Там, где встречаются слива и сакура

ХВОЯ — Там, за горизонтом

Там, за гори-горизонтом

Что-то ждёт меня!

Что там? Ой, да я не ведаю.

Может быть, судьба?

╔⏤⏤⏤╝❀╚⏤⏤⏤╗

Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна… Эта история о древних богах произошла очень давно. Настолько давно, что уже и детям пересказывать её неинтересно. С тех незапамятных времён история обросла такими подробностями, что того, что произошло на самом деле, за ними, как за густой листвой в лесу, не разглядеть, а что уж с ней делали потом — и поминать страшно. Каких только чудищ не появлялось, пока её рассказывали, каких только героев и развязок! Об одном не забывали только: о том, почему издревле древние боги хитрости Лисы не дружат с богами изобилия Вóронами. Боги — они на то и боги, чтобы представать в различных обличьях каждому встречному: кому-то они видятся настоящими дикими зверьми, кому-то — полулюдьми-полузверьми, кому-то — самыми обыкновенными людьми в чудных одеждах, а кому-то они и вовсе не являются, не считая нужным. Ясно одно: Лисы всегда остаются Лисами — хитрыми, прозорливыми и такими льстецами, что поведёшься даже тогда, когда, казалось бы, держишь ухо востро; а Птицам, даже мудрым Воронам, никогда не стоит спускаться на зов Лис под дерево и уж тем более не стоит разевать клюва, если те просят их спеть.

***

— Что, Мо́ри-сан, отдыхаете? Юный, но не по годам умный Енот показался из кустов. Выглядел он, как молодой юноша: невысокий, темноволосый, с зелёными и практически всегда хитро прищуренными глазами, будто и вовсе они были закрыты; волосы его, немного отросшие и взъерошенные, росли до узких плеч и плавно начинали топорщиться вверх, словно он прошёлся по горячим источникам и подставил голову взрывающимся горячим потокам из земли — вот волосы и взвились; разодет он был в тёмно-зелёное, почти коричневое кимоно с длинными рукавами, в которых прятал свои маленькие руки, и от самого обыкновенного человека отличали его круглые мягкие уши, выбивающиеся сверху головы, да пушистый, почти круглый полосатый хвост позади из разреза одежды. Голос его звучал звонко и совсем не подозрительно, как и всегда. Бог ума-разума, часто предстающий смертным в образе обыкновенного енота, вдали от людей носил полузвериный облик. Смотрел Енот на Мудрого Ворона. Большая чёрная птица с лоснящимися перьями, длинными в крыльях и хвосте, опущенными до самой высокой травы, стояла на одной ноге, как цапля, на краю обрыва, закрыв глаза и подставив голову с острым клювом по направлению ветра. Далеко внизу шумела вода, срывающаяся отсюда с большой скоростью и разбивающаяся о камни белой пеной, а рядом росло дерево персика, совсем едва шелестя розовой листвой и созревающими плодами. Все птицы предпочитали жить высоко, ближе к горам, и в этом лесу Вороны, особенный Мудрый и его Молодой сын, жили на самом высоком холме, ведущем к обрыву. Большой и Мудрый Ворон, размером ближе, верно, к лошади, даже не раскрыл глаз, когда к нему обратился юный Енот, лишь раскрыл клюв, и совершенно обыкновенная человеческая речь полилась из его горла, где встали дыбом маленькие перья на шее: — Слушаю ветер. Скоро с большой воды придёт тепло. — А, понятненько. Енот вышел из кустов и отряхнулся. На большой высоте ему не было привычно, но ничем он этого не показывал, лишь без опаски прошёл вперёд и сел рядом с вороновым крылом, протянув ноги по траве и упёршись руками позади своей спины. Ветер действительно дул, колыхал волосы и ерошил шерсть на хвосте и ушах, однако с обрыва открывался чудесный вид: там, под дымкой облаков и густым розовым покрывалом цветущей сливы, скрывалась человеческая деревня, и острые красные крыши казались с этой высоты поляной алой брусники. Енот, если бы захотел, мог полностью скрыться под крылом