время летит, мы остаемся прежними

Когда Лу Гуан открывает глаза, он снова оказывается на их кухне. Чтобы привыкнуть, требуется некоторое время. Он больше не за своим столом, а часы показывают половину двенадцатого вместо пяти минут первого. Когда он опускает взгляд, то видит на себе спортивные штаны и потертую футболку, которые когда-то одолжил у Чэн Сяоши, а потом решил оставить себе (только потому, что они удобные). Он осторожно проводит ладонью по ткани и понимает, что на ней больше нет пятен. Он вздрагивает от внезапного визга, который не заглушает даже громкий гул старенькой вытяжки, и сразу вспоминает: сейчас последняя суббота мая, лето постепенно вступает в свои права, а их фотостудия только недавно открылась. Пока здесь только они с Чэн Сяоши, Цяо Лин отошла в магазин за напитками, а Лу Гуан должен помочь приготовить еду, несмотря на то, что толку от него немного — Чэн Сяоши поручил ему смешать уксус и соевый соус для дамплингов. — …жжется, жжется, жжется, — доносится до него жалобный скулеж. Лу Гуан прикрывает дверцу шкафчика и ставит на столешницу три тарелки. С тяжелым вздохом берет полотенце и смачивает холодной водой. Когда это произошло в первый раз, он подумал, что Чэн Сяоши потерял палец, не меньше, но оказалось, что ему на ладонь попала всего лишь капля кипятка. — Идиот, — бормочет он, пока отжимает полотенце, чтобы с него не капало. Локтем закрывает кран и поворачивается, — будь осторожнее. Затем поднимает взгляд и видит его. Чэн Сяоши. Чэн Сяоши, живого и невредимого, полного энергии и уже готового устроить драму из-за «неоправданно грубой и холодной реакции Лу Гуана на по-настоящему серьезную травму». Лу Гуан невозмутимо наблюдает, как Чэн Сяоши обматывает полотенцем ладонь; на нем фартук, купленный Цяо Лин, чтобы на одежду больше не попадало масло, и повязка для волос с маленьким щенком, которую подарила ему дочь одного из клиентов. Темные пряди волос забавно торчат из-под нее во все стороны и колышутся при каждом движении. Из-за жары и пара щеки Чэн Сяоши красные, и Лу Гуан наблюдает за тем, как он раздосадованно топает ногой и скулит. Рукава его толстовки закатаны, но неровно (один по локоть, второй — выше, по середину плеча), фартук немного съехал и, как Лу Гуан замечает, на нем только один тапок. Он оглядывается и видит второй, за что-то зацепившийся. — Ну что это такое, Лу Гуан! — отчитывает его Чэн Сяоши. — В прошлый раз ты чуть не спалил нашу кухню, приняв масло за воду. Ты же знаешь, что у нас нет страховки! Мы и так часто забываем оплачивать счета и из-за этого приходится доплачивать Цяо Лин. А если еще в какой-то момент она вернется сюда и увидит нас на пепелище… эй, чему ты улыбаешься?! Лу Гуан отходит чуть в сторону, к плите, и Чэн Сяоши прерывает свою тираду, чтобы предупредить его, что та включена. Он поднимает крышку с кастрюли прямо перед тем, как вода вот-вот закипит, и поворачивается так, чтобы Чэн Сяоши не видел, как дрожит его рука, когда он откладывает крышку в сторону. Лу Гуан улучает момент и пытается успокоить свое бешено колотящееся сердце. Все в порядке. Чэн Сяоши все еще тут. — Лу Гуан! Эй, Лу Гуан, ты меня вообще слышишь?! Лу Гуан открывает глаза и оглядывается через плечо, чтобы скорчить Чэн Сяоши гримасу. Чэн Сяоши фыркает в ответ и отпихивает его в сторону, бормоча под нос, что в отличие от Лу Гуана, он в курсе, как безопасно кидать что-либо в кипящую воду. — Знаешь, Лу Гуан, — начинает Чэн Сяоши, закидывая собственноручно слепленные дамплинги в кастрюлю. — Что бы ты вообще без меня делал? Если бы ты остался один, ты же без меня бы не смог! Чэн Сяоши стоит к нему спиной, поэтому Лу Гуан позволяет себе нахмуриться. Но как только тарелка с дамплингами пустеет, и Чэн Сяоши поворачивается, Лу Гуан закатывает глаза. — Прекращай вопить. Я есть хочу.

***

Первый раз Чэн Сяоши умирает в одиночестве. Лу Гуан обнаруживает его распростертым на земле, а рядом — фото, сделанное полчаса назад. Воздух вокруг пропитан тяжелым, тошнотворным запахом крови. Кровь всюду — на одежде, в волосах, но большая ее часть собирается в чудовищную лужу под головой и постепенно просачивается в землю. После того, как он увидел кровь, Лу Гуан мало что помнит. В памяти всплывает крик Цяо Лин и выражение лица Сяо Ли. Единственное, что он помнит отчетливее всего — то, что опоздал. Он опоздал, и Чэн Сяоши умер в одиночестве на пустом складе с неиспользованной, сделанной полчаса назад фотографией, которая должна была спасти ему жизнь. Первый раз Чэн Сяоши умирает в одиночестве. Каждый последующий раз он умирает на руках Лу Гуана.

