Сумасшедший пакт

Беззвездная ночь звенела от стужи. Колючий мороз проникал сквозь грубую ткань смирительной рубашки, впиваясь в самые кости, но это оцепенение, идущее снаружи, было почти благословенным в своей простоте. Оно было ничем по сравнению с ледяной пустыней, что раскинулась внутри. Мишель лежал на жестком тюфяке, брошенном прямо на каменный пол. Руки, стянутые за спиной ремнями, затекли до онемения, но он почти не замечал ее. Все его существо было сосредоточено на завтрашнем утре. На звуке, который он уже слышал в своем воспаленном воображении — пронзительном, высоком визге ручного коловорота, вгрызающегося в его кость. Легран залезет ему в голову. Буквально. Тот, кто осквернил его тело, теперь собирался вскрыть его разум, как устричную раковину, чтобы выскоблить оттуда «истерию». Чтобы вырезать ту часть его, которая еще смела сопротивляться. В ожидании неизбежного конца, страх стал уже физической сущностью, вязкой, как болотная трясина, глубокий и изворотливый. Что, если Рене все-таки придет? Что, если он, верный своему обещанию, ворвется сюда, чтобы забрать его? Что он найдет? Не своего Мишеля, юношу с печальными, влюбленными глазами и водопадом черных локонов, а пациента без имени, без прошлого и будущего, безумца. Станет ли держать слово? Что скажет? Что сделает? Что сделает Легран? Он не отпустит свою игрушку. Объявит опасным, невменяемым, возможно, даже убийцей. А может его просто убьют во время операции, и все закончится. А если нет? А если Легран, увидев то, что от него осталось просто потеряет свой интерес? Его отдадут в государственное учреждение, либо передадут властям как безымянного бродягу, преступника, и тогда он сгинет в тюрьме, где его истинное имя и история будут похоронены навсегда. Секрет его связи с Рене, его «порок», который он так отчаянно пытался скрыть, станет его последним приговором. Надежда умерла. Даже родная мать от него отреклась! Бедная. Пыталась вымолить для него прощение, но он упорно выбирал не тот путь. Он осквернил себя, а теперь позволял другим делать с собой то, за что в аду нет прощения. Она права. Он недостоин назвать себя ее сыном.  Нет! Он должен был что-то сделать. Он не мог позволить Леграну победить. Не мог позволить ему забрать последнее, что у него осталось — его смерть. Если он не мог жить по-своему, он, по крайней мере, умрет по-своему. Это будет его последний акт неповиновения. Его единственное спасение. Но как? Руки связаны. Вокруг не было ничего, кроме него самого и тюфяка. Никаких острых углов, никаких веревок, на окне решетка. Твари! Они продумали все. Они лишили его даже возможности распоряжаться собственной жизнью. Или нет? Мысль пришла внезапно, ясная и острая, как осколок стекла. Она была ужасна, но в ней была своя логика, своя мрачная красота. Его тело все еще было при нем, хотя бы сейчас. Его дыхание. Он перекатился на живот, с трудом извиваясь в тесных путах рубашки. Лицо уткнулось в  пыльную ткань тюфяка. Попробовал вдохнуть. Воздух проходил с трудом. Хорошо. Вот и выход. Мучительный, но верный. Он заставит себя не дышать. А когда инстинкт самосохранения возьмет свое и заставит его судорожно вдохнуть, он вдохнет ткань, перекрывая себе доступ к кислороду. Задохнется. Глубокий, последний вдох. Он задержал его, считая удары собственного сердца. Раз. Два. Три. В ушах зашумело. Воспоминания хлынули мутным потоком.  