Большого Мудрого Ворона, но сейчас был сезон Цветущих листьев, а значит, нужно наслаждаться нагревающимся воздухом и дыханием проснувшегося от холода леса, а не прятаться по норам. — Зачем ты пришёл, Ра́мпо-кун? — Мудрый Ворон, хмуря кустистые брови из маленьких перьев, вновь раскрыл клюв. Глаза он недовольно жмурил, но не раскрывал. — Просто так, — Енот, названный по имени, зевнул, прикрывая рот ладонью. — Хотел тебе рассказать, что твой дом грабят, пока ты тут стоишь и клювом по воздуху водишь. Мудрый Ворон широко раскрыл клюв и встрепенулся крыльями, гаркнув так громко, что Рампо пришлось зажать ладонями уши, а листва там, на цветущих сливах далеко внизу, всколыхнулась и пошла рябью, подобно водному простору, и на долю мгновения мир погрузился в тишину. Этого возгласа удивления, смешанного с ужасом, было достаточно, чтобы вор услышал его и дал дёру с награбленным добром. Взмахнув огромными крыльями и едва не снеся длинными маховыми перьями Енота с обрыва, Ворон-птица оторвался от земли и взвился в воздух, а в небе, на мгновение оборачиваясь в свои крылья, обратился уже человеком: это был взрослый мужчина, такой черноволосый, что ночное небо могло бы ему проиграть, и эти волосы были собраны в короткий хвост на затылке тёмной лентой; кареглазый и с осунувшимся, бледным лицом, с морщинами в углах глаз, с прямым носом — было ясно сразу, что это полузвериное обличие принадлежит не кому иному, как богу Ворону. Его величественное кимоно было чёрным с красными шёлковыми вставками, с белыми меховыми шарами на груди, а ноги были вдеты в особые приспособления божественных существ-птиц — обувь, напоминавшая птичьи ноги с тремя пальцами вперёд и одним назад с острыми когтями, чтобы было удобнее сидеть на деревьях и хватать свысока добычу. За спиной у Бога истекали чёрные крылья, настолько чёрные, что, когда он пролетал над лесом, казалось, что наступала беззвёздная ночь; длинные его маховые перья продолжали чертить ясное дневное небо, стоило ему взмыть в воздух и устремиться к деревьям. Огромной птице ветви будут мешаться, а человеку с его удобным строением тела — нет. Мори-доно, он же Огай Мори, Мудрый Ворон и Мастер особой росписи, самый старший в этом лесу, улетел к своему Гнезду. Он был весьма уважаем среди всех здешних обитателей, но подлому Вору всё было нипочём. Енот Рампо, усмехнувшись, неспешно встал, шурша травой, размялся и устремился по направлению к ограбленному жилищу. Ворон гаркал так, что, если бы Лис, орудовавший в его хижине, услышал, он бы давно дал дёру. Обвинять птиц в отсутствии чувств нельзя. Нельзя, однако, сказать, что Рампо не сделал этого с намерением. В конце концов, подлый вор должен знать, что его заметили! А раз уж маленький Енот не может ничего противопоставить высокому и опасному Лису, то пусть хотя бы Лис знает, что его деяние не осталось незамеченным. Молодой Ворон встрепенулся сразу, как только до него донёсся самый первый зов своего отца. Отправленный учиться слушать ветер в другой конец леса по настоянию единственного родителя и наставника, он подскочил на ноги, не обращённый в свою истинную форму, и взмахнул чёрными крыльями сразу же, отрываясь от земли, стоило ему по зову понять, что случилась беда. Его ярко-рыжие волосы до самых плеч, убранные в длинный хвост, сверкнули на солнце, когда он взмыл в небо, а начищенные до серебряного блеска когти на ногах засияли ярче янтаря, вытянутые назад, чтобы не мешать полёту. Совсем ещё юный, как и все Юные Боги в этом лесу и в этом мире, Накаха́ра Чу́я чувствовал, как сердце его оглушительно бьётся от того, что он не знает, что его ждёт, хотя прекрасно понимал, что вернуться в родной дом необходимо срочно. Пронеслось солнце, ушёл в небытие всякий ветер, улавливаемый острыми чёрными перьями, обеспокоенно