Шаг навстречу

Шэнь Цинцю дремлет не дольше кэ, когда его грубо вытаскивают из восхитительно мягкой постели, оторвав от тёплых, безопасных объятий, чтобы в очередной раз унизить и опозорить, а потом сказать, что это всё его вина, и именно он — тот, кто порочит орден. Снова. Юэ Цинъюань выволакивает Шэнь Цинцю из борделя едва ли не за шкирку. Он говорит, говорит и говорит, бубнит на ухо, словно физически не способен заткнуться. Будто самый большой и назойливый комар-морализатор в мире. И звучит разочарованно, проклятый лицемер. Попытка, как обычно, игнорировать его бессмысленный, бредовый лепет приводит только к усилению мигрени. Снова. В прошлый раз ему удалось поспать меньше двух шиченов шестьдесят восемь дней назад, если Шэнь Цинцю помнит правильно. В чём он уже отнюдь не уверен: после двух месяцев непрерывного бодрствования реальность становится на диво зыбкой. Его терпение имеет предел, как в ордене прекрасно известно всем до последней собаки (кроме, видимо, Юэ Цинъюаня), и оно в очередной раз не выдерживает.

***

Лю Цингэ не собирается подслушивать разговор Му Цинфана и Юэ Цинъюаня — это происходит случайно и вообще против его воли. Он просто ждёт под дверью кабинета, чтобы отчитаться после задания, когда они слишком увлекаются спором и повышают голоса до такой степени, что их невозможно не услышать, даже если вжаться спиной в дальнюю стену приёмной и закрыть уши руками. Уйти тоже не вариант: промедление с докладом и отправкой целителей означает неминуемую гибель десятка человек, пострадавших от яда десятилапой болотной ехидны. Лю Цингэ повторяет в уме устав ордена, но сквозь его мысленный бубнёж всё равно то и дело прорываются возмущённые реплики Му Цинфана: — …знаете о проблемах Шэнь-шисюна с совершенствованием лучше многих других… бордели — меньшее зло… На последней фразе разум Лю Цингэ запинается от шока, руки сами собой опускаются, и он невольно делает шаг к двери, активно прислушиваясь. Лично его распутный образ жизни Шэнь Цинцю раздражает именно из-за негативного влияния на совершенствование: ему невыносимо наблюдать, как кто-то с упорством, достойным лучшего применения, годами просто гробит себя и свой потенциал ради мимолётного удовольствия. Но что, если он ошибается? Судит несправедливо, не зная всей картины? — Я говорил вам быть снисходительнее к Шэнь-шисюну и его нуждам не без причины. Оставь вы его в покое — и последнего искажения можно было бы избежать! Слова Му Цинфана подтверждают догадку Лю Цингэ и заставляют его испытывать сожаление, граничащее с физической болью. Стыд опаляет лицо и сердце, непривычные к тому, чтобы страдать от вины, ведь он гордится своей праведностью и так сильно привержен её сохранению, что обычно его попросту не в чём упрекнуть, даже по самым строгим меркам. В тот же миг Лю Цингэ клянётся себе исправить допущенную несправедливость и приложить к этому все возможные усилия, а коли их не хватит, то и невозможные тоже. — Последнего искажения легко было бы избежать, если бы он просто оставался на своём пике, — в голосе Юэ Цинъюаня проскальзывают незнакомые гневные нотки. Даже не верится, что именно этому человеку Лю Цингэ ставил в упрёк фаворитизм по отношению к Шэнь Цинцю, хотя на самом деле это, вероятно, просто странное чувство вины. И совершенное бесполезное к тому же, поскольку Юэ Цинъюань явно не собирается прислушиваться к экспертному мнению Му Цинфана. — При всём уважении, чжанмэнь-шисюн, но если не хотите помогать, то хотя бы не мешайте. Вы ничего не знаете о состоянии Шэнь-шисюна, и я начинаю понимать, почему он запретил мне делиться с вами подробностями. — Я знаю вполне достаточно и руководствуюсь исключительно благими намерениями, Му-шиди. Эти походы вредны для его развития. — А я, как его лечащий врач, ответственно заявляю, что регулярные искажения гораздо вреднее! От них он может и умереть. Помяните моё слово, рано или поздно они сведут Шэнь-шисюна в могилу, — на этом Му Цинфан, видимо, считает разговор оконченным и вылетает из кабинета сердитой вомбат-выхухолью, разбуженной средь бела дня. Лю Цингэ не хочется разговаривать с Юэ Цинъюанем прямо сейчас, не после того, что ему стало известно, поэтому он сопровождает Му Цинфана до Цяньцао и рассказывает ему про отравленных людей; тот обещает послать группу как можно скорее. Казалось бы, теперь можно со спокойной душой возвращаться на Байчжань… но чего в Лю Цингэ прямо сейчас нет ни капли, так это спокойствия. Его мысли кружатся до того сумбурно, что не поможет даже самая изнуряющая тренировка. Он бесцельно бродит по всему хребту, пока ноги не приносят его на Цинцзин. Ступать туда с робостью и намерением помочь до ужаса непривычно. Лю Цингэ стоит на краю рощи и смотрит на бамбуковый дом, теряя счёт времени. Если Шэнь Цинцю так нужно двойное совершенствование, что даже Му Цинфан признаёт бордели меньшим злом, а куропатки из ивовых домов, как бездуховные, ему в процессе лечения портят развитие, есть же простой способ всё исправить. Всего-то и надо, что заменить их кем-то с мощным золотым ядром. Вот только Шэнь Цинцю в жизни бы никого не попросил о подобном, этот гордец, Му Цинфан недостаточно силён, чжанмэнь-шисюн, как выяснилось, совсем не тот заботливый старший брат, которого изображал, а больше никто о проблеме не знает… Кроме Лю Цингэ. Собственные мысли кажутся бредовыми, а решение — абсурдным, но парадоксально логичным и даже в некоторой степени закономерным. То, что он собирается предложить — и сделать, если Шэнь Цинцю согласится, — чистое, абсолютное безумие, однако поступить иначе неправильно и недостойно, а значит, попросту невозможно.