Вот он, совсем кроха, вцепился пальцами в колючую, пахнущую лавандой, крепость накрахмаленного воротника на материнском платье. Вот он стоит, ссутулившись под градом отцовских слов-камней, и стыд накрывает его свинцовым плащом. Холодный камень ниши в стене. И тут же — обжигающая хватка на плече, и мир взрывается ослепительной вспышкой позора и запретного, чудовищного восторга. Лицо Рене, всплывающее из сизого, пряного дыма кальяна. Его глаза — изумрудные омуты, где на дне мерцал и райский свет, и обещание вечной гибели. «Ты мой, Мишель, — змеиный шепот в самом ухе. — Куда бы ты ни бежал, ты всегда будешь моим». Легкие плавились, спина изогнулась в последней судороге, моля о жизни. Первобытный инстинкт вопил, приказывал сдаться, разжать губы, вдохнуть. Нет. На этот раз — нет. Больше никто не решит за него. Шум в ушах перерос в рев штормового океана. Он почти у цели. Последнее усилие воли против мятежной плоти. Сознание тонкой пленкой начало отслаиваться от тела. Это было почти умиротворяюще.  «Ты не спас меня, — мысль, горькая до слез, — Я спасу себя сам». Скрежет.  Металлический скрежет ключа, поворачивающегося в замке двери. Разум, готовый угаснуть, вспыхнул с новой силой от укола чистого, животного ужаса. Легран. Он пришел раньше. Пришел насладиться своей властью перед операцией. Он не даст ему умереть так просто. Инстинкт победил. Мишель судорожно дернулся, вдыхая с хриплым, рваным стоном, возвращаясь из небытия обратно. Забился на полу, пытаясь перевернуться на спину, чтобы увидеть своего истязателя. В дверном проеме стоял не Легран. Силуэт был выше, шире в плечах, строен и подтянут. Даже в тусклом свете коридорного фонаря, проникающем в камеру, были видны безупречные линии дорогого пальто.  Рене шагнул внутрь и бесшумно закрыл за собой дверь. Мишель лежал на полу, парализованный. Неторопливые, уверенные шаги. Лунный свет, пробившийся в щель под дверью, на долю секунды осветил начищенные до блеска ботинки.  Вот он. Пришел. Видит, что с ним стало. Наконец, рука в кожаной перчатке медленно поднялась и коснулась его щеки. Родной, низкий голос, который он так отчаянно звал и так жаждал услышать. Голос, в котором не было ни капли унижения, только ярость и бесконечная, собственническая тоска. — Куда же ты собрался, моя бедная, глупая душенька? — прошептал Рене, осторожно, почти благоговейно, проводя кончиками пальцев вдоль линии челюсти. — Какая трогательная сцена. Птичка пытается вырваться из клетки, чтобы о прутья переломать себе крылья. Мишель не мог говорить. Пересохшие губы беззвучно шевелились. Это он. Он настоящий. Он пришел. Спасение? Или окончательная погибель? — Вы здесь… — проскулил он. — Я всегда был рядом. Всегда ждал тебя. Разве нет? — Я, — пробормотал Мишель, — Я думал… — Думаешь, там тебя ждут? — Не знаю. Может быть. — Может быть. А разве это имеет значение?  — А разве нет? Громкий раскатистый хохот сотряс камеру. — Ты не перестаешь меня удивлять. И все же, — Рене сделал паузу, — Твоя переменчивость порой утомляет. То ты хочешь меня, то бежишь от меня. То молишься о спасении от греха, то предлагаешь душу дьяволу в обмен на этот самый грех.  