Wanna be yours

      Я хочу убить тебя.       Прицелиться и спустить курок. Проще простого.       Хёнджин, прищурившись, смотрел в эти невозможные карие глаза напротив. Он старался не ослепнуть, но прищур не помогал. Этот парень даже в полумраке, даже перед лицом своей гибели с диким упрямством продолжал светить слишком ярко — до боли в глазах, до зуда в слёзниках.       Хёнджин ненавидел солнечный свет. Хёнджин существовал только по ночам, чтобы ни один мерзкий луч солнца не сумел к нему прикоснуться и не ошпарил своим теплом. Чтобы ни один шрам на его теле не был подсвечен и ни один рубец его души (или её остатков) не показался из тени.       Солнечный свет умудрялся находить его даже ночью — в лице Феликса. Он делал всё то, с чем не справлялось дневное светило: прикасался своими внутренними лучами так, что хотелось отшатнуться; ошпаривал теплом так, что змеиное шипение срывалось с губ; выискивал и подсвечивал все тщательно скрываемые шрамы так ярко, что хотелось оторвать их от кожи, лишь бы не видеть и забыть.       Феликс будто специально являлся ночью. Чтобы на фоне глубокой темноты слепить своим светом ещё ярче и бесить Хёнджина ещё сильнее.       Прицелиться и спустить курок. Проще простого.       Проучить. Дать ему понять, какое раздражение он вызывает и как невыносимо его присутствие Хёнджину. Увидеть, как осыпаются звёзды с его щёк. Расслабить глаза, когда наконец-то случится кровавое солнечное затмение.       Обычной пулей его не убить, конечно, — Хёнджин понимал. Но урок будет усвоен. Он будет мучиться так же, как мучает его. Регенерация такой раны займёт очень, очень много времени. Достаточно, чтобы Хёнджин смог расслабиться.       Прицелиться и спустить курок.       Проще простого.       ~       Я хочу быть с тобой.       Сказать. Проще простого.       Феликс смотрел в змеиные глаза, которые целились прямо в его сердце. Он слышал, что у ядовитых змей зрачки вертикальные, и знал, что эта змея точно не ядовита. Знал бы, даже если бы зрачки Хёнджина вытянулись прямо сейчас, пока он готовится выстрелить ему в сердце.       Хёнджин не убьёт его. Феликс видел каждый рубец на его несчастном озлобленном сердце. Феликс понимал, почему змей шипит при каждом столкновении. Именно поэтому Феликс знал, что змей ранит, но не убьёт. Змей загнан и напуган, но не ядовит.       Напряжение искрилось и тихо потрескивало вокруг. Тишина становилась всё более вязкой. Хёнджин пристально смотрел, не моргая; только щурился, будто яркий луч слепит ему глаза. Хёнджин давно прицелился, и ему оставалось лишь спустить курок — секунда. Он медлил.       А Феликсу нужно было использовать шанс и разрубить тишину пополам.       Сказать. Проще простого.       Для слов нужен воздух, а Феликс, кажется, не дышал всё это время. Он осторожно вдохнул и приоткрыл губы, чтобы произнести то, что хотел. Вдох заставил искрящее напряжение вспыхнуть.       Хёнджин вздрогнул и спустил курок.       Феликс вздрогнул, когда пуля ужалила куда-то в район плеча.       Губы Феликса дёрнулись в лёгкой улыбке. Если бы Хёнджин хотел убить, он бы позаботился о пуле из особого сплава. Если бы Хёнджин хотел заставить его корчиться в муках, он бы не сбился и пустил пулю ровно в сердце. Плечо — больно, но терпимо. Регенерация не займёт много времени.       — Хён… — начал он, но Хёнджин уже исчез. О его недавнем присутствии напоминал лишь оставшийся шлейф раздражения и злости. И пуля в плече.             Придётся сделать это в следующий раз.       Сказать.       Проще простого.