***

Лу Гуан понятия не имеет, почему в какой-то момент Чэн Сяоши с гордым видом приносит ему два очищенных куриных яйца. Он недоуменно смотрит на них мгновение и затем поднимает взгляд на Чэн Сяоши. — Я не голоден. Чэн Сяоши недовольно цокает. — А их и не надо есть, — объясняет он и толкает своим коленом колено Лу Гуана, чтобы тот подвинулся. Когда Чэн Сяоши садится, их ноги все еще соприкасаются, несмотря на то, что места вокруг достаточно, чтобы чуть отодвинуться — они оба это замечают. — Это от мешков под глазами! Лу Гуан гипнотизирует взглядом маленькую дырочку на носке Чэн Сяоши, поэтому лишь в последний момент замечает блестящее яйцо, которое приближается к его лицу. Он рефлекторно отшатывается, но Чэн Сяоши снова цокает и хватает его за подбородок, крепко удерживая. — Да не дергайся ты! — Что ты делаешь? — ворчит он, но все же сдается и позволяет Чэн Сяоши делать все, что ему заблагорассудится. По его просьбе Лу Гуан закрывает глаза, старательно не замечая чужое дыхание на своей щеке, от которого становится щекотно, и нежное касание теплых пальцев к подбородку. Когда яйцо касается кожи, он слегка вздрагивает и поджимает губы, а брови непроизвольно хмурятся. — Только продукты зря переводишь. — Не зря, если это поможет, — парирует Чэн Сяоши. Он выглядит слишком сосредоточенно. Лу Гуан готов признать, что это еще не самая худшая из всех его идей по уходу за собой (по крайней мере, куда лучше маски для волос, которую пришлось смывать целую вечность). Чэн Сяоши удовлетворенно мычит и переключается на другой глаз. — Чайные пакетики не помогли? — мягко спрашивает он. — Да, — лжет Лу Гуан. Чэн Сяоши фыркает. — Ты же в курсе, что я легко понимаю, когда ты врешь? Лу Гуан поджимает губы и больше ничего не говорит. Каждый раз, когда Лу Гуан ныряет обратно, первые несколько недель он не может нормально спать. Это становится привычным, но Чэн Сяоши из каждой временной параллели всегда переживает. Обычно Лу Гуан просто отмахивается (или притворяется спящим), но в этот раз все иначе, и то, что ему достается верхняя кровать, означает, что практически каждый раз, когда он резко просыпается, вместе с ним вынужден проснуться и Чэн Сяоши. — Разве ты не должен работать? — пытается сменить тему Лу Гуан. Чэн Сяоши меняет яйца, заставляя Лу Гуана гадать, можно ли потом использовать их вместо удобрения для растений. — Если Цяо Лин выскажет нам за то, что мы бездельничаем, всю вину я свалю на тебя. — Мы не бездельничаем! Между прочим, забота о здоровье сотрудников тоже входит в мои обязанности, — утверждает Чэн Сяоши, и, хоть глаза Лу Гуана закрыты, он может представить, как тот гордо улыбается. — К тому же я закончил проявлять все фотографии и уже развесил их сушиться. Думал пойти готовить обед, но вспомнил о яйцах, которые варил утром… О, кстати, что хочешь поесть? Сейчас январь, и в честь нового года Чэн Сяоши и Цяо Лин украшают студию, решив повесить на дверь связку ветряных колокольчиков. Они, наполовину готовые, лежат на полке за прилавком, и Лу Гуан наблюдает, как с каждым днем они приобретают все более знакомую форму, несмотря на то, что в этот раз это идея Цяо Лин, а Чэн Сяоши лишь покупает материалы. Иногда Чэн Сяоши и Цяо Лин часами выбирают ветряные колокольчики в интернет-магазинах. Иногда их дарят клиенты. Один раз колокольчики достаются им от Сюй Шаньшань. Неважно, каким образом это случается — в любой временной параллели колокольчики неизменно оказываются над входной дверью и оповещают о приходе новых посетителей. Словно неизменная точка. Лу Гуан не знает, какой раз Чэн Сяоши пытается избавиться от его темных кругов под глазами таким способом, но у него складывается ощущение, что сейчас это слишком затягивается. — Достаточно, — бормочет он и отодвигается, заставляя Чэн Сяоши отпустить его. Лу Гуан открывает глаза, слегка хмурится и аккуратно дотрагивается до кожи, не замечая явного эффекта, только легкую влажность. — Не переводи больше продукты. Я в порядке… — Тебе снятся кошмары о моей смерти, я прав? Воздух вокруг резко леденеет. Глаза Лу Гуана резко раскрываются шире, а колени начинают подрагивать, из-за чего книга с них чуть не падает на пол. Чэн Сяоши вздрагивает, но затем виновато отводит взгляд, горбится и неловко почесывает затылок. — Я не хотел подслушивать, — говорит он, нервно ерзая. — Просто прошлой ночью ты сильно ворочался, вот я и проснулся. Ты что-то бормотал во сне и казался напуганным, но когда я поднялся, все прекратилось, и я не хотел тебя будить. Лу Гуану кажется, будто он постепенно начинает терять связь с реальностью. Он старается держать на лице маску спокойствия, облизывает пересохшие губы и под пристальным взглядом Чэн Сяоши медленно произносит: — Все в порядке. — Он безотчетно впивается ногтями в ладонь в попытке сохранить самообладание. — Это всего лишь сон. Это не… Он осекается, когда болезненное давление ослабевает, и что-то мягко касается оставленных следов. Лу Гуан опускает взгляд и замечает, как Чэн Сяоши держит его за руку, поглаживая глубокие борозды большим пальцем. — Я не из-за этого переживаю, — говорит он, и Лу Гуан чувствует, как постепенно возвращается в реальность, начиная ощущать прикосновения и слышать чужой голос все отчетливее. Вдох отдается в легких резкой, неожиданной болью. Все вокруг становится невыносимо четким и ярким, но, увидев, с какой серьезностью Чэн Сяоши на него смотрит, Лу Гуан не может заставить себя отвести от него взгляд. — Меня беспокоят не кошмары, а твое состояние, — решительно продолжает Чэн Сяоши, из-за чего Лу Гуану становится не по себе. Чэн Сяоши обеспокоенно хмурится, качает головой и слегка наклоняется к нему. — Ты хоть знаешь, сколько раз Цяо Лин пыталась тебя дозваться, пока ты, наконец, не услышал? А на прошлой неделе? Ты заваривал чай и чуть не вылил кипяток себе на руку! Серьезно, Лу Гуан, так не может больше продолжаться, тебе нужно выспаться. На прошлой неделе ты даже во сне ходил… Может, закроемся сегодня пораньше? Пройдемся по магазинам или кино посмотрим… — Перестань, — прерывает его Лу Гуан, вырывая руку. От обиды, промелькнувшей во взгляде Чэн Сяоши, все внутри сжимается, но он силой заставляет себя отвернуться и дрожащими руками подбирает книгу. — Говорю же, хватит переживать. Было много работы, вот и… — Мы работаем вместе, Лу Гуан, я знаю, что ты врешь, — возражает Чэн Сяоши; Лу Гуан пожимает плечами. — Серьезно, в чем дело? Это все из-за ужастиков, которые я заставил тебя смотреть со мной? Или потому что я напугал тебя на днях, когда резко вскочил с дивана? Или это из–за какого-то заказа? Я правда переживаю… — Лапшу, — перебивает Лу Гуан. Это кажется ему слишком резким, поэтому он откашливается и добавляет уже мягче: — Давай поедим лапшу? Без разницы, какую. Чэн Сяоши заметно колеблется. Лу Гуан наблюдает за ним краем глаза, подмечает изменения в лице — поджатые губы, чуть наморщенный нос — и готов поклясться, что почти слышит его внутренний монолог: Чэн Сяоши хочет надавить, но знает, что не должен. И когда он вздыхает, все же отступая, напряженные плечи Лу Гуана расслабляются. — Допустим, — ворчит Чэн Сяоши. — Лапша так лапша. Хорошо. Но только не жалуйся, если она опять будет слишком острой. В этот раз у нас есть молоко. Лу Гуан кивает и привычно откидывается на спинку дивана, чувствуя мягкость подушки. Чэн Сяоши отходит всего на три шага, прежде чем обернуться, уперев одну руку в бок, а другой указывая на него. — Но мы еще вернемся к этому! — добавляет он, чем вызывает недоуменный взгляд. — В следующий раз я привлеку к делу еще и Сюй Шаньшань! Если понадобится, мы тебя даже загипнотизируем! Лу Гуан смиряет его усталым взглядом, прежде чем уткнуться в книгу. — Не трать время зря. Я в порядке. Пока ты здесь.

***

Практически каждый раз он ныряет в фото тринадцатого сентября ровно в пять минут после полуночи. Он ставит эту дату как пароль на телефон. Не для того, чтобы она напоминала о возвращении — чтобы он не забывал о том, сколько раз терпел неудачу и даже несмотря на это имел наглость снова и снова нарушать правила. Каждый раз, когда начинается сентябрь, он не может нормально спать. Даже не пытается. Кроме одного раза. В том сентябре он проспал всю ночь. Лу Гуан до сих помнит, как проснулся и посмотрел на дату, как сел на кровати, недоуменно уставившись на четырнадцатое сентября и услышал снизу спор Чэн Сяоши и Цяо Лин, которые пытались выбрать между недельным запасом фруктов и коробкой каши. Лу Гуан заблокировал свой телефон и дрожащими руками снова ввел пароль, не веря своим глазам, когда устройство разблокировалось, а на экране все еще высвечивалось четырнадцатое сентября. Но потом он снова потерял Чэн Сяоши, и это было настолько ужасающе, настолько больно, что Лу Гуан понял — это было его наказанием. Каждый раз, когда он теряет Чэн Сяоши, это кармическое возмездие, ведь он виноват в том, что считает, будто не должен подчиняться правилам. Но Лу Гуан не похож на Чэн Сяоши. Он готов на все, даже разрушить вселенную, лишь бы спасти одного-единственного человека.