сияли синие глаза, напоминавшие озеро посреди леса, а самое главное — руки, вытянутые вдоль тела, чтобы не мешать полёту, сжимались в кулаки от нетерпения и ожидания. Ему со всей силы хотелось врезать грабителю! Накахара Чуя, Молодой Ворон и сын Мудрого Ворона, терпеть не мог ожидать что-то. Он нёсся, опережая ветер, к родовому гнезду. Прижав крылья к телу, он, словно охотящийся сокол, камнем обрушился перед крыльцом собственного — его и отца — дома, впившись когтями в землю, и устремил острый птичий взгляд на двери хижины. Вор вышел из жилища, приоткрыв скрипучую дверь, и заозирался по сторонам, принюхиваясь к воздуху. Ухо его дёрнулось, и карие глаза вора, державшего мешок с награбленным добром за плечом, встретились со взглядом Молодого Ворона. Тот нахмурил рыжие брови, оскалившись, словно бы имел клыки вместо острого клюва. Руки сжались в кулаки, хрустнув суставами, а когти одной из ног очертили полукруг вокруг него, стоило Ворону приготовиться к стремительной атаке. Вор же, ухмыльнувшись, выпрямился во весь рост, качнув хвостом. Что-то изменилось в лисьем взгляде: зрачки из острых щёлочек округлились, и появился довольный прищур. — Зачем пришёл? — голос Чуи низким вороньим вскриком прокатился по лесу. — Тебя повидать, птичка, — елейным голосом пропел Лис. — Ты ведь ко мне не ходишь. Молодой Ворон скрипнул зубами и сжал пальцы ноги-лапы, выдёргивая когтями куски травы вместе с землёй. — Ты зря сюда явился, — только и прошипел Чуя, сложив чёрные, блестящие, как звёздное небо ночью, крылья за спиной. — Живого места не оставлю. Он весь выглядел, словно кусочек ночи в тёплом и дневном лесу, благодаря своей чёрной одежде, и лишь яркие волосы, светлые глаза и яркие веснушки на лице отличали его от собственного отца. Лис же, подлый и хитрый, махнул пушистым хвостом и прищурился, гадко усмехнувшись и показывая острые клыки над нижней губой. — Ох, я так боюсь, — Лис упёрся свободной рукой себе в пояс. — Что же ты не нападаешь? Я так давно не видел тебя так близко. Этот Лис был богом хитрости и покровителем ловких рук во всём роде человеческом. Как использовать ловкие и умелые руки — то было исключительно на совести смертных, но Бог-Лис использовал своё покровительство явно во вред, и во вред, прежде всего, всех вокруг, но не самого себя. Волосы его цвета древесной коры вились на концах, пусть и не отросшие, но пушистые и густые, а белые уши, словно покрытые снегом, стояли торчком над головой — так Лис показывал, что не насторожен и даже ни капли не боится своего противника. Синие его одежды ярко выделялись во всём лесу, как и белый его хвост, пушистый и мягкий, больше схожий с воротником какой-нибудь зимней шубы, если его оторвать, нежели с украшением обыкновенного зверя. Ноги, обутые в традиционные гэта, тем не менее ступали так бесшумно, что этому могла позавидовать любая кошка. Лис махнул белым хвостом, укрыв им свои ноги, и перебрал пальцами с длинными и острыми когтями по своему боку, глядя Ворону прямо в глаза. — Положи мешок на место — и уйдёшь целым. Может быть. Частично, — голос у Чуи был низким, а взгляд, полный синего железа, говорил о совершенно чистых намерениях выбить из вора всё его раскаяние. — Когда догоню, хвост обещаю отрывать быстро и менее болезненно, чем мог бы. — Что-что? Плохо слышу, — Лис сладко щурился, подняв свободную руку и приложив ладонь к уху. — Ты подлети повыше, — и поманил пальцем, — сядь мне на носок, может, и разберу, что ты там говоришь с земли. Глаза Ворона сверкнули. Он готов снести всякую попытку вывести из себя, как отец и учил, ведь собака лает — не значит, что собака опасна, а молчаливый пёс может и укусить без единой подачи голоса, но, видимо, был ещё слишком молод, чтобы не вспыхивать от каждого камня в свой огород. Дело