***

      Я злодей.       Мысль простая до абсурда: её понял бы любой ребёнок. Разумеется, за исключением Феликса — этот ребёнок игнорировал её изо всех сил.       Он в очередной раз стоял перед Хёнджином со своим робким взглядом котёнка, который не знает, схватят его сейчас за загривок и выкинут вон или погладят между ушками и вкусно накормят. Хёнджин никогда никого не гладил. Огромные карие глаза напротив светились совершенно противоположной надеждой.       Феликс опять разрезал своим присутствием темноту ночи, подсвечивал шрамы, обжигал до шипения и жутко раздражал. Он должен был понять, что Хёнджин — злодей.       — Я могу тебе помочь, — мягко проговорил Феликс, вызывая мерзкие, абсолютно ненавистные мурашки на спине. Низкий тембр плавно вплетался в ночные звуки и, петляя меж ними, лентой прокрадывался к сердцу Хёнджина, угрожая опутать его и замаскировать все рубцы.       — Мне не нужна твоя помощь, — ледяной голос ножницами перерезал ленту, подобравшуюся непозволительно близко. Феликс отправил в путь новую:       — Нужна, — уголки губ приподнялись в едва заметной улыбке. — Ты просто не хочешь её принять.       — Стоит ли спасать того, кто не хочет быть спасённым? — Хёнджин прищурился. Может, Феликс поймёт намёк. Может, он наконец уйдёт. Оставит его в покое. Освободит. Перестанет причинять мучения им обоим.       Феликс старательно не понимал намёков.       — Мне всегда говорили, что нужно помогать тем, кто в этом нуждается, — просто сказал он. — Я вижу, что ты нуждаешься. Не отрицай.       Его голос и взгляд нагло нарушали все границы — сквозь щели проникали в душу, которая не хотела никого принимать. Феликс смотрел с такой верой в глазах, что было почти жаль его разочаровывать. Больше всего на свете Хёнджин мечтал разбить эту веру вдребезги и больше всего на свете боялся услышать звон её осколков.       — Это называется «Синдром спасателя», — хмуро проговорил Хёнджин. — Стремление следовать за ним много раз покалечит тебя. Избавься от него.       — Для этого пришлось бы избавиться от тебя.       ~       Я хочу быть с тобой.       Феликс очень хотел, чтобы Хёнджин понял. Феликс надеялся, что хотя бы его взгляд способен это сказать, раз губы не справляются. Он не отводил от Хёнджина глаз и внимательно изучал все детали: взъерошенные волосы, напряжённый змеиный прищур, раздражённое подёргивание уголка губ, пульсирующую вену на шее… — он видел все эти пугающие знаки, но в сумме они всё равно складывались в того, с кем хочется быть рядом. Кому хочется помочь. Чью тьму хочется осветить и показать, что не так она и страшна.       Хёнджин предпочитал прятаться от света.       — Что ты вообще можешь знать обо мне? — от голоса кровь стыла, такой он был ледяной. И всё же Феликс готов был, подобно Титанику, разбиться об этот айсберг.       — Гораздо больше, чем ты сам, — ответил он.       Феликс знал, каким Хёнджин может быть: мягким и укутывающим, как флисовый плед; согревающим, как чашка какао с маршмеллоу; успокаивающим, как лёгкий ромашковый чай; светлым, как тысяча звёзд. Феликсу было жаль, что сам Хёнджин забыл об этом.       — Из-за этих загадочных знаний ты вечно путаешься под ногами? — губы Хёнджина растянулись в усмешке. — И спасти меня пытаешься?       Раны от слов саднили больнее, чем реальные раны на теле. Плечо после пули успешно регенерировало, а раненная душа восстановиться не могла — по крайней мере, сама.       — Спаси хотя бы себя, — Хёнджин опустил голову. И толкнул его.       Будто замедленная съёмка. Прежде чем упасть из окна, Феликс увидел, как Хёнджин поднял взгляд: отчаянный, нервный, судорожный. Так же замедленно ощущалось и падение среди осколков куда-то вниз. Наверное, телу было больно: таким ударом Хёнджин легко мог сломать ему пару рёбер, а в спине не могли не остаться осколки. Когда он упадёт, будет ещё хуже: они стояли слишком высоко. Но тело регенерирует. Душа — нет.       Феликс закрыл глаза, чтобы хоть немного избавиться от иллюзии замедления. Волосы бешено метались и щекотали лицо, куртка хлопала по бокам, словно крылья, ветер шумел в ушах. Расправить бы крылья и взлететь, чтобы не страдать от мук регенерации впоследствии, но… Перед глазами всё ещё стоял взгляд Хёнджина — за него-то Феликс и цеплялся. За чувство сожаления, которое мелькнуло в глазах совершенно не ядовитого змея.       Чужие руки схватили Феликса раньше, чем он врезался в твёрдую поверхность земли. Руки мягкие, как флисовый плед; согревающие, как чашка какао с маршмеллоу; успокаивающие, как лёгкий ромашковый чай.

