт, а в следующую секунду его сердце колет нежностью. — Можно я тебя сейчас поцелую? Судорожно кивая, Тэхен произносит неслышное «да» и еле сдерживает рвущийся из груди всхлип удовольствия, когда Чонгук берет его обеими ладонями за лицо. Ладони у него горячие, мягкие и Тэхену кажется, что внутри у него сейчас что-то непременно вспыхнет. Чонгук целует бережно, не спешит, делает все так по-джентельменски, что так контрастирует с его легкой неформальностью. Тэхен ожидал от него что-то развязное, он ожидал, что он прямо сейчас полезет под его футболку и оближет его язык и он был бы в восторге потому что тактильный голод, признаться, скоро доведёт его, но Чонгук другой, а может быть он именно такой, когда узнаешь его получше, но сейчас он делает то, что нужно Тэхену. Поцелуй медленный, тягучий. На секунду Чонгук открывает глаза, чтобы увидеть, что ресницы у старшего трепещут и Бог знает, что он чувствует по этому поводу. Младший делает акцент не на своих ощущениях и том, чего он хочет, а на Тэхене и от этого у старшего в животе все скручивается в тугой узел. Он не романтик. Нет, он не будет петь Тэхену песни как прочие ухажеры и не будет заваливать его тонной безделушек, как делали его бывшие. Тэхен ощущает, что перед ним человек поступка, человек дела, человек, которому можно говорить правду. Человек, с которым, может быть, получится честно, искренне и по-настоящему. — Скажешь, что я перебарщиваю и я остановлюсь. — Нет… Нет-нет-нет. Ни за что не скажу. Тэхен слышит его смешок и опять думает, что у него потрясающий смех — полный смущения и искренности. — Боже, я тебя лет на двенадцать старше, наверное. — Мне двадцать три. — На тринадцать. — И что? — Действительно. — Обними меня, Тэхен. Слабым движением руки Тэхен сцепляет руки за шейк младшего и буквально виснет на нем. — У тебя такие красивые волосы, — Чонгук шепчет прямо в поцелуй, когда легонько трется носом о нос старшего. — Очень-очень красивые. Тебе идёт это серебро. Кожа такая потрясающе золотая от этого контраста. Тебя сразу хочется поцеловать. Они очень красивые, правда. — О черт, замолчи… Замолчи, я тебя прошу. — Я весь вечер на это пялился. Вот так вот. Прямо в его уязвимость. Прямо туда, где все его волнение и неуверенность живут уже больше десяти лет. Тэхен млеет от трогательности того, что Чонгук говорит. — И ты весь красивый. Я ничего нормального не смог сказать, когда вошёл… Обычно я желал счастливого праздника и все, а тут сказал какую-то ерунду про квитанцию… Я думал, ты меня пошлешь куда подальше или решишь, что я идиот. — Боже, ты дурачок. — Я знаю. Ты очень красивый. Очень. У Тэхена от смущения, наверное, щеки рдеют. Чонгук обнимает его за талию и от тепла его тела Тэхену так хорошо. Так хорошо, как может быть только от человеческого тепла. — Как ты понял? — У тебя ABBA играет в квартире, Тэхен. На пластинке. — Ох. Останешься со мной на Рождество? — Я очень хотел, чтобы ты попросил. — Я прошу. Останешься? — Я… Да, Тэхен. С огромной радостью останусь. — И задержись после. — Я задержусь. — Задержись. Я буду очень счастлив. И снежинки в этот вечер в Сеуле падают так, как они падали лет десять назад в Монтане или лет пятнадцать назад в Нью-Йорке. И здесь пахнет кофе, оладьями и штолленом. И квартира правда становится домом. И в окнах свет тёплый-тёплый от гирлянды. И на фоне уже четвёртый раз проигрывается ABBA — Happy New Year, но они этого не замечают. Они обязательно ещё успеют подумать, что это все похоже на наивное рождественское чудо. Они ещё обязательно подумают о том, что Чонгук хотел отказаться доставлять ёлки, а Тэхен захотел ёлку в последний момент. Они обязательно ещё подумают о том, чтобы следующеее Рождество встретить в Штатах. А пока у них есть этот вечер и завтрашнее утро. И нелепые носки со скандинавскими узорами. И чудо Рождества.