Во время прилива

Алан первым предложил сходить на остров. В целом, день был хорош, и.… но, пожалуй, перед началом истории мне надо кое-что пояснить. Всё это произошло через несколько лет после тех интересных событий, о которых я уже писал. Их завершение привело к тому, что я наконец-то получил часть своего законного наследства. К моменту моего рассказа у меня уже было всё оставшееся и теперь ощущал себя полноправным лэрдом Шоса. Алан же в это время был во Франции. Ну, по крайней мере большую часть времени он был там. Иногда, несмотря на опасность, он возвращался в Шотландию, вербуя рекрутов в свой полк, собирая подать Ардшилу и делая ещё много-чего-о-чём-я-не-имею-понятия в горах; и, пару-тройку раз, когда дела приводили его в Эдинбург, где я и находился, мы встречались. Но тогда он решил заехать ко мне в Крэмонд под видом моего друга мистера Томпсона. Он приехал во второй половине апреля, как раз к чудесной весенней погоде, и на третий день после его прибытия ему пришло в голову, что мы обязаны вместе прогуляться за город. В его планы входила рыбалка, но мы оба не сильно жаждали куда-то отправляться на лодке (по причине того, что для меня и лодки, и корабли вызывали воспоминания о «Ковенанте» и всех моих старых тамошних страданиях, а для Алана — по причине того, что он уже проделал долгий путь по морю из Франции и хотел бы простоять на твердой земле вплоть до своего отбытия). Итак, всё обговорив, мы решили прогуляться на остров. И здесь мне стоит объяснить это любопытное выражение. Остров Крэмонд расположен где-то в миле от берега Ферт-оф-Форта и отделён от побережья крайне обширными песчано-илистыми насыпями, которые при отливе высыхают; так что, хотя при приливе это и правда был остров, во время отлива было возможно, если найти дорогу, пройти по песку, даже не касаясь лодки. Таков был наш план. Мы отправились в путь где-то в середине дня — это был хороший, теплый день, ближе к концу апреля. На берёзах и орешниках только появились листья, так что, когда мы остановились сверху долины посмотреть на дом, всё было покрыто свежей зеленью. Дом к тому времени не многим отличался от того, в каком состоянии его оставил мой дядя, но всё же сломанные окна и полуразрушенные части крыш, которые всё ещё сильно портили общий вид, выглядели не так зловеще после того, как первые ласточки пролетели над ними и влезли в щели в досках, чтоб сделать себе гнёзда в заброшенных комнатах. Они вились роем вокруг дома, и, хотя я бы предпочёл, чтобы они переселились из дома в добротные новые сараи и хлева, что я собирался строить, сейчас они вызывали у меня улыбку. Я сказал это Алану. — Да, — сказал он, и один уголок его рта приподнялся, — это место намного лучше, чем оно было, когда я видел его последний раз. Пока он говорил, в его глазах бегал лёгкий огонёк, но брови были нахмурены, и я недоумевал, о чём же он действительно думал. И так было все эти три дня, потому что ситуация, в которой мы сейчас оказались — меня, джентльмена с поместьем, тайком, под прикрытием ненастоящего имени посещает Алан, — была сильно отлична от того, как мы когда-то знали друг друга; я уже думал о том, что Алан ведёт себя уже не так дружелюбно, как тогда, и догадывался, что в этом кроется причина. Мне всей душой было тяжело это видеть, и ещё тяжелее было то, что я никак не мог найти способ всё это уладить. Но я только толкнул его локтем, и он перевёл взгляд с поместья обратно на меня. Мы развернулись и продолжили путь. Мы прошли через деревню Крэмонд, мимо красивых небольших черно-белых каменных домов, окаймлявших улицу, что вела к побережью, а оттуда на насыпи. Туда каждый отлив слетались птицы в поисках еды, и сейчас они именно этим и занимались. На песке было бесчисленное множество травников, и они взлетали прямо перед нашими глазами, пока мы шли по перешейку, и белые полоски их крыльев стремительно замелькали вдалеке. В глубоком песчаном русле реки Алмонд, впадающей в Форт возле Крэмонда, слева от нас занято плавали крохали и пеганки. В спокойном солнечном свете было тепло, и Алан снял плащ и на ходу перекинул его себе через предплечье. Минут через двадцать песок уже был позади нас, и мы ступили на остров с южной стороны, где мелководье, покрытое