Солнечные лучи

"Доброе утро" – эхом прокатилось четвертым за это утро, словно похоронный звон по еще не прожитому дню. Но утро и впрямь не желало быть добрым. Представьте себе: просыпаешься, а из зеркальной глади на тебя смотрит не отражение, а багровая маска – собственное окровавленное лицо. Весело ли вам? Вот и мне нет. Совсем нет. Поднялся с кровати, и мир качнулся под ногами, словно палуба старого корабля в шторм. Ноги налились ватой, непослушные, готовые подвести в любую секунду. Едва удержался, схватившись за край стола. Родителей дома не было. Пустота, звенящая тишина, словно специально созданная декорация для побега. Исчезнуть. Раствориться в нигде. Отличный повод, шептал внутренний голос, но что-то удержало. Не сегодня. Еще не сегодня. Шаги гулко отдавались в коридоре, пока я шел к зеркалу. Безэмоциональное, мертвенно-бледное отражение смотрело в ответ. Глаза запали, под ними залегли синие тени – словно не спал не трое суток, а целую вечность. Привычная, выученная наизусть рутина: холодная вода обжигает кожу, пытаясь разбудить, одежда сковывает движения, словно смирительная рубашка, и снова – заставить себя идти. Туда, где каждый вдох – пытка. Финал этой утренней драмы оказался предсказуем и яростен – звон разбитого стекла, осколки, рассыпавшиеся по полу, словно застывшие слезы. Зеркало пало жертвой моего бессилия. За окном ликовал май. Солнце щедро заливало улицы теплым светом, в воздухе витали дразнящие ароматы цветущей сирени. Какие могут быть проблемы в таком идеальном мире? По идее, дорога в школу должна была бы приносить радость, ведь каждый шаг приближал к новым знаниям, к чему-то светлому и важному. Но для меня этот путь превратился в ежедневную Голгофу. Лишь одно обстоятельство делало его терпимым – Саша шла рядом. Саша… моя тень с самого детства. Ее присутствие было настолько привычным, настолько естественным, как собственное дыхание. Хорошо, хорошо, интересно, вяло отозвался внутренний голос. Но меня это не трогало. Никто не трогал. Женщины казались мне сотканными из какой-то иной материи – слишком мягкими, податливыми, слишком… правильными. Хотя… кто я такой, чтобы судить? Иногда мне казалось, что и я такой же – мягкий, сломленный. Но в дурке мне объяснили, что таким быть – плохо. Насилие – самый действенный способ воспитания. Так говорил отец. И разве он не прав? Этот вопрос застрял занозой в сознании, отравляя каждый миг. — ТЫ ВИДЕЛ, ЧТО НА ГЕОМЕТРИЮ ЗАДАЛИ ЧЕТЫРЕ НОМЕРА?! — чей-то громкий, возмущенный голос ворвался в мои мысли, словно резкий порыв ветра. — КАК, БЛЯТЬ, Я ДОЛЖЕН СДЕЛАТЬ ИХ ЗА ОДИН ДЕНЬ?! Я тоже не понимал этой нечеловеческой нагрузки. Четыре номера по геометрии – это целая вечность, закованная в строгие формулы и аксиомы. Но сейчас меня больше занимал сам голос. Где-то я его уже слышал… Ах, да. Это Илья. Из параллельного класса. Высокий блондин с пронзительно голубыми глазами. Довольно красив, чтобы на мгновение заставить мой взгляд задержаться. Что-то цепляло в его открытом, мальчишеском негодовании, в этой неприкрытой ярости перед лицом непосильной задачи. Мы зашли в школьный двор. Я смотрел вниз, на серый асфальт, исчерченный сетью глубоких трещин. Каждая трещина казалась отдельной прожитой болью, маленькой бездной. А что, если бы меня просто не стало? Кто бы заметил эту еще одну трещину в мироздании? Чьи глаза бы искали мою пустоту? Клац. Дверь класса с тихим щелчком захлопнулась за спиной, отрезая от внешнего мира. — Юра, ти знову без домашнього завдання? — голос учительницы, пронзительный и властный, словно укол иглы, пронзил напряженную тишину класса. Одноклассники захихикали, обмениваясь понимающими взглядами. Эта ситуация стала уже привычной, частью моего школьного пейзажа. Я опустился на свое место, уставившись невидящим взглядом в окно. Солнце робко пробивалось сквозь серые тучи, рисуя на стекле причудливые узоры света и тени. Может, заговорить с кем-нибудь? Раскрыть хоть кому-то эту гнетущую тяжесть, что камнем лежит на душе? А вдруг станет хоть чуточку легче? Вдруг найдется хоть одно понимающее сердце в этом холодном мире? — Юра, знайди об'єм паралелепіпеду, — монотонно произнесла учительница, словно зачитывая приговор. Я не отреагировал. Ее голос звучал где-то далеко, за пеленой моих собственных мыслей. С таким же успехом она могла бы исполнять арию из оперы – смысл все равно остался бы недосягаемым. — Эй, выходи к доске, я тебе помогу, — прошептала Саша, легонько толкнув меня в плечо. Ее глаза светились тихой тревогой и неизменной поддержкой. Я поднялся и вышел к доске, словно во сне. Цифры и формулы плясали перед глазами, складываясь в бессмысленные комбинации. Ничего не понимал. Даже Сашина помощь, ее терпеливые объяснения, скользили мимо сознания, не находя ни единой точки опоры. — Можно вийти? — пробормотал я, чувствуя, как ком подступает к горлу. Не дожидаясь ответа, вышел в коридор. Холодный воздух немного освежил разгоряченное лицо. По дороге на меня налетела шумная стайка первоклашек. Маленькие ручонки обвили мои ноги, звонкие голоса рассыпались смехом. Я никогда не понимал этой детской любви, этой безоглядной доверчивости. Ну и пускай. Пусть хоть кто-то в этом мире относится ко мне без предубеждения. — Юра, представляешь, математичка сегодня поставила мне 12! — восторженно заорал какой-то незнакомый парень, размахивая тетрадкой. — А еще я иду булочку покупать! Булочка… В животе предательски заурчало. Я тоже был голоден. Голод – единственное чувство, которое иногда напоминало о моем теле, о его простых, физических потребностях. Наконец-то вырвавшись из объятий детской стаи, я зашел в туалет. Убогое, темное помещение с выцветшими желтыми стенами, зияющей дырой в полу вместо унитаза и ржавой струйкой воды из крана. Почему в школах всегда такие туалеты? Это казалось какой-то негласной традицией – окружать детей уродством и запустением. Вдруг я услышал… звуки. Тихие, приглушенные стоны. Дверь одной из кабинок была едва приоткрыта, оставляя узкую темную щель. В голове столкнулись два противоречивых желания: бежать прочь, не желая знать, что скрывается за этой щелью, или заглянуть, поддавшись неумолимому любопытству. Любознательность, эта вечная спутница человеческой натуры, одержала верх. Я осторожно толкнул дверь. И… замер. Сердце пропустило удар, а затем бешено заколотилось в груди, словно пойманная птица. То, что открылось моему взгляду за этой полуоткрытой дверью, навсегда врезалось в память, окрашивая этот и без то го странный день в новые, пугающие краски.