***

Шэнь Цинцю не ждёт гостей, больше того, он категорически не хочет никого видеть (ему ненавистно показывать кому-то свою слабость), но стук в дверь слишком решительный и настойчивый, чтобы его можно было просто игнорировать. Так стучит человек, у которого есть цель и намерение её достигнуть, невзирая на любые препятствия. Стоит только открыть дверь и увидеть того, кто неожиданно неловко застыл на его пороге с поднятой рукой, как Шэнь Цинцю овладевает чувство полной нереальности происходящего: Лю Цингэ в его дверь не стучит — он её выбивает. С ноги. Вероятно, искажение подкосило его сильнее, чем казалось поначалу, и Шэнь Цинцю сейчас ловит странные глюки. Но разве порождение его разума не должно быть более приятным? Зачем ему фантазировать о Лю Цингэ? — Я всё знаю, — внезапно заявляет тот с таким мрачным и решительным лицом, словно он как-то выяснил, что Шэнь Цинцю плюнул ему в тарелку на последнем общем собрании, хотя свидетелей быть не могло. — И что же, как тебе ошибочно кажется, ты знаешь? — Правду. Про бордели. Про чжанмэнь-шисюна, — называя должность Юэ Цинъюаня, он кривится так, словно ему противно. Раньше подобную реакцию у него вызывал только сам Шэнь Цинцю. Возможно, он действительно что-то знает. Эта мысль должна пугать до ледяного озноба и вызывать желание по-тихому прикопать бестолочь в самом глухом углу бамбуковой рощи, но после трёх чайников особого отвара Му Цинфана бояться и замышлять братоубийство не получается чисто физически. — И зачем припёрся? Поглумиться? Шэнь Цинцю ждёт издёвок, шантажа… да чего угодно, только не того, что происходит на самом деле: Лю Цингэ вспыхивает, мотает головой и начинает сумбурно лопотать. — Я думал о тебе плохо, но я же не знал! И раз тебе так нужно, а чжанмэнь-шисюн не собирается делать ничего полезного, то я мог бы. Я достаточно сильный, и я готов, нет, хочу! Не потому, что мне это нравится, не пойми неправильно, но просто нельзя же всё оставить как есть, иначе ты умрёшь! — он замолкает, будучи явно не в состоянии выразить свою мысль внятно (впрочем, для него в этом нет ничего нового), мотает головой и с удвоенной решительностью говорит что-то совсем уж несусветное: — И мне жаль, что я думал о тебе хуже, чем ты заслуживаешь. Позволь искупить вину и помочь тебе. — Что?.. — Используй меня вместо того, чтобы ходить в бордель. Этот нелепый человек явно не осознаёт, какая невероятная, немыслимая чушь вылетает из его рта. Искать убежища у одного из главных своих мучителей, серьёзно? Шэнь Цинцю не смеётся только потому, что слишком истощён для этого после искажения. Однако ему хватает сил на недовольную гримасу: по всему выходит, что Лю Цингэ действительно знает больше, чем хотелось бы, ведь он точно не стал бы предлагать своему вечно ненавистному врагу-сопернику поиграть в тучку и дождик. Уж лучше бы так: тогда его можно было бы со скандалом выгнать и не мучиться сложной дилеммой о доверии. Шэнь Цинцю не сдерживает фырканья, потому что даже из Лю Цингэ вышел бы намного лучший защитник, чем из Юэ Цинъюаня. Он хотя бы не предавал его доверие, только всё время разочаровывал; но