было в том, что Молодой Ворон не выдался ростом; лишь, пожалуй, Енот Рампо был ниже него, а отец, красавица Цапля, Белый Тигр и чёрный Змей были выше на целую голову; этот гадкий Лис и вовсе на две — именно ему, почему-то, повезло быть самым высоким из здешних богов. Все вокруг знали, как Ворон не любил опускаться на землю и всегда предпочитал быть выше всех — на краю крыш, на деревьях, крепко сжимая пальцы с когтями вкруг ветвей, а то и вовсе зависнув в воздухе, размахивая большими чёрными крыльями. Поляна у родной хижины была пустой, чтобы крылатым жителям было удобнее взлетать в небо прямо у крыльца. Сейчас же эта пустота сыграла злую шутку. И Ворон вспыхнул. Не по-настоящему, конечно, но казалось, что рыжие его волосы действительно воспламенились, когда он с криком бросился на дразнящегося Лиса. Крылья взметнулись вверх, и в мгновение ока Чуя впечатал свой кулак в дверь их с отцом хижины, ведь Лис успел пригнуться и скользнуть вниз по крыльцу, приспустив в лес. Ворон зло гаркнул, встряхнул кулаками и помчался следом, не касаясь ногами травы, когда над хижиной показалась большая отцовская тень. Чуя остановился у деревьев, высматривая, в какую сторону побежал хвостатый грабитель, и оглянулся. — Держи вор-р-ра! — зарычал (хотя, скорее, раскатисто гаркнул) Чуя, указывая рукой в чёрной перчатке в чащу. — Это Дадза́й! Чёртов Оса́му Дадзай! Отец, не сделав над хижиной и круга, понял сына сразу и полетел над деревьями дальше, тщательно следя блестящими глазами сверху. Чуя же, понимая, что выхода нет, сложил крылья и бросился в гущу деревьев и кустов. Далеко впереди изредка мелькал снежно-белый хвост. Он словно дразнил, ведь среди деревьев Лису было явно сподручнее, нежели существу чистого неба. Чуя злился, перескакивал через коряги и пригибался от густой листвы, но от Лиса не отставал, гаркая проклятия. — Зубы будешь собир-р-рать по всей округе! — крикнул он в очередной раз, когда Лис поманил белым хвостом справа, а через несколько шагов — слева. — Только попадись мне! В ответ Ворону был лишь смех. Бог-лиса уводил в чащу и бродил по тропам, наводя морок и вынуждая всякого путника заблудиться лишь ради своей собственной забавы. Когда Чуе показалось наконец, что сверху белого хвоста мелькнула и мешковина, он решил прекратить бесцельное преследование и помчаться напролом, чего Лис, путающий следы, ожидать не мог. Это Мудрый Ворон, отец Чуи, следовал по небу и никогда не пошёл бы в деревья, и та же красавица Цапля, а Чуя ещё молод и властен вытворять несвойственные для величавых птиц вещи. В конце концов, что он, жалкий смертный, который будет слоняться по лесу допоздна и кричать о помощи? Бог может делать всё, что ему вздумается! Ворон расправил крылья, как только мог, и, подпрыгнув, бросился вперёд, сшибая листья, тонкие ветки и прикрывая рукой лишь глаза, подставив зубастому лесу рукав. Лис не дурак: услышав треск позади, привычным движением пригнулся вновь, но и Чуя дважды на одни грабли не наступал. Пока Лис в своей стихии, Чуя беспомощен. Значит, следовало вытолкнуть его на открытое пространство, где оба были бы равны. — Попался, лисья шкура! Ветви больно били по плечам и предплечьям крыльев, пусть и покрытых перьями, но поросшими жёсткими мозолями. Отец, например, мог опираться на эти крылья, как на ещё одну пару передних конечностей, и зависать ногами в воздухе, стоять на одних крыльях и держать в руках чашку с чаем; Чуя же только учился, и стоять на крыльях ещё толком не умел, а если и умел, то превозмогая напряжение и неприятную тянущую боль. Руки Чуи впились в лисьи плечи. Оба столкнулись, и Лиса кубарем выбросило из гряды деревьев прямиком к лесному озеру. Чую выбросило тоже, и он рухнул крыльями плашмя в воду, обмочив всю спину и ноги. Лис стоял по колено в