***

      Я причиню тебе много боли.       В своём желании оттолкнуть Феликса Хёнджин зашёл слишком далеко. Настолько далеко, что Феликс оказался ближе, чем когда-либо — прямо в его жутком логове для экспериментов. Ослабленный, измучанный, без сознания — лишь в таком состоянии он перестал раздражать. Пока карие глаза были закрыты, их лучи не освещали рубцы на сердце. Пока губы не могли издать ни звука, голос не проникал в душу. Лишь звёзды засверкали ещё ярче на побелевшем полотне щёк.       Впервые в присутствии Феликса Хёнджин был спокоен. Он почти улыбался.       Феликс был жутко изранен, и Хёнджин велел подлатать его. Он мог бы сделать это и сам, но не желал, не смел прикасаться к нему. Мысль о прикосновении к Феликсу вызывала ещё более неприятные мурашки, чем его голос.       Его быстро починили, но в себя он не приходил. Тогда Хёнджин выставил всех за дверь и позволил себе рискнуть — опять остаться с парнем наедине.       Хёнджин почти залюбовался им. Подвешенный в огромной стеклянной колбе, Феликс выглядел как эмбрион в пробирке — слабым, беззащитным и абсолютно неопасным. Хёнджин был готов смотреть на это вечно. Жаль, что нельзя оставить Феликса себе.       Он сделал пару шагов. Протянул руку. Заряд пробежался по кончикам пальцев и, проскочив стекло, перекинулся на Феликса. Сначала дрогнули неестественно длинные ресницы. Затем дёрнулись аккуратные ладони. А ещё через пару секунд распахнулись глаза.       — Привет, Феликс, — впервые Хёнджин чувствовал себя хозяином ситуации и упивался этим состоянием. — Выходи.       Стекло опустилось. Провода, удерживавшие Феликса на весу всё это время, ослабли, и парень тут же выпутался из них. Спрыгнув на пол с лёгкостью котёнка, Феликс выпрямился и предстал перед Хёнджином в полный рост, решительно подняв свои котёночные глаза и гордо вздёрнув острый подбородок.       — И у кого из нас «Синдром спасателя»? — иронично уточнил он.       Низкий тембр впервые на его памяти звучал так раздражённо. Сейчас котёнок точно не надеялся, что его погладят между ушками; скорее, он ожидал нападения и готовился дать отпор.       — Уж точно не у меня, — фыркнул Хёнджин. — Таких, как я, в спасатели не берут.              Феликс закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Открыл глаза. И прозвучал вдруг совсем иначе:       — И всё же ты меня спас. Уже второй раз, — проговорил он. — Спасибо, Джинни.       Последнюю фразу поглотил гул проводов, настолько тихо она прозвучала. Но Хёнджин услышал. А ещё он услышал, как с жутким грохотом рухнула стена его спокойствия, едва мягкий голос аккуратно по ней постучал.       Хёнджин боялся, что Феликс тоже услышал. И тут же ощетинился.       — Не делай из меня героя, — рыкнул он. — Ты бы в любом случае не погиб.       — Ты прекрасно знаешь, что чем хуже раны, тем мучительнее регенерация, — парировал Феликс. — Если бы я тогда упал на землю, я бы до сих пор валялся на кровати в обмороке от болевого шока, пока кости по кусочкам собираются обратно. Если бы сегодня ты не…       Хёнджин не хотел это слышать.       — Кажется, ты забыл, кто вытолкнул тебя из окна? — перебил он, грозно прищурив глаза. — Или из-за кого ты сегодня вышел из дома? Я — злодей в твоей истории, Феликс, а не спасатель. Я причинил и причиню тебе много боли, если ты не прекратишь лезть в мою жизнь.       Всё внутри Хёнджина металось и чертыхалось. Феликс слишком быстро отпустил гнев и снова начал гореть, освещая всё вокруг.       ~       Я хочу быть с тобой.       Эта истина перекрывала все остальные.       Феликс очень хотел бы злиться. Феликс хотел бы накричать, высказать всё, а в какой-то момент даже готов был ударить Хёнджина.       Это быстро прошло. Он не мог злиться на плохое, помня хорошее. А Феликс действительно помнил. Даже одно воспоминание о том, как Хёнджин подхватил его на руки, не дав разбить кости — Феликс помнил чужие глаза, полные сожаления, прямо напротив своих — одного только этого воспоминания хватило бы, чтобы прощать Хёнджина всю жизнь. Но Феликс помнил несравнимо больше. Старания Хёнджина казаться злодеем изначально были обречены на провал.       И даже сейчас Феликс злился не из-за того, что Хёнджин выманил его из дома. Феликс злился, что Хёнджин подставил себя под удар ради него. А ещё был тронут до пожара в грудной клетке.       — Я не прекращу лезть в твою жизнь, — твёрдо сказал он, подняв взгляд. — Я могу соврать, что перестану путаться у тебя под ногами, — память об усмешке Хёнджина, с которой он обвинил его в том, что он путается под ногами, больно кольнула в сердце, но Феликс не собирался отступать. — Могу тебе это пообещать, но это будет враньё, потому что я не перестану.       Феликс видел, что Хёнджин нервничает и от этого — раздражается. По-змеиному прищуренные глаза метали молнии, но зрачки всё ещё были круглыми.       — Зачем тебе это всё? — Хёнджин буквально выплюнул этот вопрос, и он камешками рухнул между ними на холодный пол.       — Потому что я…       …хочу быть с тобой.       Проклятые слова снова застряли в горле. Феликс ненавидел себя за то, что запнулся, и за то, что позорно отвёл взгляд. Он говорил эти слова Хёнджину сотни раз, но с тех пор, как парень возомнил себя злодеем, это становилось всё труднее.       Феликс с ужасом осознал, что боится. Что если он скажет, а чуда не произойдёт? Сможет ли он жить с этим?       Душа не регенерирует. Феликс не был уверен, что переживёт крушение последней надежды на лучшее.              — Ты же считаешь, что у меня «Синдром спасателя», — Феликс печально усмехнулся и всё же осмелился поднять взгляд. — Спиши всё на него. Я буду продолжать лезть в твою жизнь.       Феликс замер, когда Хёнджин сделал шаг ему навстречу. Феликс перестал дышать, когда Хёнджин сделал второй шаг. Феликсу пришлось немного приподнять голову, когда после третьего шага Хёнджин оказался слишком близко к нему.       — Угрожаешь мне, Феликс? — прошипел Хёнджин, наклонившись к нему и пристально глядя в глаза.       У Феликса дома было зеркало. Феликс прекрасно знал, что никогда в жизни у него не получится выглядеть угрожающе. Не с его худощавым телосложением, белокурыми волосами, россыпью веснушек, детскими щёчками и огромными глазами, похожими на шарики тапиоки. Никто на свете не увидел бы в Феликсе угрозу.       Не мог видеть её и Хёнджин. А Феликс слишком хорошо его знал, чтобы понять то, чего сам парень понять был не в состоянии.       — Обещаю, — исправил он, постаравшись вложить в голос как можно больше тепла. И осторожно протянул руку, чтобы прикоснуться к ладони Хёнджина.       Разряд, пробежавший по ладоням, был сродни тому, которым Хёнджин разбудил его.

***

      Я забуду тебя.       Когда-то Хёнджин проводил эксперименты с памятью, но потом прекратил их. Он не помнил, почему — видимо, опыт был слишком неудачным, чтобы его продолжать, но при этом слишком успешным, чтобы суметь забыть о нём.       Именно это ему потребовалось опять: забыть. Забыть напрочь, безвозвратно, навсегда. Забыть про Феликса и про всё, что с ним связано. Стереть из памяти, удалить из жизни. Феликс не самоустранится, он ясно дал это понять. В таком случае самоустраниться сможет Хёнджин.       Иная жизнь уже казалась невозможной. Феликс был везде. Хёнджин слышал его голос в кипящей турке кофе, в хрусте поджаренных тостов, в раскатах грома и в треске электроприборов; Хёнджин видел его в предрассветном небе, в фонарных отблесках на реке, во вспышках звёзд и во взглядах бездомных котов.       Хёнджин и понятия не имел, что в городе столько котов с глазами, похожими на шарики тапиоки и полными надежды на поглаживание между ушками.       Хёнджину казалось, что он сходит с ума: ненавистные воспоминания подталкивали его к пропасти. Он видел звёзды, осыпающиеся со щёк, когда нелепая пуля потерялась в пути и попала в плечо. Он видел упрямый свет во взгляде, пока тело, как в замедленной съёмке, падало из окна. Он видел радость, загоревшуюся звёздами, когда телу не дали упасть. Он чувствовал под своими ладонями хрупкие рёбра и позвоночник, которым не дал раскрошиться. Он видел тельце, невообразимо лёгкое и искалеченное донельзя, которому нужна была помощь. Он чувствовал тёплые маленькие пальцы, которые обожгли его ледяную ладонь и пустили по ней ток.       Он не справлялся.       Хёнджина пугала собственная одержимость, и он знал, что от неё надо избавиться. Холодная кровь и суровая логика — да, пожар в груди и смешанные чувства — нет.       Если он забудет всё, что связано с Феликсом, то избавится от наваждения и страха. Даже если Феликс продолжит нагло врываться в его жизнь, Хёнджина это не будет волновать. Воспоминания больше не будут мешать ему дать парню настоящий отпор. И тогда Феликс сдастся.       