жизнь в принципе состоит из сплошных разочарований. — Чжанмэнь-шисюн не смог бы помочь с моей проблемой при всём желании. Но он, вероятно, и не хочет. Раз уж даже дуболом с Байчжаня обо всём догадался, а Юэ Цинъюань всё ещё делает вид, будто не понимает. И ещё нотации читает, только сильнее загоняя в гроб, словно и правда добивается смерти Шэнь Цинцю. Может, так и есть. Это избавило бы его от вечного бельма на глазу и постоянной угрозы разоблачения. Однако смерть уже не выглядит для Шэнь Цинцю так уж непривлекательно — не по сравнению с унижением. — Что, узнал, какой я убогий, и воспылал благородными чувствами? — он выплёскивает со словами горечь, которая стоит у него в горле. — Мне не нужна твоя благотворительность, и тем более мне не нужна твоя жалость. — Это не жалость и не благотворительность, — Лю Цингэ решительно мотает головой и вдохновенно блестит глазами, явно готовый на подвиги. Хочется возразить ему, обозвать обманщиком и лицемером, но Шэнь Цинцю помнит, с кем именно имеет дело: тупица всегда говорит только то, что думает, и болезненно честен в любых вопросах. — Значит, ты делаешь это из чувства долга? — Нет. Просто так правильно. — О, я понял! — в голове у Шэнь Цинцю щёлкает, и всё раскладывается по полочкам. — Ты пытаешься загладить свою вину не ради меня, а чтобы почувствовать себя лучше. Ведь пока я тебя не прощу, ты не можешь искренне верить в собственную праведность, как раньше, и продолжать безмерно ей гордиться, — он ждёт удара, может, гневных бессодержательных криков, состоящих только из его имени, но вместо этого Лю Цингэ немного медлит, прежде чем выдавить: — Я не думал обо всём происходящем таким образом, но, возможно, ты прав. От его признания у Шэнь Цинцю дёргается глаз и снова начинает болеть голова. Нет, для общения с этим идиотом даже трёх чайников особого отвара совершенно, трагически недостаточно; зачем было начинать с ним разговор… Как смеет Лю Цингэ иметь наглость что-то понять и даже принять, когда не мог, не хотел делать этого годами? Десятилетиями! Почему сейчас, почему не раньше?! Беспорядочный вихрь мыслей стремительно, беспощадно и до отвращения привычно несёт Шэнь Цинцю в очередное искажение. Он будто тонет, неотвратимо и бессильно погружаясь в ненавистный омут, кишащий рождёнными и заботливо вскормленными им самим чудовищами, но спеленавший его паралич неожиданно, словно брошенная с берега верёвка, прорезает тихий, уверенный голос Лю Цингэ: — И несмотря ни на что, я не хочу, чтобы ты умер. С кем мне тогда спарринговаться? И Шэнь Цинцю так устал тонуть, что в попытке вырваться готов ухватиться даже за кого-то, вроде него. К тому же он достаточно не в себе от всего происходящего, чтобы действительно рассмотреть предложение хотя бы гипотетически, как бы сильно ни сомневался в успехе. Корыстный интерес ему знаком гораздо ближе альтруизма и намного лучше, по его мнению, вписывается в человеческую природу. Такой мотив Шэнь Цинцю понять может. И, вероятно, не только понять, но даже отчасти на него положиться. Но достаточно ли этого, чтобы решиться действительно попробовать?