***

Чэн Сяоши всегда целует его первым. Впервые это происходит в третьей временной параллели, в которую попадает Лу Гуан — тогда он еще учится не показывать свой страх и отчаяние, которые проглядываются в каждом его поступке и действии рядом с Чэн Сяоши. Иногда грудь сдавливает настолько, что ему становится невыносимо дышать. Его начинает трясти всякий раз, когда Чэн Сяоши пропадает из поля зрения больше, чем на пятнадцать минут, даже если тот всего лишь выходит в магазин за чипсами. Лу Гуан никак не может к этому привыкнуть, поэтому однажды вечером он, изрядно выпив, оказывается в объятиях Чэн Сяоши. Они слишком загружены работой, чтобы праздновать дважды, поэтому дни рождения Чэн Сяоши и Цяо Лин, между которыми всего месяц, решают объединить в один небольшой праздник сразу для двоих. Цяо Лин проигрывает очередную партию в карты и после небольшой тирады засыпает прямо на диване в гостиной. Чэн Сяоши подхватывает ее на руки и привычно укладывает на свою кровать, выключает свет и спускается обратно, чтобы тихонько навести порядок. Они оба слегка перебрали (пустые банки из-под пива и байцзю до краев заполняют мусорное ведро), однако все еще в состоянии понимать, что следует прибраться, чтобы утром не получить нагоняй от Цяо Лин, хоть и спотыкаются оба. Чэн Сяоши, как один из виновников торжества, выпивает больше, но явно не настолько, чтобы постоянно заваливаться на Лу Гуана и лежать на нем дольше обычного. Лу Гуан выпивает не так много, чтобы не заметить, что Чэн Сяоши вполне может самостоятельно держаться на ногах. Они почти заканчивают уборку, когда Чэн Сяоши вновь спотыкается и падает в руки Лу Гуана. Лу Гуан едва не роняет метлу, но успевает схватить ее за ручку, прежде чем она грохнется на пол и разбудит Цяо Лин; его вторая рука рефлекторно обхватывает Чэн Сяоши, и он слабо улыбается, когда тот глупо хихикает. Лу Гуан ждет, пока Чэн Сяоши успокоится, стараясь не обращать внимания на горячее дыхание, скользящее по шее, и когда чувствует, что тот отстраняется, он почти готов прошептать ему «идиот». А затем Чэн Сяоши его целует. Лу Гуан не отталкивает его, но и не отвечает. Он замирает на месте, но снова чуть не роняет метлу, когда Чэн Сяоши отстраняется с идиотской ухмылкой и смотрит на него с легким прищуром. Опомнившись, Лу Гуан крепче сжимает метлу и старается сохранять нейтральное выражение лица. — Ты пьян, — тихо напоминает он и делает вид, что не замечает, как Чэн Сяоши продевает палец в одну из петель на его брюках, притягивая его ближе. Чэн Сяоши ухмыляется еще сильнее, и Лу Гуан чувствует, как внутри разверзается бездна. — Это не отменяет тот факт, что я мечтал сделать это годами, — шепчет он, отчего Лу Гуан нервно сглатывает. И когда Чэн Сяоши начинает наклоняться вновь, Лу Гуану требуется все его самообладание, чтобы закрыть глаза и упрямо отвернуться. Чэн Сяоши выдыхает, опаляя его горячим дыханием: — Как мило… Лу Гуан, ты такой джентльмен, даже когда выпил почти столько же, сколько и я… Лу Гуан не решается открыть глаза до тех пор, пока Чэн Сяоши не делает шаг назад, позволяя прохладному воздуху заполнить пространство, где он только что стоял. Услышав звук открывающейся и вновь закрывающейся крышки мусорного ведра, Лу Гуан облизывает пересохшие губы и подходит к холодильнику, чтобы поставить метлу к стенке за ним. Позади слышится, как Чэн Сяоши напевает мелодию из своего любимого мультфильма, пока завязывает пакет с мусором. — Завтра, — говорит Лу Гуан. Он не оборачивается, но по наступившей тишине понимает, что его слышат. — Я… поцелую тебя завтра утром, если ты все еще будешь этого хотеть. Тишина затягивается, но ровно в тот момент, как Лу Гуан начинает думать, что она длится слишком долго, Чэн Сяоши оказывается прямо за его спиной, касаясь бедра и шепча «до этого момента я тебя никуда не отпущу». Лу Гуан почти подпрыгивает от неожиданности. Ему требуется около пятнадцати секунд, чтобы собраться с силами и пойти готовиться ко сну. Цяо Лин крепко спит на нижней кровати, поэтому они вдвоем забираются наверх. Это не первый раз, когда они делят постель, но Лу Гуан четче обычного осознает, насколько близко находятся их тела, и пытается вспомнить, всегда ли он чувствовал дыхание Чэн Сяоши на своем затылке. Он засыпает и на следующее утро, вынужденно открывая глаза от яркого солнечного света, видит, что Чэн Сяоши уже проснулся и наблюдает за ним, лежа на боку и подперев голову рукой. — Доброе утро, — произносит Чэн Сяоши ровным тоном. А затем нагло ухмыляется, и все встает на свои места. — Хочешь пить? В горле ощутимо пересыхает, но Лу Гуан сомневается, что из-за похмелья. — Нет, — отвечает он и притворяется, что не замечает пристального взгляда, которым Чэн Сяоши его сверлит, когда он перекатывается на спину и уставляется в потолок. Руки резко становится некуда деть, поэтому он складывает их на груди на манер вампира, спящего в гробу. — Ты уже чистил зубы? — Да. Цяо Лин готовит завтрак. Сказала, что это бонус за нашу заботу и вчерашнюю уборку. Лу Гуан кивает и вдруг осознает, что раз Цяо Лин уже проснулась и находится на кухне, а Чэн Сяоши успел встать и почистить зубы, то он просто проигнорировал свою освободившуюся кровать и забрался обратно к нему наверх. Он проводит ногтем большого пальца по указательному и сглатывает, пытаясь успокоить дикое и предательски громкое сердцебиение. — Чэн Сяоши… просто скажи уже. — Слишком нетерпеливый… — сетует Чэн Сяоши и слегка двигается, отчего Лу Гуан лихорадочно пытается понять, не из-за того ли, что их ноги соприкоснулись. — Ладно. Ты помнишь, что сказал прошлой ночью? Лу Гуану кажется, будто из легких вышибает весь воздух. Он кивает и спрашивает, не в силах повернуться: — А ты? — Думаю, я бы не стал поднимать эту тему, если бы не помнил, — дразнит Чэн Сяоши, хотя голос его и звучит серьезно, но в то же время нежно. — Но мы оба выпили, так что я не обижусь, если ты передумаешь. Лу Гуан поджимает губы и вновь сглатывает. Пальцы нервно сжимают простынь, сердце бешено колотится. Он не может точно сказать, сколько времени проходит — может, лишь несколько секунд или долгие минуты, но Чэн Сяоши все еще терпеливо ждет до тех пор, пока он не издает тяжелый вздох и качает головой. — Я не передумал, — тихо говорит он. Чэн Сяоши удовлетворенно хмыкает. — Отлично. Я на это и надеялся. Лу Гуан поворачивается ровно в тот момент, когда чужие пальцы касаются его подбородка. И на этот раз он уже не позволяет Чэн Сяоши отстраниться.