Ничто не помешает ему осуществить план. Он хочет забыть Феликса, и он это сделает.       ~       Я хочу быть с тобой.       Феликс должен это сказать. Эти слова жгли его изнутри, терзали сердце, горели на губах и круглые сутки пульсировали в сознании.       Феликс ненавидел себя за свою трусость. Он так цеплялся за последнюю веточку надежды, что боялся её отпустить — никто не давал гарантий, что он не утонет. Хёнджину нужно, чтобы кто-то продолжал в него верить, и если это не будет делать Феликс — Хёнджин окончательно потеряет себя. Феликс не мог позволить себе утонуть и поэтому боялся. А проклятые слова продолжали умирать в горле, не родившись.       Он решил дать себе пару дней передышки. Себе и Хёнджину. То соприкосновение руками горело у него на ладони до сих пор, и он надеялся, что Хёнджин испытывает хоть что-то похожее. А ещё Феликс надеялся, что Хёнджин ощутит его отсутствие как зияющую пустоту, и больше не будет видеть в нём врага, перестанет отталкивать.       Судьба словно смеялась над ним.       Он столкнулся с Хёнджином внезапно: посреди ночи они врезались друг в друга у какого-то круглосуточного магазинчика. Феликс спешил домой, потому что прогулка под холодным полуночным ливнем не входила в его планы, а вот Хёнджин… Он, кажется, погодой наслаждался. И, возможно, был не совсем трезв.        — Преследуешь меня, Феликс? — спросил он, впиваясь в него змеиным взглядом.       Феликс так растерялся, что не сразу нашёлся с ответом. Хёнджин меж тем вальяжно откинул прилипшие к лицу волосы — и этот знакомый жест убедил Феликса, что всё происходит взаправду. Судьба совершенно реально над ним смеётся.       — Нет, — ответил он, как только дар речи вернулся. — Ты пьян?       — Самую малость, — Хёнджин усмехнулся. — Но я достаточно трезв, чтобы осознать, что ты опять врываешься в мою жизнь.       Хёнджин снова провёл рукой по волосам, и Феликс с ужасом увидел, как на его лбу появились красные разводы. Он кинул взгляд на ладонь парня — кровь. Его собственная кровь вдруг перестала циркулировать, и Феликс похолодел.       — Что с тобой случилось? — спросил он, стараясь изо всех сил не поддаваться нахлынувшему ужасу. Раз парень стоит на ногах и ухмыляется, значит, всё не так плохо. — Откуда кровь?       — Кровь? — озадаченно переспросил Хёнджин. Он опустил взгляд на собственную руку. — О, так мне не показалось. Рана всё-таки открылась.       Чёрт. Феликс до боли прикусил губу. Он дал себе слово не трогать Хёнджина в ближайшие дни — и в прямом, и в переносном смысле. Знал, что это выведет его из себя. А ещё Феликс знал, что Хёнджин пьёт только тогда, когда тонет. А ещё знал, что у него по руке прямо сейчас течёт кровь.       Он не мог сдержать себя: подорвался с места и, схватив Хёнджина за руку, закатал рукав. Парень попытался вырвать руку и зашипел, как ошпаренный, но Феликс не собирался отступать. Не тогда, когда Хёнджин ранен и физически, и морально.       Через предплечье тянулся порез.       — Кровь теряю я, а бледнеешь ты, — ухмыльнулся Хёнджин. — Не нервничай. Не умру, ты же знаешь. За пару дней заживёт.       Это Феликс тоже знал, но и смотреть, как по руке Хёнджина струится кровь, перемешиваясь с дождевыми каплями, не хотел.       — Можно я… — Феликс глубоко вдохнул, — ускорю регенерацию?       — А ты можешь? — Хёнджин недоверчиво приподнял бровь.       — Да. Если рана небольшая и если она не моя.       — Валяй.       Феликс тактично не обратил внимания на то, как вздрогнул Хёнджин, когда он мягко провёл пальцами по его ране. В течение нескольких секунд кровь остановилась, а рана затянулась. О том, что она была, напоминал лишь шрам и последние, ещё не смытые дождём кровавые разводы.       — Кто тебя так? — спросил Феликс, подняв глаза.       — Никто. Я сам, — вся пьяная вальяжность Хёнджина вдруг испарилась, и он неловко отвёл взгляд. — Ставил эксперимент и поранился. Ничего серьёзного.       Феликс настороженно замер. Он был знаком с экспериментами Хёнджина и знал, к каким последствиям они могут привести. Возможно, ране было бы лучше быть нанесённой кем-то.       — Что за эксперимент? — спросил он.       — Да так, маленькая глупость, — Хёнджин хмыкнул, продолжая разглядывать неоновую вывеску. — Тебя забыть пытаюсь.