***

Шэнь Цинцю выглядит как недовольный покупатель, которому на рынке под видом деликатеса пытаются всучить подгнившую некондицию. Это немного обидно. Однако многие — непонятно, правда, зачем — неоднократно говорили Лю Цингэ, будто он является самым красивым заклинателем не только ордена Цанцюн, но и всего Человеческого царства. Конечно, они безбожно преувеличивали, тем не менее в их словах должна была содержаться хотя бы некоторая доля правды, верно? Значит, проблема вряд ли во внешности Лю Цингэ, очевидно, Шэнь Цинцю сомневается в его навыках. Которые, если говорить начистоту, вовсе не плохие… их просто нет. Ну, в этой области. Так что подобный скептицизм более чем оправдан. Тем не менее он не сказал категорическое «нет», выходит, его можно убедить. Лю Цингэ торжественно обещает: — Я клянусь приложить все силы к тому, чтобы справиться наилучшим образом, и прилежно внимать мудрости своего шисюна, следуя его наставлениям. На лице Шэнь Цинцю совершенно растерянное, даже обескураженное выражение. Оно и понятно: Лю Цингэ никогда раньше не называл его так, со всем полагающимся по статусу уважением, и не проявлял должной почтительности, не говоря уже о полном отсутствии послушания, а вместо этого думал, будто знает лучше, считал себя более достойным решать, что праведно, а что предосудительно — и ошибался. — Полагаю, мы увидим, надолго ли хватит терпения шиди, — тянет Шэнь Цинцю, не скрывая явного скепсиса, и Лю Цингэ чудится в его словах почти игривое обещание испытать это самое терпение на прочность всеми возможными способами. Отлично, пусть проверяет! Дела скажут громче любых слов, а стойкости и упорства тому, кто пробился на вершину пика Байчжань, не занимать. Получив в ответ уверенный кивок, Шэнь Цинцю кажется удивлённым, будто не ожидал даже такой малости, и, молча подойдя к столу, начинает заваривать какой-то чай с особенно мерзким запахом. В его движениях нет ни привычной точности, ни неизменной элегантности — они кажутся одновременно суетливыми и заторможенными. Он не предлагает чай Лю Цингэ, когда заканчивает, вместо этого методично и размеренно выпивая весь чайник в одиночку: чашку за чашкой, словно выполняет постылую обязанность. Возможно, так и есть. Минъянь, помнится, однажды целый шичен жаловалась на мерзкий вкус какого-то особенно полезного лечебного отвара, прописанного ей на Цяньцао; после чая Шэнь Цинцю, к счастью, выглядит немного лучше. — Ты не женщина, — наконец говорит он, но его интонация скорее вопросительная, как будто за этими словами стоит желание, чтобы его убедили. — По-другому не значит хуже, — уверенно заявляет Лю Цингэ, и он знает, о чём говорит: в бытность свою главным учеником ему часто приходилось изучать соответствующие материалы — пусть даже очень поверхностно и не вдаваясь в детали, — когда оные нужно было конфисковать. Исключительно для того, чтобы подтвердить их запрещённое содержание. Картинки с нестандартными практиками вызывали в нём точно такое же волнение, как и традиционные, даже если в целом оно было довольно слабым, и его легко получалось игнорировать. Однако перспектива в скором времени претворить что-то такое в жизнь — и к тому же с самим Шэнь Цинцю, не меньше — внезапно действует на Лю Цингэ куда сильнее, и он застывает, до глубины души ошеломлённый этим неожиданным открытием.