***

Чэн Сяоши похож на солнце. Таким его видит Лу Гуан. Чэн Сяоши яркий, он полон света и озаряет им все вокруг. Он буквально создан, чтобы быть жизнерадостным и лучезарным, бесконечным источником энергии, полным страсти и решимости сделать все возможное ради тех, кого он любит, и даже ради тех, кого толком не знает. Он — причина, по которой мир вращается; он — причина, по которой мир Лу Гуана вращается, и он — его начало. — Значит, — говорит однажды Цяо Лин, когда они выбирают логотип студии, — если Чэн Сяоши — солнце, то ты, получается, луна? Чэн Сяоши тут же с энтузиазмом кивает и принимается возбужденно доказывать, что это идеальный вариант, который привлечет много клиентов, благодаря чему их фотостудия станет самой популярной. Лу Гуан вздыхает и молча делает глоток чая, оставляя свое несогласие при себе (позже он высказывается против логотипа в виде солнца и луны, хотя бы потому, что для фотостудии под названием «Время» есть более подходящие варианты). Лу Гуан — не луна. Луна параллельна солнцу. Луна дополняет солнце и уравновешивает его. Луна отражает солнце, обеспечивая свет в те моменты, когда солнце не может. Луна — вторая половина солнца, поддерживающая его и сохраняющая его устойчивость. Лу Гуан — не луна. Он отказался от своего места во вселенной, когда покинул изначальную временную линию. Чэн Сяоши — солнце, и Лу Гуан ничто рядом с ним.

***

— …прости. В комнате становится нестерпимо тихо, и впервые после возвращения Чэн Сяоши из фотографии она кажется удушающе маленькой. Лу Гуан не видит его лица, Лу Гуан в целом никогда не видел его таким, но от того, насколько это чувство кажется знакомым, сердце болезненно сжимается. Он делает шаг и аккуратно берет ладонь Чэн Сяоши, держась из последних сил, чтобы не заключить его в объятия. — Почему ты соврал мне? — спрашивает Чэн Сяоши приглушенным голосом; его плечи трясутся, а кулаки непроизвольно сжимаются. — Почему… ты хочешь, чтобы она умерла? Мир словно замирает. За окном больше не слышен стрекот сверчков, облака повисают на небе недвижимые и окутанные лунным светом. Лу Гуан чувствует, что Чэн Сяоши ждет, пока он ответит, даже если ответ ему уже известен. Лу Гуан опускает взгляд. — Чтобы все осталось как есть. Это первый раз, когда Чэн Сяоши его ударяет. Чэн Сяоши всегда был более эмоциональным — у него душа нараспашку, он принимает близко к сердцу любую мелочь. Лу Гуан видит это в каждой временной параллели, ведь в каждой что-то остается неизменным: он все еще бегает за своим любимым чаем даже под дождем, он все еще раз за разом перечитывает одну и ту же страницу в интернете, притворяясь, будто впервые ищет, как вылечить сломанное воробьиное крыло, потому что ветеринарная клиника откроется только завтра в семь. Но Лу Гуан никогда не сможет в полной мере ощутить, каково это — оказаться на месте человека с фотографии и чувствовать все то же, что чувствовал он. Он регулярно спрашивает Чэн Сяоши, хочет ли тот прекратить, но неизменно получает отказ. Потому что если Чэн Сяоши может хоть немного кому-то помочь, он готов брать всю эту боль на себя. А Лу Гуан готов на все, лишь бы его боль облегчить. Щеку обжигает, и он заваливается на диван, морщась. Чэн Сяоши падает на колени, закрывая лицо дрожащими руками и сдерживая прерывистые рыдания; Лу Гуан чувствует, как его сердце распадается на мелкие осколки. Он медленно встает, подходит к Чэн Сяоши, опускается рядом и неуверенно притягивает его к себе, чтобы осторожно заключить в объятия, все еще боясь, что его могут оттолкнуть. Но расслабляется, когда Чэн Сяоши кладет руку ему на плечо. Из груди Чэн Сяоши вырывается еще один всхлип, и Лу Гуан вздрагивает, отчаянно желая иметь возможность хоть что-нибудь сделать. — Если… — Чэн Сяоши икает. — Если я не могу их спасти, тогда зачем это говорить?.. Облака вновь приходят в движение, отбрасывая размытые тени по всей комнате. Стрекот возвращается, и Лу Гуан слышит доносящийся с улицы шорох листвы и тихий гул ветра. Рыдания Чэн Сяоши становятся тише, но в груди Лу Гуана не перестает щемить. — Дурак. Я же говорил, не лезь в прошлое, нам ведь его не изменить. И в будущее… Он вздыхает и прикрывает глаза. — Ведь тогда оно изменится из-за нас.

***

В каждой последующей временной параллели Чэн Сяоши умирает, чтобы Лу Гуан мог жить. Это его божественное воздаяние.

***

— Знаешь, Лу Гуан, а ведь нам с Чэн Сяоши жутко повезло, что ты появился именно тогда. Лу Гуан какое-то время делает вид, что дочитывает страницу, а затем поднимает взгляд и видит склонившую голову набок и наблюдающую за ним Цяо Лин. — О чем ты? — Ну, понимаешь, — начинает она и вытягивает ноги, но быстро убирает их, когда замечает приближающуюся женщину с коляской. Лу Гуан тоже поджимает ноги под скамейку, позволяя женщине пройти мимо по узкому тротуару. — В тот день ты словно из ниоткуда возник! Чэн Сяоши говорил, что ему было одиноко и не с кем сыграть, но вдруг появился ты. Лу Гуан не отвечает и возвращается к книге, переворачивая страницу и разглаживая уголок, который так сильно измялся, что почти оторвался. Поднимается ветер, и он поправляет дважды обмотанный вокруг шеи мягкий белый шарф. — Это просто совпадение. Я вышел прогуляться, чтобы отдохнуть после переезда, и случайно заметил, как он играл на той площадке. — Но игрок в баскетбол из тебя так себе. Лу Гуан смеряет ее коротким, хмурым взглядом, на что Цяо Лин лишь ухмыляется и вновь вытягивает ноги, болтая ими в воздухе. — Ты будто знал его всегда. Даже когда он чуть не упал в фонтан, ты успел его схватить. — Потому что он неповоротливый идиот, — парирует Лу Гуан. — Да, но для человека, который плох в баскетболе, у тебя на удивление хорошие рефлексы. Иногда мне кажется, что ты его ангел-хранитель. Лу Гуан морщится, из-за чего Цяо Лин начинает смеяться, и ровно в этот момент из-за угла появляется Чэн Сяоши с целым пакетом закусок в руках. Между ними еще полквартала, но он уже кричит, что купил сосиски, кукурузу и тофу, а денег на куриные стейки не хватило, поэтому он взял только один, и им придется разделить его на всех. Цяо Лин тяжело вздыхает и качает головой, вставая со скамейки. — Знала же, что надо было идти самой… Ему нельзя доверять деньги, там же точно хватило бы на все… Лу Гуан вновь молча поправляет шарф, наслаждаясь его теплом. — … ангел-хранитель, значит?