***

      Я твой враг.       Хёнджин мало что помнил с той ночи, когда выпил, но эти слова звенели в сознании. Он не знал, в какой именно момент и по какой причине сказал это Феликсу, но слышал свой собственный резкий голос, чувствовал заплетающийся от алкоголя язык и видел напротив чужие глаза, похожие на шарики тапиоки.       Та ночь сохранилась в сознании лишь тремя яркими вспышками.       Первая вспышка — неудачный эксперимент, в ходе которого он ранил сам себя. Ещё трезвый, он корчился от боли в предплечье и пытался остановить кровь, пока она не залила всё вокруг. Хёнджин злился на себя, на неудачу, на свою никчёмность и беспомощность: он должен забыть Феликса. Именно тогда в голову и пришла мысль об алкоголе: раз не получается забыть навсегда, он может сделать это хотя бы на вечер. Как только кровь остановилась, он пошёл осуществлять свой план. И утонул в темноте.       Вторая вспышка — регенерация. Не привычная — медленная и болезненная — а совсем иная. Быстрая, покалывающая, щекочущая, пробежавшаяся по руке чьим-то обжигающим прикосновением. Каждый раз, когда воспоминание вспыхивало в сознании, Хёнджин вздрагивал: чужие тёплые пальцы, так резко контрастировавшие с ледяными дождевыми потоками, ощущались слишком реально. Прикосновение выдернуло его из алкогольной темноты на поверхность и осело в памяти. Если бы Хёнджин знал, что такое нежность, он бы описал вторую вспышку именно этим словом.       Третья вспышка — слова. Свои и чужие, перемешанные в нелепый диалог. Хёнджин до сих пор не был уверен, случилась ли беседа на самом деле или всё это был бред воспалённого алкоголем мозга, но всё ощущалось так же реально, как шрам на предплечье.       — Я твой враг, — резко и холодно.       — Это не так, — мягко и тепло.       В глазах Феликса горела всё та же вера. Он действительно не считал Хёнджина врагом.       — Ты всегда пытаешься меня оттолкнуть, — Феликс продолжил. Голос укутывал и согревал даже посреди ночного ливня. — Твердишь, что ты злодей, что ты опасен, что будешь причинять мне боль. Но ни один злодей не кинется вниз за жертвой, которую сам же столкнул. Ни один злодей не вступится за жертву перед хищниками. Враг никогда не будет лечить врага. Ты пытаешься меня напугать, — Феликс улыбнулся, — но сам же портишь весь эффект.       Алкоголь притупил часть ощущений: шумы ночного города умолкли, холодные капли не чувствовались, характерные запахи круглосуточного магазинчика стёрлись. Но обострилась другая часть: Хёнджин слишком ярко чувствовал мягкие поглаживания на предплечье, где появился новый шрам, и остро ощущал низкий голос, лентой обматывающийся вокруг сердца.       — «Синдром спасателя» — не только моё проклятье, но и твоё тоже, — продолжал говорить Феликс. — Ты ведь поэтому шипишь на меня и пытаешься отпугнуть, верно? Чтобы спасти от самого себя? Угрожаешь, но боишься, что угрозы станут реальностью?       Вряд ли Феликс ждал какого-то ответа от помутнённого сознания, но Хёнджин не мог оставить все эти обвинения просто оседать паром в воздухе. Проблема была в том, что найти себе оправдание у него тоже не получалось. Мысли лихорадочно носились по голове, но в конечном итоге его хватило лишь на простое:       — Зачем ты мне всё это говоришь?       Улыбка Феликса стала ещё шире, но в котёночных глазах мелькнуло что-то, похожее на тоску. Котёнок знал, что его не собираются гладить между ушками. И всё же котятам свойственно ластиться даже к тем, кто этого не заслуживает.       — Потому что сейчас ты не сможешь мне возразить, а завтра всё равно ничего не вспомнишь, — Феликс поднял свободную руку и почти невесомо погладил Хёнджина за ухом. — И, честно говоря, я нагло этим воспользовался.       Феликс не сильно ошибся: эти три фрагмента Хёнджин помнил слишком хорошо, но всё остальное потонуло в тумане. Он был бы рад, если бы алкоголь услужливо выкинул из головы даже эти злосчастные обрывки. Но Хёнджину всё ещё не везло. Ни эксперименты, ни алкоголь не могли стереть Феликса из его памяти. Как и страшное осознание того, что Феликс был прав. Всегда и во всём Феликс был чертовски прав.       ~       — Я хочу быть с тобой.       Феликс всё ещё не верил, что смог произнести эти слова, и понимал, почему: они не произвели никакого эффекта. Будто он ничего и не говорил. А всё потому, что Хёнджин был пьян.       Феликс знал, как алкоголь действует на Хёнджина. Ему не нужно много пить, чтобы затуманить сознание и проснуться наутро с треском в голове и пустотой там, где должны лежать воспоминания. Феликс знал, что Хёнджин ничего не вспомнит — и потому осмелел.       Поначалу ночная встреча казалась издёвкой судьбы, но в моменте Феликс был почти рад, что всё так сложилось. Это было до невозможности приятно — на несколько минут отпустить себя, расслабиться, позволить себе то, чего не позволял уже, кажется, целую вечность. Как будто паришь в свободном полёте.       Он несколько минут держал Хёнджина за руку. Он несколько минут поглаживал его свежий шрам. Он прикоснулся к чувствительной коже за ухом. Он сказал.       Хёнджин не оттолкнул. Не вспылил. Не шипел и не щурил глаза.       Хёнджин не осознавал происходящее.       Муки совести поедали Феликса изнутри. Он всё ещё трус. Он всё ещё цепляется за последнюю соломинку. Он всё ещё боится высказать Хёнджину всё, что так его мучает. Он всё ещё боится рискнуть и, возможно, окончательно потерять его.       Тебя забыть пытаюсь — ещё один нож, который резал его душу непрестанно. Хёнджин хочет выкинуть его из своей жизни. Хочет этого так сильно, что ставит опасные эксперименты и пьёт алкоголь. Хёнджину плохо от его присутствия в жизни.       Хёнджин всегда добивается того, чего хочет. Рано или поздно он действительно его забудет. И Феликс должен успеть всё исправить. Хотя бы попытаться. Он никогда себе не простит, если из-за своей трусости потеряет Хёнджина окончательно. Если уже не потерял.       Мысль пронзила молнией. Что, если один из экспериментов Хёнджина уже прошёл успешно?       Ещё никогда в жизни Феликс не перемещался так быстро.       Пробравшись в уже знакомое ему логово для экспериментов, Феликс молился лишь о том, чтобы не было слишком поздно. Несчастные слова обжигали губы, готовые сорваться в любой миг. Сердце билось под рёбрами маленькой напуганной птичкой, рвущейся на свободу. Глаза жадно хватали каждую деталь, выискивая что-то, за что может зацепиться надежда.       Восемь смертельно долгих минут Феликс искал Хёнджина. Восемь минут билась птичка в груди, калечась о прутья клетки. Восемь минут лёгкие не работали.       На девятой минуте он нашёл его — и птичка замерла.