песком и гравием, было окружено тёмными булыжниками. До линии прилива камни были зарыты в что-то, показавшееся мне галькой издалека, но оказавшееся маленькими улитками, принесёнными морем. Они были удивительно прочными, и я смог пройти прямо по ним (иначе, впрочем, было не пройти), не сломав ни одной. Я поднял одну и начал рассматривать плотную раковину и ветвистый тёмный узор на ней. — Мы найдём тебе ужин получше этого, Дэви, — сказал Алан, забирая её из моей руки не без веселья в голосе. — Ах, я очень на это надеюсь, — сказал я, улыбаясь. Он, как и я, слишком хорошо помнил про моллюсков на Иррейде. Но это замечание напомнило нам цель нашего приезда, и вот мы уже шли к северной части острова, где располагался выход к морю. Фермеры с крэмондского побережья часто приводили сюда овец на выпас в летнее время, и холмик, по которому мы шли, был едва покрыт травой, кустами ракиты и утёсником ближе к вершине; нас сопровождала стая коноплянок, постоянно счастливо щебеча. Мы скоро, в силу размеров острова, достигли противоположной его стороны, сели на маленький каменистый мыс, который выходил на море небольшим обрывом, омытым волнами, и начали готовиться к рыбалке. Зрелище было еще тоскливей, чем широкие пески Крэмондского побережья с другой стороны. Холодное дуновение ветра напомнило, что на дворе все ещё был лишь апрель. Птицы вокруг были морскими: на упругих серых крыльях мимо нас проскользнул глупыш, а чуть подальше на волнах покачивалась пара гаг. Чуть дальше можно было увидеть маленький островок Инчмикери, возвышающийся над водой, а западнее — просторный Инколм, более далёкий и оттого более загадочный. Я никогда здесь не рыбачил, до сих пор ограничивая свои собственные начинания речками, омывающие окрестности Шоса, и не был до конца уверен, улыбнётся ли нам удача. Но оказалось, что она была более чем на нашей стороне. Мы устроились бок о бок под плащом Алана (потому что ветер был ещё слишком холодным, чтобы просто так сидеть, как он сказал, накидывая плащ мне на плечи) и закинули лески; хватило часа или двух, чтобы у нас хватило рыбы на прекрасный ужин, и даже чтобы унести часть с собой. Алан был чрезвычайно рад и своему, и моему успеху, и мы оба радовались, несмотря на холодный ветер. Солнце начинало спускаться к морю, когда мы собрали вещи и начали искать укромное место среди деревьев, низко росших на северной части острова. Здесь мы разожгли костёр и приступили к ужину, состоявшему из пойманной рыбы и белого хлеба, который мы взяли с собой. Ранние весенние цветы — чистотел, земляной плющ, красная крапива — украшали наш маленький лагерь своим цветом и запахом, как и бесчисленные растения, чьи зеленые листья только поднялись над землей, а солнце, просвечивающее через деревья, делало их ещё ярче. — Вот, Дэви, попробуй на закуску, — сказал Алан, протянув руку за спину и оторвав пару лепестков причесночного лука — длинных, узких, с жесткими на ощупь уголками, росшими в высоком кусте под деревом, — нарезал их карманным ножом и посыпал ими кусок рыбы, которую он только что снял с углей и на куске хлеба подал мне. Для причесночного лука сейчас был самый сезон, и я так ему и сказал. — Здесь растёт немало чего, для чего тоже, — сказал Алан польщённо. И, осмотрев место, где мы сидели под молодыми дубками, он нашёл и принёс мне ещё больше всяких трав: свежие листья боярышника и немного причудливо раскрашенных трелистников кислицы, вкус которой был достаточно резким и, наверное, не совсем подходил к рыбе. — Ты человек удивительных знаний, Алан, — сказал я со смехом после того, как попробовал последний. — Да, это про меня, — сказал он с привычной скромностью. — Неплохо знать, как найти себе хлеб насущный посреди вереска в любое время года. Вместе мы счастливо продолжили нашу трапезу. Я был очень рад этому, потому что мне показалось, что все те недопонимания последних дней наконец были забыты и мы снова были славными друзьями. Точнее, я хотел бы так сказать, а ещё точнее — сказать больше, чем я показал своими улыбками, дружелюбными ответами и шутливым, о том, как значимо и особенно тепло я чувствовал себя, когда Алан оказывал мне маленькие знаки внимания своим садоводством, или когда он с такой заботой положил