***

Глубоко задумавшись о том, как именно это «по-другому» вообще можно осуществить с практической точки зрения, Шэнь Цинцю не сразу замечает, что Лю Цингэ больше не смотрит ему в глаза и неловко ёрзает. Неуверенность не идёт ему категорически, и подначка, призванная его расшевелить, выскакивает сама собой: — Сомневаюсь, что подобная морока окупится. Это работает — самодовольный ублюдок тут же вскидывается с протестом: — Я намного лучше смертной женщины! Даже при всём желании Шэнь Цинцю с ним поспорить, отрицать очевидное глупо — да, несопоставимо лучше. Он на самом деле может защитить его при необходимости — от чего угодно; вот только… — Я тебе не доверяю, а без этого вся затея обречена на провал ещё до её начала. — Но почему? Разве я давал повод?.. На самом деле нет, просто Шэнь Цинцю не доверяет вообще никому, даже самому себе, но не признаваться же. — Мы можем поработать над этим, — предлагает он в качестве компромисса. — Нам не обязательно торопиться, так что будем двигаться постепенно, — немного подумав, добавляет: — Если ты пообещаешь не болтать. — Когда я хоть раз с кем-то сплетничал? Ну… справедливо. Он даже в обычном разговоре предпочитает без нужды языком не трепать, если, конечно, говорит не с Шэнь Цинцю. Вот тогда его не заткнуть, впрочем, как и самого Шэнь Цинцю в ответ. — Не забывай следить за своими криками в пылу ссоры. — Прослежу. Вот увидишь, — обычная недовольная хмурость Лю Цингэ сменяется хмуростью решительной. У него именно тот взгляд, с которым он обычно творит самые ужасные, прямо-таки феерические свои глупости — и наиболее впечатляющие. Шэнь Цинцю внезапно осознаёт, что помощь ему стала для Лю Цингэ вопросом принципа. Хорошо. — Тогда начнём. — Прямо сейчас? — Уже передумал? Любой, кто знает Лю Цингэ, может сказать, что он не меняет своё мнение так быстро, не без веских причин, и, вероятно, физически не способен устоять перед вызовом. Так что Шэнь Цинцю его просто и беззастенчиво дразнит. Исключительно ради собственного мелочного удовольствия. — Нет! — глаза Лю Цингэ прищурены, а губы поджаты. Идеальная картина праведного негодования. Возможно, если всё получится, однажды Шэнь Цинцю её даже нарисует. — Тогда за мной. Он приводит Лю Цингэ в свою музыкальную комнату, а тот оглядывается с таким видом, будто ожидал чего-то другого. Кардинально. Шэнь Цинцю смотрит на него с сомнением, но… насколько бы по-варварски Лю Цингэ себя ни вёл, он не мог не получить классического образования, которое обязательно для всех молодых господ из богатых семей, и не стал бы предлагать какие-либо услуги без уверенности, что сможет их предоставить (с его-то гордостью). Хотя если ничего не получится, то тем лучше: Шэнь Цинцю не придётся заставлять себя доверять ему. — На каком инструменте ты играешь? —…на пипе. Проклятье, его любимый. Шэнь Цинцю вздыхает. Он правда собирается дать Лю Цингэ реальный шанс? И приложить собственные усилия? Действительно? И так ли стоит вопрос? Может ли Шэнь Цинцю позволить себе этого не делать? Ударить по мирно протянутой руке и стать одним из тех лицемеров, которые ему так отвратительны? Продолжать жить в нескончаемом кошмаре, пока очередное искажение наконец не принесёт его неприкаянной душе вечный покой? Неужели ему обязательно умирать, чтобы хоть немного отдохнуть? Чтобы избавиться от бесконечных нотаций и упрёков? Чтобы не терпеть неуважение и посягательства на свой авторитет? Или не обязательно? Что будет, если адепты Байчжаня посреди очередного набега наткнутся на собственного главу? Это, наконец, заставит их подумать второй раз, прежде чем замыслить очередную пакость? Подавится ли Юэ Цинъюань очередной морализаторской речью, когда Лю Цингэ с негодованием опровергнет его инсинуации? И что возобладает: репутация Бога Войны или репутация великого развратника? Лю Цингэ поверят сразу, не требуя доказательств и смущающих подробностей, или запишут в жертвы? Шэнь Цинцю не терпится выяснить. — Если я узнаю, что ты проболтался… — Хранить молчание и в моих интересах.