Мишель пристыженно отвернулся. — Завтра утром, — продолжил Рене, — Придет твой обожаемый доктор Легран, возьмет в руки сверло и выскребет из твоей головы все: Париж, твою мать, твой страх, твою любовь. Меня. И, возможно, ты даже будешь улыбаться, когда он снова прикоснется к тебе. Ты этого хочешь? Или ты хочешь жить на своих условиях? — Нет никаких условий! — выкрикнул Мишель. — Забирай! Забирай все! Только вытащи меня отсюда. Не дай ему сделать это со мной! Рене усмехнулся. — Все? Что ты можешь предложить? — произнес он безо всякого интереса. — Посмотри на себя. Ты сломлен. Загнан. Истерзан. Ты лежишь в грязи, обритый, как паршивая овца. Что мне с тобой делать? С этим маленьким, дрожащим, испачканным комком страха? — Но вы обещали! — Я обещал тебе свободу, — поправил Рене, выпрямляясь. — Ты от нее отказался.  — Нет! — взмолился Мишель. — Никогда! Я все понял. Уж лучше сгореть в аду с тобой, чем остаться здесь хотя бы на секунду! Рене покачал головой. — Это все еще слова отчаяния, душенька. Слова человека, загнанного в угол. Это неинтересно. И потом, — он вальяжно оперся на трость, — Как я могу быть уверен, что завтра, когда солнце взойдет, ты снова не передумаешь? Не начнешь рыдать и каяться, проклиная меня за то, что я увел тебя с пути истинного? Взгляд гипнотизировал, заставляя забыть о смирительной рубашке, о боли, о страхе.  — Я могу поклясться. — Как романтично, — Рене улыбнулся, — Но зачем? Просто скажи мне, чего ты хочешь на самом деле? Не потому, что боишься сверла. Не потому, что ненавидишь Леграна. Отбрось все это. Чего хочешь ты? Мишель посмотрел ему в глаза, дьявольски прекрасные, вспомнил мать с ее гребнем. Ее молчаливое осуждение. «Ты не мой сын». Но не ощутил страха. Только усталость.  — Я хочу тебя, — сказал он, твердо, без истерики. Не признание, а констатация факта. — Я хочу быть с тобой. Неважно где. Неважно как.  Рене кивнул удовлетворенно. — Тогда встань и иди ко мне, душенька. Обними меня. Мишель неуклюже дернулся в своих путах. — Я связан. — Разве? — удивился Рене.  И тут произошло нечто необъяснимое. Ремень, туго стягивающий руки, ослаб. Мишель не прилагал усилий, не рвался. Пряжка на спине сама собой соскользнула с язычка. Одна, потом вторая. Туго натянутая ткань на руках вдруг провисла, упала с плеч, как старая кожа. Он был свободен. Пошатнувшись от нахлынувшей, пьянящей легкости, он встал. Шаг. Другой. Он рухнул в объятия Рене, в их жар и пламя, вжался лицом в его пальто, судорожно вдыхая жизнь. Его рука в ладони Рене. Палец обожгла жесткая, непреклонная грань металла. Кольцо? Мир поплыл, теряя резкость. Стены камеры расплавились, стекли вниз серым туманом. Растаяли в дымке луна и оконная решетка. Единственной правдой, единственной опорой остались сильные руки, что держали его. Как только он приоткрыл рот, бархатный лацкан коснулся его губ, и Мишель узнал этот вкус. Rose de Rescht. Темно-красные, почти бордового оттенка лепестки, устойчивые к морозу, но раскрывающиеся только в затененном месте, а потому не дающие пышного цветения. Терпкая сладость увядания, смешанная с запахом влажной, остывшей земли и острой, почти стальной ноткой. Запах красоты, умирающей с достоинством. Поцелуй опустился на его голову — именно туда, где завтра должен был пройтись инструмент доктора Леграна, но теперь не пройдет! Никогда!  Мишель уснул, утонув в теплой, благоухающей тьме, из которой нет возврата. Он был свободен. Он был спасен. Он был мертв.