шляпу на землю, чтоб перья точно не помялись, или когда после этого он улыбнулся мне при свете костра. Чего-то в этом не доставало, но я не понимал, чего. Когда мы закончили с рыбой, мы сели, пожёвывая сладкие корни какого-то из папоротников, которые Алан выкопал и помыл. Он рассказал мне, что на гэльском он назывался clach-raineach chaol. Тогда же, в середине его шутки о капитане, перевозившем его во Францию (по его словам, человеком он был крайне нестандартным), Алан внезапно остановился и посмотрел на небо, начинающее темнеть. — Дэвид, — сказал он, — сколько ты там говорил мы можем здесь пробыть? — Где-то четыре часа до прилива, — сказал я со внезапным страхом, появившимся в районе живота. — А сколько сейчас? — Я думал, ты… — начал я, доставая часы и проверяя время. А затем, не говоря ни слова больше, поскольку необходимости в этом не было, я поднялся на ноги и бегом взобрался на холм, откуда было видно обращенную к побережью часть острова. Но я уже знал, что обнаружу. Когда я поднялся на вершину, передо мной расстилалась лишь широкая полоса воды, подсвеченная золотом заката и стремительно поднимающаяся выше, закручиваясь вокруг острова своими глубокими и изменчивыми течениями. Мы были безнадёжно отрезаны от суши. — Боюсь, что здесь слишком глубоко, чтобы перейти вброд, — заметил Алана, подходя сзади. В отличие от меня он не спешил, зная наверняка, что в этом будет мало пользы. — Ох, нет, разве чтоб тебя смыло течением, — сказал я достаточно жалко. — Мы могли бы переплыть, но я не умею плавать, да и ты тоже. Ах, что же нам делать? — Остаться здесь до следующего отлива, я полагаю, — сказал Алан, всё ещё спокойным голосом. Я издал звук, похожий на смесь разочарования и нетерпения, поворачиваясь к нему. Конечно, это было правдой. Делать было нечего, и я это понимал, и тем не менее не мог принять. Я злился на себя за такую глупую ошибку и то, что таким образом подвёл Алана как своего гостя. Ещё я злился на Алана за то, что именно он напомнил мне о времени, на него даже сильнее и совсем необоснованно, за то, что он так легко это принял и не начал на меня наседать, обвиняя, как он мог это сделать, как будто он думал, что от меня ничего большего и не ожидалось. Все сомнения и неясности последних дней в этом недоразумении вновь всплыли в моём сознании, как многоголовый монстр — из-за такой мелочи по сравнению со всеми тяготами и опасностями, которые мы с Аланом пережили когда-то. И я не нашёл большего облегчения для своих смешанных чувств, чем напрашиваться на ссору. Так что я начал упрекать его за то, что он забыл про время, поскольку весь поход на остров был в первую очередь его идеей. Он посмотрел на меня. — Я не скажу, что это было мудрым поступком, Дэвид, — сказал он, — но я никого не виню за собственную ошибку, и с твоей стороны лучше тоже этого не делать. — Лучше не делать! — вскричал я, разгневанный больше чем когда-либо. — Ну конечно будет лучше, если я уподоблюсь примеру… примеру… безрассудного якобита. Таким образом я наконец заставил спокойствие Алана пошатнуться. В его глазах пробежала опасная вспышка. — А это, — произнёс он, — совсем не джентльменская речь, хочу я сказать! Но как я могу понять, что в том светском обществе вигов, которое ты предпочитаешь, другие представления, мистер Бэлфур из Шоса? — Так вот в чём проблема, не так ли? — требовательно спросил я. — Твоя нелепая гордость за поместье — Боже, мне всегда казалось это нелепым! — не позволяет тебе оставаться гостем в моём доме? — Возможно, так и есть, — сказал он. — Возможно, именно так ты и думаешь. Возможно, я не подходящий гость для лэрда Шоса, хотя сам он так беспечен в отношении этих приливов и так грубо не готов признавать собственную вину. Я снова отвернулся, поскольку был так зол, что мог едва это выслушивать. Всё пошло не по плану, и я не представлял, как так получилось. Моё желание поссориться лишь усугубило ситуацию, тем более, что у меня не было никакого настоящего желания ругаться, так что я лишь отвернулся и поднялся ещё выше на холм, чтоб посмотреть на воду с западной стороны, окрашивающуюся в тёмные пёстрые цвета там, где уже ушло солнце. — Ну тогда, — сказал Алан, оставшийся сзади меня, самым обиженным тоном