воде, выпрямившись и свалив мешок с плеча, и с ушей его капала крупными каплями вода. Пух внутри ушей промок. Лис несильно осклабился, не глядя, как мешок набирает воды, ссутулился, опустил руки и смотрел на Ворона, вскинувшего ноги и подскочившего в стойку. Потяжелевшие его крылья плавали маховыми перьями по воде, а взгляд из-под хмурых бровей влажно блестел. — Сволочь ты, — прошипел Чуя, натягивая вымокший рукав выше локтя, — Осаму Дадзай. Брось мешок. Лис, названный по имени, ничего не ответил. Он фыркнул, наморщив нос, но лишь сжал руку на мешке крепче. Тогда Чуя, резко склонив голову к плечу и хрустнув шеей, сжал руку в кулак и сделал выпад вперёд, однако Лис несмело и тяжело отскочил в сторону — мешала мокрая одежда. Ворону то и было нужно: отец многому учил, в том числе и обманчивым ударам. Нога его, согнутая в колене и невидимая из-под воды, была уже наготове, и острыми когтями Накахара резко вцепился в мешок, потянув мешковину на себя — и порвав его. Из мешка тотчас посыпалось награбленное добро, утопая в воде. Чуя усмехнулся, вскинув голову и смахнув рыжий хвост волос с плеча. Лис же, смотря, как из мешка уплывает награбленное, оскалился. — Чёрт тебя подери, — Лис отвёл уши назад. — Я же говорил, что не уйдёшь, — Ворон усмехнулся и утёр рукой мокрое лицо. — Что ж, придётся по-плохому, — Осаму прищурился. — Насколько мне известно, водоплавающий летать не может. А поймать нелетающую птицу на обед — легче всего. — Ха?! Чуя удивлённо встряхнул крыльями, хлопнув ими по воде и плеснув брызгами во все стороны. Лис ждать не стал. Отшвырнув мешок к берегу в кувшинки, он отвёл белые уши назад и, согнувшись, в прыжке вытянулся струной, бросаясь прямо на Ворона. Ворон с отяжелевшими крыльями попробовал отпрыгнуть назад, но быстро взлететь не смог, и Лис приземлился очень уж близко, отряхнувшись от воды и сделав ещё один выпад. Клыки Лиса впились в подол чёрного кимоно Ворона, и Чуя от неожиданности вскрикнул и завалился на спину прямо в воду, ногами отбрасывая Лиса прочь. Лис перекувыркнулся через голову и приземлился в озеро туда, где ещё глубже, но барахтаться не стал и быстро оказался на ногах. Когти его сверкали, как и зубы, а глаза не сходили с Ворона. Чуя, понимая, что находится в слабом положении, медленно отступил к берегу — туда, в чьей стороне лежал мешок. — Теперь ты никуда не уйдёшь, птичка, — прошипел Лис, видя, что Ворон полностью мокр и взлететь точно не сможет. — Вот ты и попался, Накахар-р-ра Чуя. Чуя наблюдал, как Осаму Дадзай выпрямляется и тенью наступает на него. Он видел, как Лис уже готов прыгнуть, и драки было бы не избежать, но что-то отвлекло его. Чуя взглянул поверх Лисьей головы, отчего оскалившийся Лис смутился и помедлил. Промедление стало бедой для Лиса, ведь над Лисом позади, раскинув широкие крылья, возвышалась королева большой Воды и хозяйка озера — сама красавица Цапля, названная среди богов Озаки Ко́ё-сан. Длинноногая Цапля, встревоженная дракой двух молодых богов, сверкнула острым и длинным клювом, словно катаной, и ударила им наотмашь прямо по Лису, не проткнув насквозь (хотя могла), но отшвырнув его в сторону. Лис перелетел прямо через вовремя пригнувшегося Чую и рухнул на берег рядом со своим мешком, не ожидав удара в спину и пригнув теперь уши к голове, с ужасом смотря, как Цапля наступает. — Прочь с моей воды, Осаму Дадзай! — угрожающе пропела Цапля, раскрыв длинный алый клюв. Спорить со старшим богом Дадзай не стал. Что-то невнятно прошипев, он схватил рваный мешок и, отряхнувшись, рванул по кромке земли прочь. Из мешка сыпалось добро из хижины Мудрого Ворона — это были чудные маски: звериные, с вытянутыми мордами и раскосыми глазами; получеловеческие и с рогами, с клыками наружу; почти людские, напоминавшие человеческие лица