***

— Сентябрь заканчивается, — говорит однажды Лу Гуан, и Чэн Сяоши ласково хвалит его за умение пользоваться календарем. Лу Гуан хмурится, на что Чэн Сяоши смеется, тянет «прости-прости» и наклоняется, чтобы оставить на его щеке легкий поцелуй. — Да, на следующей неделе уже октябрь, — соглашается Чэн Сяоши и проскальзывает Лу Гуану за спину, обнимая его за талию и устраивая подбородок на его плече так, чтобы тоже заглянуть в телефон. — Хочешь куда-нибудь поехать? — Возможно, это будут последние выходные с хорошей погодой, — говорит Лу Гуан. Щеки предательски краснеют. Чэн Сяоши, кажется, в восторге от этого: он крепко сжимает его в объятиях и смеется, когда Лу Гуан начинает извиваться. — Было бы здорово куда-нибудь выбраться. — Кто бы мог подумать, что ты такой романтик? — Чэн Сяоши расплывается в улыбке, и Лу Гуан на мгновение задумывается, не прыгнуть ли в другую фотографию, чтобы пропустить этот мучительный момент. Но затем Чэн Сяоши снова целует его в щеку, и Лу Гуан расслабляется в объятиях, слегка улыбаясь и накрывая ладонь Чэн Сяоши своей. — Да, давай куда-нибудь съездим! Я соберу наши вещи… — Мы еще даже не решили, куда поедем. Чэн Сяоши усмехается, отступая назад и резко выпрямляясь, словно его вдруг озаряет, что сразу заставляет Лу Гуана насторожиться. И не зря — в следующее мгновение он наваливается на Лу Гуана, вынуждая его сгорбиться под тяжестью своего веса, проводит ладонью по груди и скользит под рубашку. Лу Гуан не возражает, даже подыгрывает, позволяя Чэн Сяоши делать все, что заблагорассудится, ровно до тех пор, пока его пальцы не начинают слегка оттягивать резинку боксеров. — Чэн Сяоши, мы все еще открыты. Чэн Сяоши недовольно фыркает, но все же отстраняется, бормоча под нос «никакого веселья», разворачивается и прислоняется к стойке рядом с Лу Гуаном. Ухмыляется, слегка склоняя голову. — Давай просто заявимся завтра на вокзал, а? Приедем часам к десяти и купим билеты на первый попавшийся поезд дальнего следования, в котором найдется два свободных места. Лу Гуан недоверчиво прищуривается. — Шутишь? — Нисколько, — расплывается Чэн Сяоши в лучезарной улыбке. Лу Гуан с сомнением смотрит на него, но смиряется с этой безумной идеей еще до того, как Чэн Сяоши приближается к его лицу, чтобы умоляюще похлопать глазками с самым невинным видом. В конце концов он сдается и слабо улыбается, когда Чэн Сяоши обхватывает его лицо ладонями и восторженно целует. Над дверью раздается перезвон ветряных колокольчиков, и они поспешно отстраняются друг от друга: Чэн Сяоши выскальзывает из комнаты, а Лу Гуан притворно кашляет, чтобы успокоиться, прежде чем поприветствовать последнего на сегодня клиента. К тому времени, когда приходит Цяо Лин, они уже закрывают студию, а Чэн Сяоши заканчивает собирать их сумки (Лу Гуан тайком роется в них, чтобы убедиться, что там есть все необходимое). На ужин они на скорую руку делают хого, потому что Чэн Сяоши заявляет, что устал от сбора вещей. И когда они ложатся спать той ночью, Лу Гуан засыпает с легкостью и спокойствием. Наконец-то у него все получилось. Наконец-то теперь все будет хорошо. Утром, в девять тридцать, Чэн Сяоши сбивают посреди перекрестка, и Лу Гуан вновь остается один, распадаясь на сотни осколков. Позже в заголовках напишут, что последними словами Чэн Сяоши перед столкновением было его имя. Что он бросился вперед, чтобы вытолкнуть его, Лу Гуана, из-под машины. Лу Гуан не ждет, пока эти статьи увидят свет. Он находит главную фотографию этой временной параллели и сжигает ее, как только ныряет обратно.

***

Каждый раз, когда Цяо Лин и Чэн Сяоши спрашивают о его детстве, Лу Гуан рассказывает достаточно подробностей, чтобы не вызвать подозрений, но не настолько много, чтобы найти что-либо в Интернете. Когда они (обычно Чэн Сяоши) пытаются надавить, он уверяет их, что просто не был близок с семьей, и аккуратно меняет тему. Он так часто пересказывает это, что в какой-то момент заучивает наизусть. Собственные воспоминания с каждым погружением все больше смешиваются с заготовленной историей, заставляя сомневаться в их реальности. Кажется, он возвращается так много раз, что практически забывает, кем был раньше. Бывает, он просыпается и в эти несколько секунд туманной полудремы не может понять, в той же реальности он сейчас или нет. Бывает, он заваривает чай, на пару минут зависая, рассматривая пакетик, который вдруг кажется ему чужим, и только спустя время понимает, в какой временной параллели он находится, по марке чая, который здесь покупает Чэн Сяоши. Лу Гуан задается вопросом, существует ли он еще сам. Остались ли от его личности еще хоть какие-то крупицы. Он побывал в стольких временных параллелях, что уже не в силах понять, перестал ли он быть тем Лу Гуаном, перестал ли он быть человеком, если уже миновал эту точку. Он погружается в размышления все больше и больше, пока не слышит голос Чэн Сяоши. Лу Гуан приходит в себя, когда поднимает глаза. Прилив чувств, который он испытывает, когда сталкивается с чужим взглядом, четко дает понять — он все еще человек. Лу Гуан мог бы пожертвовать своей личностью, мог бы даже потерять человечность ради Чэн Сяоши, но именно он — тот, благодаря кому Лу Гуану удается все это сохранять.

***

— Чэн Сяоши… Чэн Сяоши, не умирай, прошу, останься со мной, ну же, открой глаза, пожалуйста, прошу тебя, открой глаза, Чэн Сяоши… ЧЭН СЯОШИ! Кровь. Здесь так много крови. Лу Гуан с самого начала ненавидит этот план, но Чэн Сяоши отвергает все предложенные им варианты. Чэн Сяоши уверен, что Цянь Цзинь раскусит их, и это единственный шанс поймать его, пока он не исчез с концами. Он требует, чтобы Чэн Сяоши встретился с ним на складе один на один, угрожая убить Лу Гуана, если заметит кого-то еще. Лу Гуан отчаянно спорит, но в конце концов оказывается в меньшинстве. Чэн Сяоши, Цяо Лин и Сяо Ли голосуют «за». — Не переживай, — заверяет Чэн Сяоши перед тем, как скрыться в здании, — скоро все закончится. Когда вернемся, можешь угостить меня кофе! Когда раздается выстрел, Лу Гуан понимает, что уже слишком поздно. Склад — лабиринт, и сердце Лу Гуана замирает от осознания того, что найденные чертежи, должно быть, оказались поддельными. Он бежит в темноту, путаясь в собственных ногах, врезаясь в стены и отчаянно пытаясь открыть попадающиеся на пути двери. Другие офицеры, бросившиеся за ним, выкрикивают его имя, имя Чэн Сяоши, но он не обращает на них внимания, сосредоточившись только на поиске. Адреналин смешивается с отчаянием и придает сил; он бежит до тех пор, пока не находит его. Лу Гуан находит Чэн Сяоши. Но находит слишком поздно. Он видит лужу, в которой лежит Чэн Сяоши, но совершенно не думает о ней, пока не подходит ближе. Он замечает коробки, покрытые брезентом, поврежденные фонари и фотографию, к которой медленно подбирается нечто красное. Как только Лу Гуан оказывается достаточно близко, чтобы увидеть безжизненный взгляд Чэн Сяоши, он тут же начинает чувствовать тяжелый, удушающий запах. И тут, наконец, он осознает. Это кровь. Кровь. Здесь слишком много крови. Лу Гуан падает на колени, почти задыхается, осторожно берет Чэн Сяоши за плечо и трясет, заикаясь, произнося его имя. Он еще теплый, Чэн Сяоши еще теплый, значит, он жив, думает Лу Гуан, и в панике повышает голос, когда после каждого «Чэн Сяоши?» не следует ответа. Кровь. Здесь слишком много крови. Она в волосах Чэн Сяоши, пачкает их, заставляет слипаться. Она постепенно и неумолимо растекается по полу. Она — теплая, темная и вязкая — остается у Лу Гуана на дрожащих ладонях. Она намертво въедается в волокна одежды. Она застилает ему глаза, запахом отпечатывается в носу, проникая глубоко внутрь и затопляя все чувства. Он стоит на коленях весь в крови своего лучшего друга, и эта картина навсегда останется в его памяти. Он опоздал. Лу Гуан опоздал. Он не успел. И когда в тот же вечер в одиночестве сидел за своим столом, готовый впервые прыгнуть в фотографию, он дал Чэн Сяоши обещание, что этого больше никогда не повторится. Это первое из многих обещаний, которое он не смог выполнить.