и, по-видимому, обращаясь к морю, — мне не придётся утром возвращаться к тебе, а до того мы просто пробудем здесь. Потом я услышал звуки шагов и развернулся, видя, как он спускается вниз по холму обратно к нашему лагерю, не совсем понимая, что стоит делать мне самому. После секундного замешательства я последовал за ним — по каким-то причинам я не мог заставить себя действительно отдалиться от него, тем более что остров был таким маленьким, что мои попытки дистанцироваться показались бы немного абсурдными, — но шёл я на расстоянии в молчании. И в том же молчании, по крайней мере, в очень близком к нему состоянии мы легли спать под плащом Алана, как в старые добрые дни, поскольку он достаточно ясно сказал, что он не хотел, чтоб я окоченел, после чего отвернулся и продолжил меня игнорировать. После того, как зашло солнце, резко похолодало, так что я был рад этому небольшому теплу. Но я не спал. Становилось холоднее, цвет неба поменялся от тёмно-синего к абсолютно чёрному, а звёзды становились всё ярче и ярче. Взошла луна; до меня доносились странные тихие звуки далёкого моря, и я лежал и не мог заснуть из-за полнейшего отчаяния. Иногда я кидал короткие взгляды на Алана, лежавшего возле меня, а иногда смотрел на луну и звёзды над нами, неизменно думая о нём. Вся та нелепая гордость, из-за которой я начал ссору, меня покинула. Я думал о том, как счастливы мы были сегодня… так счастливы, что я даже забыл подумать о том, как… как рад я был сам, когда Алан несколько дней назад приехал в Шос. Прошло уже две или три весны, как я жил в поместье, это правда было прекрасное время года, полное надежд и обещаний, но я никогда не знал такой радости от яркости растений, птиц и солнечного света, как сегодня. У нас было мало времени — Алану скоро нужно было возвратиться во Францию, — и я не мог вынести мысли, что мы можем тратить своё ценное время на бессмысленные ссоры. Но вот он лежал возле меня, так близок и так далёк. Мы были разделены — и чем же? Я не знал, но я не мог позволить сдерживать чему бы то ни было, упрямству, гордости или волнению, меня от него. Они были ничем по сравнению с тем, как я любил его. Вздыхая, я сел и обнял колени руками, посмотрел на луну высоко над морем и начал думать о том, что мне надо сделать, чтоб всё исправить. Мне казалось, что своим тихим серебром луна пыталась мне что-то показать, но я не мог понять, что. Но движение, или звук, разбудило Алана — а, может, он и не спал. Я слышал, как он двигался, и обернулся, после увидев, что он смотрел на меня. — Не можешь заснуть, Дэвид? — произнёс он тихо. — Да, — сказал я, склоняя голову себе на колени. Он вылез из-под плаща и сел рядом со мной, всё ещё смотря на меня, но ничего не говоря. — Я был идиотом! — не выдержал я, не поднимая голову с колен. — Я был идиотом, когда пропустил прилив, и ещё большим, когда обвинил в этом тебя, а после сказал всё то, что сказал. Прошло ещё несколько секунд. Я поднял голову немного, чтоб увидеть лунный свет. А затем… — Насчёт этого, — сказал Алан, — я думаю, что был не очень любезен, когда сказал тебе всё это. Нет, это совсем не дело! Я сделал всё хуже, даже хуже, чем ты сам. И правда, я совсем не знаю, почему так поступил! — Но ты же знаешь, что всё это неправда, не так ли? — сказал я, поворачиваясь к нему. — Всё, что ты сказал про поместье… мне кажется, что сколько бы времени я там не провёл, сколько бы хороших вещей я бы не сделал или хотел сделать, я всё равно по тебе скучал. Оно слишком пустое без тебя. Я хочу, чтоб ты был в нём. Ты это знаешь? Полагаю, он этого не знал. И правда, прошло достаточно много времени прежде чем он снова заговорил, а затем он сказал: — Да… что ж, Дэви, как по мне, у нас всё же достаточно мало причин напрашиваться на ссоры. И я горько сожалею о случившемся. — Явно не сильнее меня, я уверен! И в любом случае это была больше моя вина. Но я с радостью об этом забуду, — сказал я, — если ты тоже, — и я протянул ему руку. Он принял её в обе свои и задержал. А потом он улыбнулся. — Было не совсем удачно пропустить прилив, — сказал он, смотря на яркое тёмное небо, — и я не могу сказать, что самым умным вариантом было наше совместное решение забыть об этом, но мне случалось бывать в ссорах