***

Пробуждение было похоже на медленное всплытие со дна темного, заиленного пруда. Веки налились чугунной тяжестью. Первым пришло осознание собственного тела, тепло одеяла, давящее на грудь ласковой, уютной гирей. Мягкость бесчисленных подушек под головой. Гладкая прохлада шелка. Мишель помнил ледяной обруч, стиснувший грудь, но причина удушья расплывалась, превращаясь в уродливое пятно на изнанке памяти. Тело дернулось в слабом порыве, и одеяло съехало с плеч. Пальцы совершили бессильную попытку зацепиться за реальность, запутаться в густых волнах собственных волос, но замерли, безвольные. Запах. Роза. Опиумная, бархатная роза. Наконец, он заставил себя увидеть сквозь пелену.  Спальня тонула в вязком утреннем полумраке. Сквозь щели в тяжелых бархатных портьерах пробивались тонкие золотые копья света, вычерчивая в воздухе зыбкие узоры из пыли. Взгляд лениво обвел знакомые очертания: резное изголовье кровати из красного дерева, изысканная лепнина на потолке, картины в рамах. Рядом, на низком столике, инкрустированном перламутром, стоял кальян. Стеклянная колба тускло поблескивала, а длинный, гибкий шланг змеился по ковру. Из чаши все еще вилась тонкая, почти незримая струйка ароматного дыма. А в кресле напротив, откинувшись на спинку, восседал Рене, держа мундштук и задумчиво выдыхая клубы дыма. Мишель поднял руку к лицу, и что-то блеснуло на безымянном пальце. Крупное золотое кольцо с черным ониксом, которое он так часто видел на руке Рене, теперь было на его собственной, как будто изначально было создано для него, как будто изначально было здесь. Словно уловив момент его пробуждения Рене медленно повернул голову. Улыбка, едва заметная, изогнула уголок его губ, придавая лицу выражение спокойной удовлетворенности. Он не произнес ни слова, лишь мягким, неспешным движением опустил мундштук на столик, поднял тонкую, фарфоровую чашку, что стояла там же, и, пройдя к ложу, протянул ее Мишелю. Пар поднимался от темной глади напитка, неся новый аромат — крепкого, богатого кофе. Мишель взял чашку, и тепло фарфора разлилось по ладоням, проникая сквозь кожу, снимая последние, неосознанные зажимы. Он поднес чашку к губам. Вкус был глубоким, горьковатым, но в то же время невероятно нежным, согревающим изнутри. Но каждым глотком, странное ощущение чего-то важного, что было упущено, забыто. Что-то страшное, что-то, что должно было преследовать его. Тяжелая ноша, которую он долго и отчаянно тащил на себе. Он не мог вспомнить деталей, и оно было не болезненно, а лишь так, как будто он проснулся от кошмара, который уже начал растворяться, оставляя после себя смутное послевкусие тревоги, быстро вытесняемое покоем. Допив кофе до дна, Мишель отдал Рене пустую чашку. Неведомая сила потянула его к окну, желание увидеть мир снаружи, и он поднялся, разгладив на себе тончайший батист ночной рубашки. Рене подал ему халат — объятие, сотканное из сумерек и золотых звезд, в котором можно раствориться. Укрывшись, Мишель подошел к тяжелым портьерам, сквозь которые доносился приглушенный шум города и с какой-то священной осторожностью отдернул одну, приоткрывая узкую щель. Сквозь щель хлынул яркий, но не ослепляющий утренний свет. И вот он, Париж. Склеп, полный бродячих душ. Таинственный и сумрачный, полуреальный и полумистический. Уродство, перетекающее в эстетику, страдания, становящиеся искусством, порок, рождающий нечто возвышенное. Город, способный быть  одновременно черным болотом и садом чудес — такой, каким его описал Бодлер. Такой, которого Мишель боялся, чьей красотой восхищался и в котором искал убежища. Крыши домов, окутанные полупрозрачным солнечным светом, трубы, изогнутые, как древние идолы, узкие улочки, повозки, дребезжащие вдалеке, просыпающийся, вечный шум, такой назойливый и порой раздражающий. Мишель смотрел на все это, и в его душе не было ни страха, ни смущения, ни тени прежней паники. Ничего. Только спокойствие. Все это — там, за окном. Все его кошмары, все его демоны, все его преследователи остались там.  Легкий вздох сорвался с его губ, и он отпустил штору, оставив Париж за пределами своего теплого кокона. Рене приблизился, беззвучно, как тень, положа руки на его плечи. Теплое дыхание коснулось его затылка, а затем Рене прижался щекой к его волосам, к этим непокорным кудрям, молчаливый, но исполненный такой глубины, такой безусловной власти, дарующей тотальное, всеобъемлющее чувство безопасности. Той безопасности, которую Мишель искал всю свою жизнь. Он был дома. В объятиях своего любимого мужчины. Вдали от осуждения, страха и необходимости прятаться. Цена? Она не имела значения. Все, что было до этого, казалось далекой, чужой жизнью, сном, от которого он наконец-то пробудился. Жизнь, которая началась сейчас. И была безграничной, загадочной, и по какой-то непостижимой причине, совершенной. Этого было достаточно. Пока что…