***

      Мне так жаль.       Воспоминания обрушились на Хёнджина подобно лавине — у него не было и шанса увернуться.       Очередной эксперимент, пошедший не по плану. Очередная рана, после которой останется шрам. Очередная боль, огнём горящая в крови по всему телу.       Память вспыхивала каждую секунду с грохотом, подобным фейерверку. Калейдоскоп из картинок вертелся перед глазами, мешая усвоить информацию постепенно. Воспоминания врывались в сознание, кололи, резали, разрывали на куски, крошили и топтали. Безжалостно и властно.       Утренний Феликс, растрёпанный и помятый, готовит ненавистный кофе, потому что его любит Хёнджин. Обеспокоенный Феликс что-то бормочет и мягко ведёт рукой по очередной ране, чтобы она затянулась скорее. Феликс с широкой улыбкой падает рядом на диван и требует показать ему видео, вызвавшее у Хёнджина такой приступ смеха. Раскрасневшийся от жара духовки Феликс приносит в его лабораторию брауни. Феликс завороженно слушает о его поисках. Феликс треплет его по голове, взлохмачивая длинные волосы. Феликс обнимает его всеми конечностями и мурчит, как котёнок, которого погладили между ушками.       Нежные прикосновения аккуратных пальцев. Самые тёплые в мире объятия. Влюблённый взгляд карих глаз. Поцелуй мягких губ.       Глаза Феликса, напоминающие шарики тапиоки. Низкий голос Феликса, напоминающий раскат грома. Веснушки на щеках Феликса, напоминающие Млечный Путь. Полные губы Феликса, напоминающие клубнику.       Феликс. Феликс. Феликс. Феликс. Феликс.       Хёнджин умирает от чувства вины, опустошающего изнутри. Хёнджин тонет в чёрных волнах самоненависти. Хёнджин не верит, что допустил всё это. Хёнджин проклинает себя за то, что забыл.       Хёнджин не слышит, что за стеклом кто-то зовёт его. Он плачет, сжимается и мечтает исчезнуть, чтобы никогда больше не испытывать такой муки и не подвергать ей Феликса.       ~       Я хочу быть с тобой.              Осколки истерзанной души Феликса рвались к Хёнджину. Осколки разбитого стекла со звоном разлетелись в стороны.       Хёнджин сидел на полу, хватаясь за собственные волосы. Он плакал навзрыд. Выл, как подстреленный зверь, из последних сил пытающийся доползти до своей норы. Феликс готов был стать этой норой.       Он упал рядом и, обхватив Хёнджина руками, крепко-крепко прижал к себе.              — Тише, Хёнджин, — шептал он сбивчиво ему в макушку. — Тише. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Я здесь. Я не оставлю тебя. Я буду рядом. Всё будет хорошо. Тише. Ты справишься. Мы справимся.       Феликс осторожно покачивался из стороны в сторону. С каждым всхлипом Хёнджина он прижимал его к себе ещё сильнее. Он хотел раствориться в нём и успокоить, остудить кипящую от боли кровь и замедлить её бег. Утешить. Освободить.       — Всё будет хорошо, Джинни, — мягко бормотал Феликс, поглаживая его по плечам. — Что бы ни случилось.       Хёнджин не успокаивался. Он трясся всем телом, метался в объятиях Феликса и, кажется, совсем не осознавал его присутствия рядом.       — Джинни, — осторожно позвал Феликс. Никакой реакции. — Джинни, попробуй разжать пальцы, — он немного отстранился и попробовал высвободить пряди Хёнджина из его же рук. Он понимал одно: Хёнджину невыносимо больно морально, и эта боль требует физического воплощения. Но Феликс не мог смотреть ни на то, ни на другое.       — Пожалуйста, Джинни, — умолял он. — Я прошу тебя.       Пальцы Хёнджина наконец поддались, и Феликс, обхватив запястья своими крохотными ладонями, опустил его руки и смог посмотреть парню в лицо.       — Джинни, — позвал Феликс. — Пожалуйста, посмотри на меня.       Хёнджин не открывал глаз и, кажется, по-прежнему ничего не осознавал. Он никак не реагировал на слова и прикосновения.