***

Лу Гуан пытается сжечь фотографию, которая должна была спасти жизнь Чэн Сяоши, но не может заставить себя сделать это, ослабев от чувств, поэтому гасит пламя, когда оно уже охватывает почти треть изображения. Это его последняя связь с изначальной временной линией — той, где он впервые встречает Чэн Сяоши. И где влюбляется в него. Он не может сжечь ее, поэтому прячет в своей комнате и выталкивает мысли о ней на задворки сознания.

***

Лу Гуан всегда говорит «я люблю тебя» первым. Он знает, как у Чэн Сяоши начинают проявляться чувства. Видит, как Чэн Сяоши любуется им, пока думает, что он не замечает, видит панику в чужих глазах и синяки от ударов о шкафчики, когда он все же застает Чэн Сяоши за разглядыванием и тот дергается, пойманный с поличным; замечает то, как он наклоняется и задерживается дольше, чем обычно, словно молча моля о поцелуе, который Лу Гуан никогда не позволяет себе оставить на его губах, несмотря на то, что после Чэн Сяоши всегда признается, что хочет этого; и, наконец, помнит ночь, которую он проводит, обнимая Чэн Сяоши, когда тот не сдерживается и плачет от страха быть покинутым родителями, хоть Чэн Сяоши и говорит, что влюбляется в него именно в тот момент. Но он никогда не действует первым, и если Чэн Сяоши тоже не предпринимает никаких попыток сблизиться, между ними ничего не происходит. Лу Гуан любит Чэн Сяоши в каждой временной параллели. С каждым разом он влюбляется все сильнее, и одно из немногих его утешений — возможность признать это и втайне наслаждаться своими чувствами. То, что Чэн Сяоши не обладает этой привилегией, — еще одно божественное наказание Лу Гуана. Он не должен был этого знать; Лу Гуан чувствует, что предал Чэн Сяоши и вторгся в его личное пространство, узнав о некоторых его самых уязвимых местах и сокровенных чувствах, обманув вселенную. Он пытается игнорировать это, но так отчаянно нуждается в Чэн Сяоши, что замечает всегда. Пусть он и не в силах забыть, но он может подавить свои чувства и позволить Чэн Сяоши самому решать, когда действовать. Иногда Чэн Сяоши признается и целует его по пьяни, иногда — несмело, запинаясь — «я не хочу портить нашу дружбу, но есть кое-что, о чем я не могу перестать думать» — приглашает Лу Гуана на ужин. Иногда он просто выпаливает «ты мне нравишься, ладно?!», когда Лу Гуан подшучивает над тем, что он вяжет крючком (обычно Чэн Сяоши берется за это в попытке занять свои руки, сдерживаясь, чтобы не наброситься на него с объятиями и поцелуями). Иногда он не говорит ровным счетом ничего — они лишь смотрят друг на друга, и когда взгляд Чэн Сяоши опускается на губы Лу Гуана, он наконец наклоняется, чтобы его поцеловать. Чэн Сяоши всегда целует Лу Гуана первым, а Лу Гуан всегда первым говорит «я люблю тебя». Для него эти слова все еще тяжелы и чужды, пусть чувства к Чэн Сяоши и ощущаются так естественно и правильно. Он никогда не находит в себе сил, чтобы посмотреть Чэн Сяоши в глаза, когда говорит это. Он всегда краснеет, руки предательски дрожат, а пальцы судорожно сжимаются. Иногда он бормочет это, когда Чэн Сяоши режет для него фрукты — посреди кухни, где оказался после самого первого погружения в фотографию. Иногда он шепчет это, обнимая Чэн Сяоши, когда они вместе лежат в постели, наполовину надеясь, что тот не слышит (но он всегда слышит, а затем поворачивается и смотрит на Лу Гуана с самым очаровательным румянцем на лице). Лучшие временные параллели — это те, в которых у Лу Гуана есть шанс сказать «я люблю тебя». — Я люблю тебя. Чэн Сяоши вскидывает голову, замирая со спицами и пряжей в руках. Он вяжет для Лу Гуана шарф, намереваясь сделать его достаточно длинным, чтобы Лу Гуан мог несколько раз обмотать его вокруг шеи для максимального тепла. Лу Гуан съеживается, чуть ссутуливается и поднимает книгу, чтобы спрятать лицо. Уши горят, а сердце бьется неимоверно быстро. — Что? Перестань так на меня пялиться. — Ч-что? Ты только что сказал… Голос Чэн Сяоши затихает, и хотя Лу Гуан сосредоточенно рассматривает кусочки переплета в корешке книги, он замечает, как Чэн Сяоши обходит стол. Дерево жалобно потрескивает под его весом, когда он садится; его теплые пальцы мягко накрывают руку Лу Гуана, опуская ее и заставляя его посмотреть Чэн Сяоши в глаза. — Ты… — Чэн Сяоши делает паузу и сглатывает. Щеки розовеют. — …ты только что сказал… Лу Гуан поджимает губы и слегка хмурит брови, отводя взгляд. — …я люблю тебя. И лучшие из лучших — те, в которых Чэн Сяоши успевает улыбнуться и сказать это в ответ. Чэн Сяоши смотрит на него еще мгновение, прежде чем резко вдохнуть. Без предупреждения он бросается вперед; недовязанный шарф падает на пол, как и книга, которую Лу Гуан выпускает из рук, чтобы поймать Чэн Сяоши. От удара у него перехватывает дыхание, но приглушенный смех Чэн Сяоши ощущается нужнее, чем воздух, и Лу Гуан крепко обнимает его, улыбаясь, когда слышит: — Я тоже тебя люблю.

***

Лу Гуан всегда любил читать. Книги помогают ему не терять связь с реальностью; книги — это вселенные, в которые он может погружаться и из которых может выбираться без давления или отчаянных желаний. Есть несколько романов, которые он перечитывает каждый раз, а есть те, которые он берет в руки только в одной из временных параллелей; он прочитывает так много книг в разных жанрах, но между ними всеми тянется одна связующая нить: Хватит ли ему любви? Лу Гуан может только надеяться, что да.