намного хуже этой, как и тебе, так что я не возражаю. Моё сердце было так счастливо от этих слов, что я даже на секунду забыл чувствовать ночной холод и рассмеялся, но это был такой глубокий смех, который может перейти в слёзы. Я не знаю, как случилось то, что было дальше. Мне кажется, я увидел что-то в его светлых глазах, сияющих в лунном блеске, увидел то, чего не замечал до этого, и понял, что так долго приносило мне столько печали и беспокойства и ускользало от меня. Как бы это ни произошло, мы всё ещё держались за руки, и я подвинулся ближе, смотря на него, а он наклонился вслед за мной, и наши губы встретились в поцелуе. В то время я не то чтобы часто практиковался в поцелуях, и я осмелюсь сказать, что поначалу я мог показаться Алану немного неопытным. Но я обнял его и почувствовал, как он двинулся ближе ко мне, и, обнимая его, я поцеловал его ещё раз. Я знал, что я нашёл то, что искал. Таков был способ донести ему то, что было в моём сердце каждый раз, когда он был рядом со мной, и каждый раз, когда я думал о нём, таким было правильное выражение всей моей нежности, привязанности и любви, которое не самым удачным способом проявилось чуть раньше. Он запустил руку мне в волосы и целовал меня в щеки и в шею, и моё сердце счастливо билось в груди, зная, что он хотел сказать мне всё то же самое. — Да, ты был прав, — сказал я. — У нас всё-таки не было никакой причины ссориться. Это мне нравится намного больше. Алан рассмеялся и ещё раз прижал меня к себе. Прошло какое-то время перед тем, как он снова лёг на землю, выглядя при этом, для меня, прекрасным и почти неземным в лунном свете, и всё же полностью принадлежащим этому тёплому и уверенному миру ощущением своего тела возле моего. Он протянул руку в немом предложении проследовать за ним, я так с радостью и сделал… и больше я не скажу ничего о той ночи. Достаточно того, что теперь между нами всё было в порядке. Алан разбудил меня рано утром, когда укрытое горизонтом солнце только начало освещать небо тусклым светом, а коноплянки, щеглы и другие птицы острова звали его из своего убежища всей силой их маленьких щебечущих голосов. Я посмотрел на них и подумал, что у меня было счастье даже дороже, чем их, а затем посмотрел на Алана и точно в этом убедился. — В этот раз мы должны успеть к отливу, — объяснил он спокойно. — Как ты можешь заметить, Дэви, я очень внимателен этим утром. — И правда должны, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Нам нужно дотащить домой оставшуюся рыбу, а ещё я хотел бы этой ночью быть в своей кровати, поскольку, — сказал я улыбнувшись, обнимая его рукой, — она куда более удобная, чем эта твердая земля. Через некоторое время мы снова поднялись на холм и увидели песок, серебряно-светло-золотой в раннем свете, протянувшийся вновь между нами и Крэмондским побережьем, а затем мы спустились к берегу и направились в его сторону. Морские и прибрежные птицы встают намного раньше, чем в холмах и лесах, по крайней мере во время отлива, когда можно найти себе пищу в песке. Травники, большие крылатые чайки и крошечные чернозобики носились вокруг нас, занятые своим делом, когда мы проходили рука в руке к побережью. И ни одна птица не молчала: когда мы уходили с острова, откуда-то с востока было можно было услышать необычный колеблющийся крик кроншнепа, вдаль к морю и поднимающемуся солнцу. Это был по-своему жуткий звук, но отнюдь не грустный. Я остановился, прислушиваясь. Алан тоже слушал. — Это напоминает мне, — сказал он, — как они кричат, пролетая над горными болотами в Аппине летом. — Я помню, как слышал их там, — сказал я. Я продолжал смотреть в ту сторону, откуда исходил звук, ещё несколько секунд, и увидел, как птица отрывается от песка, где исполняла свою птицу, и её длинные заостренные крылья и изогнутый клюв выделялись чёрным на фоне яркого неба. — Видишь, — сказал я, — может, она сейчас тоже туда возвращается. Хотя, подумал я, не было ничего необычного в том, чтоб услышать её и здесь, поскольку песнь её принадлежала всем диким местам: морю или суше, равнинам или горам. Мы отвернулись, продолжили идти и скоро вновь вступили на сухую землю Крэмонда, и солнце нового дня освещало нам путь через лес обратно к поместью Шос.