***

      Я хочу быть с тобой.       Хёнджин потерял связь с реальностью. Воспоминания о Феликсе били его по сознанию ежесекундно, и он совсем перестал понимать, где только его мысли, а где реальный мир. Голос Феликса звучал так близко, его руки ощущались так живо, его запах витал так знакомо, что казалось, будто он действительно где-то поблизости.       А Феликс не знал, как вырвать его из кошмара. Птичка в грудной клетке отчаянно билась и рвалась на помощь, но что он мог сделать? Как схватить Хёнджина и вытащить из пучины, если он даже не знает, откуда эта пучина взялась?       — Джинни, — позвал Феликс умоляюще. — Пожалуйста, Джинни, вернись ко мне. Помоги вытащить тебя.       Он аккуратно положил ладони ему на щёки и вытер горячие, раскалённые слёзы. На их место тут же пришли новые — Феликс стёр и их. Он готов был вытереть все, сколько бы их ни было, но не мог смотреть на то, как Хёнджин корчится от внутренней боли.       Глупая, бестолковая идея — Феликс понимал. И всё же так хотелось верить в чудо. В волшебный финал из сказки.       Он наклонился и почти невесомо прикоснулся губами к разгорячённому лбу.       Хёнджин замер. Среди бешеного вихря воспоминаний, среди кипящих эмоций и хаоса собственных чувств чужое прикосновение ощущалось как крыло пролетевшей мимо бабочки — лёгкое, неспешное, прохладное. Инородное. Неуместное. Но такое манящее. Хёнджин схватился за это ощущение лёгкости и прохлады — и открыл глаза.       — Джинни, — облегчённо выдохнул Феликс и, обхватив его шею руками, крепко прижался.       Хёнджин всё ещё не был уверен, где воспоминания, а где реальность. Он боялся закрывать глаза снова. Боялся, что вихрь опять ускорится и вспышки воспоминаний снова начнут бить его по сознанию.              Но эти объятия Феликса ощущались гораздо ярче. Они не убегали, как предыдущие воспоминания, а только крепли с каждой секундой. Чужое дыхание щекотало шею, чужое сердце бешено билось рядом с его собственным.       — Ликси, — неверяще пробормотал Хёнджин и обхватил худенькое тело в ответ с такой силой, будто боялся, что оно растворится. — Прости меня, — он уткнулся носом Феликсу в плечо, до дрожи боясь момента, когда придётся снова посмотреть ему в глаза. — Феликс, прости. Я безумно виноват. Я всё вспомнил. Мне так… — он запнулся, понимая, что вот-вот снова начнёт сотрясаться от рыданий. — Я не…       — Тише, — Феликс ласково погладил его по спине. — Ты ни в чём не виноват. Теперь всё хорошо.       Хёнджин хотел спорить, но не мог: рыдания мешали ему заговорить снова. Это было так несправедливо: Феликс — пострадавший во всей истории, как её ни поверни — прямо сейчас утешает его — во всём этом виноватого. Это Хёнджин ставил эксперименты. Это Хёнджин искалечил себе память и заставил Феликса мучиться. Это Хёнджин грубил, ругался, отталкивал и угрожал.       А Феликс всё это время лишь светил. Феликс верил, надеялся и безоговорочно любил. Феликс не заслужил всё это.              — Я знал, что ты вспомнишь, — мягкий поцелуй в висок. — Я ни минуты не сомневался, что ты вернёшься, — Феликс немного отстранился и ласково посмотрел на Хёнджина. От нежного взгляда карих глаз хотелось расплавиться, а от нежных прикосновений хотелось выть.       — Феликс, я не…       — Джинни, — мягко перебил Феликс. — Я не позволю тебе снова уйти. Я хочу быть с тобой.       Феликс не мог поверить своему счастью. Он аккуратно гладил Хёнджина по щекам, по плечам, по спине, по шее. Он так долго сдерживал себя, что теперь тактильный голод требовал немедленного и всепоглощающего подкрепления. Феликс больше не намеревался отпускать Хёнджина. Никогда.       — Ты пытался меня защищать, даже когда думал, что я враг, — с улыбкой напомнил Феликс. — Тебе не в чем себя винить. И, пожалуйста, даже не думай защищать меня от себя теперь. Я тебя не отпущу. Никогда.       Феликс наклонился и наконец-то накрыл губы Хёнджина своими. Он оставил на его губах лёгкий, мимолётный поцелуй — а птичка в клетке наконец-то успокоилась. Теперь у них есть время. Теперь ему не нужно спешить.       — Я хочу быть с тобой, Ликси, — прошептал Хёнджин ему в губы.       — Я хочу быть с тобой, Джинни.