***

— Что это, Лу Гуан? Лу Гуан замирает как вкопанный. Уже поздно; они возвращаются после того, как доводят Цяо Лин до дома и убеждаются, что та в безопасности под присмотром полицейских. Они оба все еще стоят у студии, пока Лу Гуан заканчивает разговор с Сяо Ли — они поймали Цянь Цзиня, но поиски Тянь Чэня и Лю Сяо продолжаются. Затем он оборачивается и видит Чэн Сяоши, держащего в руках сильно потрепанную, частично обгоревшую фотографию. — Лу Гуан, — повторяет Чэн Сяоши и делает шаг к нему. Лу Гуан отступает. Кровь приливает к щекам, несмотря на то, что их покалывает от холода, а грудь вздымается от судорожных вдохов. Он не отрывает взгляд от фотографии, которую не смог сжечь. Выражение лица Чэн Сяоши искажается, когда он мельком смотрит на нее. — Что это? Когда это было… почему я этого не помню? Почему она обгорела? И почему была у тебя? Этот секрет Лу Гуана никогда не раскрывался. Он не знает, что делать. Он не может даже выдохнуть, и легкие горят, словно их вот-вот разорвет. Губы непроизвольно сжимаются, пока разум медленно поглощается пустотой, и Лу Гуану становится нестерпимо больно от того, что даже сейчас, когда у Чэн Сяоши есть доказательство его самых эгоистичных поступков, он все равно смотрит на него с таким доверием и выглядит настолько уязвимым. Дрожащими пальцами Лу Гуан зачесывает волосы назад и пытается хотя бы взглянуть на Чэн Сяоши, но не может удержать взгляд и трусливо опускает глаза, качая головой. — Это… — Он делает глубокий вдох и пробует увильнуть: — Ничего тако… — Не лги мне! Лу Гуан вздрагивает. Он отшатывается назад, спотыкается о ножку стола и падает, упираясь локтем в диван, что немного смягчает падение, но он все равно морщится от боли. В ушах шумит, а все вокруг становится до рези в глазах четким, и когда он все же поднимает голову, чтобы вновь начать все отрицать, то видит Чэн Сяоши, застывшего с поднятыми руками, готового хлопнуть. Его с головой захлестывает страх. Паника. А затем отчаяние. — Нет, нет, Чэн Сяоши, СТОЙ! Он даже не уверен, произносит ли это на самом деле или же Чэн Сяоши все понимает по одному его виду. Ужас охватывает каждую клеточку его тела, заставляя рывком подняться, чтобы броситься к Чэн Сяоши. Он промахивается, но, по крайней мере, заставляет Чэн Сяоши развести руки и отступить в попытке удержать равновесие. — Что ты скрываешь, Лу Гуан?! Почему ты не можешь мне рассказать, что это? Если не скажешь, я вернусь и… — Нет! — Тогда… — Чэн Сяоши снова отворачивается, держа в руках фотографию, и делает несколько шагов все дальше и дальше от Лу Гуана. — Тогда скажи мне, что на этой фотографии! Почему на ней я с Цяо Лин и офицером Ли?! Когда… — Отдай ее, — хрипит Лу Гуан, тяжело дыша. Глаза Чэн Сяоши сужаются, и он снова готовится хлопнуть, когда Лу Гуан делает шаг вперед. Он тут же замирает, судорожно сглатывая. — Ч-чэн Сяоши, отдай мне эту фотографию. Чэн Сяоши никогда не смотрел на него так. Он и раньше злился на Лу Гуана, но никогда не смотрел на него так, словно не знал совсем. Словно больше ему не доверял. От этого взгляда грудь болезненно сдавливает, но Лу Гуана волнует только то, чтобы Чэн Сяоши не нырнул в фотографию. Он не может попасть в ту параллель, где Лу Гуан уже потерял его. Несколько секунд ни один из них не решается произнести ни слова. Чэн Сяоши пугающе спокоен, пока сердце Лу Гуана с каждой секундой все сильнее бьется о ребра, грозя вырваться. Чэн Сяоши ничего не говорит уже почти полминуты, он не двигается и просто смотрит на Лу Гуана с непроницаемым выражением лица. Затем он расслабляется. Взгляд смягчается, а на лице проступает усталость. Он переворачивает фотографию, все время находившуюся в руках, и смотрит на нее. Лу Гуан с облегчением вздыхает. — Поверь… — Поверить? — тихо повторяет Чэн Сяоши. Он поднимает глаза, и, когда выражение его лица вновь становится жестче, у Лу Гуана мир уходит из-под ног. — Как же мне теперь тебе верить? Он поднимает руки, и Лу Гуан, не медля и совершенно не думая, выпаливает: — Я не могу снова тебя потерять! Чэн Сяоши замирает — расстояние между ладонями едва достигает сантиметра — и вновь опускает их, окидывая Лу Гуана растерянным, недоуменным взглядом. — …что? Лу Гуан вздрагивает, когда что-то капает ему на руку. Он смотрит вверх, но на потолке ничего не находит. И все же он снова чувствует это на своей руке, поэтому смотрит вниз. Когда он видит, как приземляется третья капля, он, наконец, понимает — это слезы. Он плачет. — Лу Гуан. Он напрягается. Чэн Сяоши больше не выглядит так рассерженно, замешательство приглушает обиду, проступающую в его тоне, но голос все еще звучит низко и натянуто. Лу Гуан сглатывает, непроизвольно вжимает голову в плечи, и, когда Чэн Сяоши делает шаг навстречу, отступает назад. Сердце снова начинает биться чаще; он пытается выйти с минного поля, не подорвавшись на минах, которые активировал сам. Сжав губы в тонкую линию, Лу Гуан сжимает кулаки. Несколько мгновений смотрит в сторону, прежде чем наконец выдохнуть, услышав, как Чэн Сяоши снова произносит его имя. Он хмурится, но подчиняется, отступает назад и молча садится на диван. С трудом сглатывает и складывает руки, глядя на высыхающие слезы на костяшках пальцев. Он делает глубокий вдох и крепко зажмуривает глаза. — Мне жаль, — еле слышно произносит он. — Я всегда говорил тебе, что прошлое изменить нельзя, но сам не прислушался к своим же словам. Я… должен был попытаться ради тебя. Часы бьют полночь, приближая их к тринадцатому сентября еще на день. Чэн Сяоши ничего не говорит. Лу Гуану не нужно открывать глаза, чтобы понять, что он застыл на месте, обдумывая сказанное. Когда осознание приходит, он слышит, как Чэн Сяоши резко вздыхает. — Лу Гуан, — хрипит он, и его голос звучит странно, напряженно, натянуто и тихо одновременно, и Лу Гуан прикусывает губу, чтобы сдержать дрожащий подбородок. — Нет, Лу Гуан… ты же… ты всегда говорил… почему ты сказал?.. Чэн Сяоши замолкает, и Лу Гуан вздрагивает, чувствуя, что отказ закончить фразу причиняет ему больше боли, чем то, что Чэн Сяоши собирался сказать. Он открывает глаза, но не отрывает взгляда от пола и видит, как тень Чэн Сяоши повторяет его движения, ожидая, молясь и желая. Чэн Сяоши перестает ходить. Его тень замирает прямо перед Лу Гуаном. — Лу Гуан, — медленно произносит он, — что ты сделал? Лу Гуан вновь закрывает глаза. — Прости… Он