***

В первую ночь Лю Цингэ исполняет для Шэнь Цинцю на пипе все классические произведения, какие только может вспомнить. Во вторую, третью и все последующие — тоже. Днём он учит новые пьесы. За пределами бамбукового дома они по-прежнему собачатся, дерутся и не могут прийти к соглашению ни по одному вопросу. Лю Цингэ парадоксально рад, что это не изменилось. Ночные концерты длятся уже две недели, когда он начинает сомневаться в своей идее: Шэнь Цинцю выглядит откровенно нездорово, а они совсем не продвинулись. Однако на пятнадцатый день тот встречает его простоволосым, босым и в скудном постельном одеянии. Он кажется измученным, когда с тяжёлым вздохом говорит, что пришло время для следующего шага. Лю Цингэ назвал бы это скорее прыжком с разбега, но решать не ему. Шэнь Цинцю бесцеремонно усаживает его на свою кровать. Она мягкая, гладкое покрывало легко скользит под нервными пальцами, даря так необходимую ему сейчас прохладу, ненавязчивый цветочный запах — такой знакомый — мягко обволакивает Лю Цингэ и заставляет его сердце биться быстрее. Он прежде не чувствовал его настолько ярко не в горячке боя — только когда они скатывались к грязной кулачной драке, больше подходящей уличному отребью, чем возвышенным заклинателям. Слишком близко, слишком лично. Неконтролируемо. Затем Шэнь Цинцю возвращает его к реальности: ложится, совершенно бесстыдно пристроив голову к нему на колени, и кладёт руки Лю Цингэ на свои волосы. Они совсем не похожи на его собственные (или кудри Минъянь): такие мягкие и гладкие, что кажутся ненастоящими. — И будь понежнее, всё же не меч полируешь. Несправедливо: с Чэнлуанем Лю Цингэ всегда предельно аккуратен и заботлив. Хотя он всё ещё не понимает, чего именно от него требуют. — Что мне делать? Шэнь Цинцю рычит, но потом снисходит до ответа сквозь зубы: — Гладить. Массировать. Да хоть косы заплетай — мне всё равно. Благодаря сестре у Лю Цингэ большой опыт в сооружении милых причёсок, однако их поза для этого крайне неудобна, так что он решает попробовать два оставшихся варианта. Это новое и увлекательное занятие, полное экспериментов и открытий. У него получается достаточно хорошо, чтобы тишину спальни не нарушила ни единая жалоба. Время летит незаметно. Шэнь Цинцю всю ночь лежит с закрытыми глазами, безуспешно притворяясь спящим. К рассвету он немного расслабляется, и Лю Цингэ считает это несомненной победой. Так проходит ещё неделя, но с каждым разом Шэнь Цинцю напряжён всё меньше и меньше; теперь Лю Цингэ видит прогресс собственными глазами и поэтому больше не переживает, что они топчутся на месте. На восьмой день Шэнь Цинцю делает очередной скачок, намного больший: он командует Лю Цингэ раздеться. Правда, велит остановиться, когда на страже приличий остаются лишь тонкие нижние штаны… только для того, чтобы сначала тщательно ощупать его грудь, вновь напоминая придирчивого покупателя с рынка, а затем отправить в постель, видимо, всё же сочтя «товар» сносным. Лю Цингэ послушно ложится, стараясь не дрожать (он и сам толком не понимает, от чего именно), а Шэнь Цинцю следует за ним и, превосходя самые смелые его ожидания, прижимается всем телом, вцепляясь, точно коала — в любимую ветку. Мозг Лю Цингэ, безжалостно атакованный со всех сторон слишком острыми, подавляющими ощущениями, на грани взрыва. Его тело бросает то в жар, то в холод, сердце бьётся заполошно и оттого как никогда часто, дыхание слишком поверхностное, и от нехватки воздуха кружится голова. — Не ёрзай! — приказывает Шэнь Цинцю. В ответ Лю Цингэ хочет пошутить, что без движения у них как раз ничего не получится, но во рту у него слишком сухо, чтобы попытаться заговорить. Он использует духовную энергию, чтобы хоть немного успокоиться и подавить чрезмерную реакцию своего тела на, казалось бы, давно ожидаемую близость. Хороший охотник точно знает, как не спугнуть даже самую нервную и прихотливую цель: терпение, терпение и ещё раз терпение. Лю Цингэ не зря считается лучшим в мире охотником, поэтому он исправно терпит. На третью ночь Шэнь Цинцю засыпает. Его расслабленное лицо заставляет сердце Лю Цингэ сжиматься: больно и немного сладко. Без извечного напряжения оно кажется намного моложе и честнее, совсем не похожим на привычную маску, сплошь из высокомерия и презрительности. В такое лицо категорически не хочется кричать гадости — его с удивительной силой тянет поцеловать. Утром Шэнь Цинцю, стоит ему только открыть глаза, принимает именно тот расслабленный и сияющий вид, который он всегда носил после очередной ночи в борделе. В душе Лю Цингэ зарождается подозрение, и Шэнь Цинцю подтверждает его, когда говорит: — Я до последнего не верил, что у нас получится, но это было даже не особенно трудно. Спасибо, шиди. В идеале мне хотелось бы проводить с тобой одну ночь раз в две недели, если ты не против. — Не против, — покорно соглашается всё ещё ошеломлённый Лю Цингэ. — В случае затяжных миссий я готов ждать до двух месяцев, но не дольше. — Хорошо. Он ничегошеньки не понимает. И больше всего — собственное воистину сокрушительное разочарование тем, что Шэнь Цинцю ходил в бордель ради музыки, массажа головы и сна.