и расписанные всеми цветами радуги. Три маски уже плавало поверх воды, одна даже всплыла под кувшинкой с белой лилией, а вторая упала в мокрый сладкий тростник у воды, стоило Лису дать дёру. Лис бросился к кустам можжевельника, но высунувшаяся оттуда морда Рампо резко его остановила, вынудив едва ли не поскользнуться, испачкав белый хвост во влажной грязи, и попятиться назад с раскрытым ртом с клыками. Глаза его растерянно сверкали. Рампо отряхнулся и погрозил пальцем. — Говорил я тебе, что грабить — не к добру, — цокнул он языком, но Лис лишь фыркнул и отшатнулся прочь, не выпуская, однако, из рук мешка. Позади щёлкнула клювом Цапля. Представавшая обычно прекрасной девушкой, выходившей из болот на чудесно длинных ногах, сейчас птица казалась страшным чудовищем, готовым проглотить в один удар своего длинного острого носа. Лис отпрыгнул и от неё, роняя награбленные маски Мудрого Ворона в воду, но вбок ему не дал уйти Чуя, показавшись рядом. Видя ровесника, молодой бог хитрости согнул ноги в коленях и перепрыгнул через голову низкорослого птичьего бога и готов был бежать в лес, но неожиданно оказался в полной темноте. Ему показалось, что наступила резкая ночь, но то был всего лишь Мудрый Ворон, спикировавший с неба и накрывший тенью крыльев воду. Проморгавшись, Лис с удивлением и благоговением уставился на недовольного мужчину, скрестившего руки на груди, и покачнулся, рухнув в мелкую воду по колено, продолжая глядеть на Мудрого Ворона снизу вверх, нервно ухмыляясь. Огай Мори-сан, хмуря чёрные брови над тёмными глазами, перебрал пальцами с чёрными когтями по предплечью, закрывал крыльями солнечный свет. Чёрный его хвост простилался по воде и уходил под кувшинки длинными рулевыми перьями. С боков Лиса обступили Енот, Молодой Ворон и красавица Цапля. — Зачем тебе мои маски? — низким голосом проговорил Мори, хмуря брови. — Знать вам это никому не обязательно, — клацнул Лис зубами. Лис — не Лис, если не попытается вывернуться даже тогда, когда в овчарне его зажали со всех сторон охотничьи псы. Дадзай дружелюбно прищурился, махнул отяжелевшим хвостом по воде и вдруг весь сжался, уменьшился, теряя в человеческом обличье и вытягивая своё лицо. Всё произошло во мгновение ока, и перед богами в облике людей предстал самый обыкновенный лис с ослепительно белой шерстью. Сжавшись в комок и сцапав в пасть мешок, Лис прыгнул между ног Мудрого Ворона, пробился сквозь его хвостовые перья и бросился наутёк, проскакивая по кочкам точно до берега и скрываясь в кустарниках. Цапля было бросилась в погоню, но её острый клюв остановился там, где закончилась вода. Осаму Дадзай шумно дышал, оглядываясь через плечо, но зубов не разжимал. Похищенные маски падали на его пути, но он не обращал на них внимания, желая поскорее скрыться. Когда справа что-то зашумело, а на тропу перед ним обрушились большие белые лапы в чёрную полоску, Лис подпрыгнул, извернулся в воздухе и резко свернул в другую сторону, прикрывая глаза и подставляя морду острым веткам. Позади что-то оглушительно заревело, ломая перед собой кустарники и придавливая листву, но Дадзай не сбавил ходу. Когда слева вдруг что-то зашипело и раскрыло широкую пасть с двумя острыми клыками, истекающими ядом, Лис резко остановился, сжавшись в комок и попятившись назад, не желая напороться на опасную жидкость, поджал под себя мокрый хвост и развернулся, снова круто изменив направление. Атаку ядовитой кобры помогла избежать вылетевшая из мешка маска, ударившая ползучего гада по чешуйчатой морде и закрывшая обзор. Лис нервно захихикал, убегая туда, куда была открыта дорога. И бежал он до тех пор, пока по глазам не перестали хлестать ветви, а сам он не выбежал к поселению простых смертных людей. Лис не прекращал бега. Ему всё казалось, что за его