никогда не забывает о своем лицемерии. Ни на секунду. Он ощущает его, когда снова и снова говорит Чэн Сяоши, что не может изменить прошлое. Он ощущает, как оно жжет его изнутри каждый раз, когда Чэн Сяоши замыкается в себе из-за чувства вины за то, что не смог что-то изменить, хотя мог попытаться. Он ощущает его каждый раз, когда нужно погрузиться в фотографию, и Лу Гуан напоминает Чэн Сяоши об их правилах (его правилах), требуя соблюдать ограничение в двенадцать часов, чтобы убедиться, что он может обеспечить безопасность Чэн Сяоши и стабильность и без того хрупкой временной линии. Он думает об этом каждый раз, когда смотрит на себя в зеркало: ты лицемер, ты предатель, ты лжец. Чэн Сяоши столько раз хочет изменить прошлое, чтобы облегчить боль незнакомцев, на собственном горьком опыте ощущая тяжесть воспоминаний и отчаянно желая сделать больше, чем просто вернуть их. Он продолжает принимать задания, несмотря на то, что они его изматывают, цепляясь за напоминание Лу Гуана о том, что они все еще могут изменить будущее. Чэн Сяоши добр и чист, но при этом связан своими обещаниями по рукам и ногам, предан им настолько глубоко, что остается в настоящем, даже думая, что Лу Гуан умер. В этом их с Лу Гуаном главное отличие. Лу Гуан эгоистичен: он готов пожертвовать всем, чтобы сохранить жизнь Чэн Сяоши, потому что не может представить себе жизнь без него. Спустя еще несколько мгновений диван прогибается под весом Чэн Сяоши; Лу Гуан все еще слишком боится на него смотреть. Но когда он слышит тихий шорох, то все же открывает глаза и видит лежащую между ними обгоревшую фотографию. Лу Гуан неуверенно поднимает взгляд и вопросительно смотрит на Чэн Сяоши, который сидит, устало уставившись вперед полуприкрытыми глазами и закинув руки на спинку дивана. — Я не буду прыгать в это фото, — тихо говорит он. — Обещаю. Лу Гуан впервые испытывает настолько сильное облегчение. Коротко кивнув, он забирает фотографию и убирает в карман. Часы продолжают тикать, и Лу Гуан думает, что полицейские, должно быть, все еще снаружи, болтают в своей машине. Даже посреди ночи время продолжает неумолимо идти, а мир — вращаться. И сколько бы раз Лу Гуан ни возвращался, время всегда продолжает двигаться вперед — с ним или без него. — Значит, я умер? Чэн Сяоши говорит это легко и непринужденно, но слова все еще ранят. Лу Гуан морщится и вновь кивает. — Поэтому ты вернулся? — Да. — И сколько раз? — Я сбился со счета. Чэн Сяоши не отвечает, но когда Лу Гуан украдкой бросает на него взгляд, то видит, как тот хмурится и цокает языком. Чэн Сяоши на мгновение отворачивается, и Лу Гуан замечает, как он сжимает кулак и тут же его расслабляет, когда вновь поворачивается к нему, пытаясь улыбнуться, несмотря на очевидное напряжение и неприкрытую боль во взгляде. Когда Чэн Сяоши аккуратно спрашивает «ты смог это предотвратить?», чувство вины снова вспыхивает в нем, и Лу Гуан отводит глаза, качая головой. Чэн Сяоши замолкает на мгновение, а затем издает тяжкий вздох. — Ладно, — начинает он, из-за чего Лу Гуан резко вскидывает голову. — Ты все еще здесь, значит, мы еще можем тебя спасти. Теперь я понимаю, почему ты так много знаешь о наших способностях… возможно, в твоих знаниях и кроется ключ к разгадке. Завтра нужно будет встретиться с Цяо Лин и офицером… — Ч-что? — перебивает Лу Гуан, и Чэн Сяоши смотрит на него так обыденно, будто только что спросил, что Лу Гуан хочет на ужин. — Чэн Сяоши, ты меня не слышал?! Ты… во всех временных параллелях ты… я не смог предотвратить… — Но если ты изменишь узел, неизвестно, что с тобой случится, — отвечает Чэн Сяоши. Через мгновение он улыбается, закидывает руки за голову и сползает по подушке, скрещивая ноги. — Теперь, когда я тоже в курсе, может, я смогу справиться сам. То есть, вероятно, если я изменю собственный узел смерти, это избавит тебя от каких-либо негативных последствий. Ха, это первый раз, когда мы разгребаем не мои проблемы. — Нет, — возражает Лу Гуан, качая головой, и садится к нему лицом. — Нет, Чэн Сяоши, ты не можешь ничем помочь. Я начал это. Я нарушил правило, и мне… — Да, но ради меня. Чэн Сяоши встречается взглядом с Лу Гуаном, и на этот раз, когда он улыбается, его улыбка искренняя и спокойная. В ней снова есть его мальчишеское очарование. Его улыбка добродушная и неподдельная, пусть и немного кривоватая. Лу Гуан уверен, что улавливает блеск в его глазах, даже если они освещены одни лишь лунным светом. — Ты сделал это ради меня, Лу Гуан, неужели ты думаешь, что я позволю тебе делать все в одиночку? Не будь идиотом. — Ты прекрасно знаешь, что может случиться. — Лу Гуан напрягается и проводит по глазам запястьем. Прочищает горло и поджимает губы. — Я… Он делает глубокий, прерывистый вдох. — Я… не хочу существовать в той временной параллели, где нет тебя. Несколько мгновений Чэн Сяоши пристально смотрит на него, прежде чем довольно ухмыльнуться. Несмотря на то, что глаза Лу Гуана все еще жжет, он смиряет Чэн Сяоши сердитым взглядом и слабо ворчит «перестань», когда Чэн Сяоши наклоняется вперед и дразнит его: — О, Лу Гуан, это что, признание? Ты только что признался мне? — Чэн Сяоши, это не шутки! — Знаю, знаю, — мягко смеется Чэн Сяоши, и Лу Гуан замечает легкий румянец на его щеках. Чэн Сяоши выпрямляется и двигается до тех пор, пока их ноги не соприкасаются, а затем склоняет голову и легонько толкает Лу Гуана плечом. Его улыбка ослабевает, но по-прежнему остается теплой, и он тихонько посмеивается про себя. — Я знаю. В разных временных параллелях Лу Гуан проживает много похожих моментов, когда они просто сидят вдвоем на диване. Иногда они прикасаются друг к другу, иногда нет. Больше всего Лу Гуану нравится, когда Чэн Сяоши засыпает и прижимается к нему. Когда Лу Гуан смотрит на их руки, лежащие рядом, он инстинктивно вспоминает, как брал Чэн Сяоши за запястье и проверял его пульс, напоминая себе, что Чэн Сяоши все еще с ним — жив и здоров. Затем транс рассеивается, потому что в этот раз Чэн Сяоши берет Лу Гуана за запястье. Его ладонь теплая, а хватка тонких пальцев крепкая; Лу Гуан напрягается, наблюдая, как Чэн Сяоши проводит большим пальцем по нежной коже, и когда он поднимает взгляд, Чэн Сяоши улыбается ему с обожанием, которое бывает только в лучших из возможных вариантов развития событий. — Мы найдем способ, Лу Гуан. Ты спас меня, теперь моя очередь спасать тебя.