спиной ревут звери, хлопают крылья, шипят пасти и щёлкают острые клювы и когти. Спустившись по холму с высокой травой, оставляя после себя прогалину, Лис перемахнул через возведённый плетень, приземлился во дворе первого попавшегося дома и остановился, переводя дух. Он успел сделать лишь два вдоха, прежде чем оглушительно близко рядом залаяла собака и сцапала мешковину. Лис зарычал, прижимая уши к голове, и потянул награбленное на себя. Дворовый пёс, скалясь, отдавать не хотел. Более того — он видел в диком звере опасность и был готов напасть, не различая зверей и богов. Тогда Лис, заприметив краем глаза распахнутое окно человеческой хижины, дёрнул мешковину на себя, разрывая её ещё больше, и извернулся в один прыжок, оказываясь на подоконнике. Над окнами мелькнул лишь белый хвост, а собака осталась заливаться лаем на дворе. Осаму Дадзаю в облике лиса несказанно повезло: в доме не было его смертного хозяина. Спрыгнув с подоконника, он, однако, сразу угодил во что-то липкое и густое, голубого цвета, и, испугавшись до смерти, тотчас вынырнул обратно. Мешок выпал из зубов, когда своим прыжком Лис задел что-то у стены и уронил длинную жердь с кистью на конце себе на голову. Цветное и липкое, густое, яркого золотого цвета залило уши и глаза, Лис в ужасе раскрыл пасть, шумно дыша с высунутым языком наружу. Он взвился подобно птице, заскакал по всем видимым поверхностям, смахивая хвостом и лапами крынки и глиняные ёмкости вниз. Крынки бились на черепки, разливали цветную жижу, и Лис вляпывался каждой лапой в новый цвет: передние лапы становились оранжевыми, что облепиха, и красными, как бересклет; задние же окрашивались то в родной белый, словно снег, то в чёрный, как ненавистное вороново перо. Хвост мазал по стенам, прилипая шерстинками к дереву. Где-то на краю сознания Лиса отпечаталось, что жидкости похожи на краску, но останавливаться и раздумывать над этим бог-зверь не стал. Оказавшись наконец в середине хижины в целости и сохранности, лишь мокрым, липким с потяжелевшим мехом, Дадзай отряхнулся, углядел на полу свой обедневший мешок, схватил его за завязь клыками и выскочил в другое окно, поскальзываясь на липких и влажных подушечках и вылетая наконец во двор. Глаза застилало то голубым, то золотым, а уши закладывало от оглушительного лая. Пёс, однако, резко замолчал, стоило ему увидеть невиданное чудовище: окрашенное с ног до головы и совсем не походившее на белого зверя, оно вскочило на забор, обернулось и оскалило цветные зубы. Пёс заскулил и попятился назад, желая спрятаться в будку. Лис же, перетянув через забор ослабевший мешок, спрыгнул с забора на деревенскую улицу, отряхнулся снова и побежал через поле к другому краю леса, стараясь не оглядываться назад. В лесу было тихо. Шумно дыша, Лис остановился у небольшой речки, сев и внимательно прислушиваясь к окружению. Шелестела листва, где-то высоко шуршал ветвями ветер, журчала вода и пели птицы, но хлопков больших крыльев и рёва большого бога Белого Тигра слышно не было. Опустив уши в разные стороны и протянув хвост, бог Лис наконец щёлкнул пастью, сглатывая на пересохшее горло, и припал длинным носом к реке. Пустой мешок лежал рядом. От реки Лис отскочил как ошпаренный. Из воды на него пялилось страшное, разных цветов существо, совершенно не походившее на его прежний облик. Лис было ощетинился на собственное отражение, но быстро смекнул, что к чему, и, обращаясь человеком на четвереньках на берегу, осторожно заглянул в речку ещё раз. Из воды на Осаму Дадзая глядело нечто: волосы его, как и уши, и пушистые ресницы, ярко сверкали на солнце, словно отлитые из самого чистого золота, а золотое лицо покрылось трещинами, под которыми виднелся голубой цвет от первого слоя; ярко-голубое его теперь кимоно напоминало кусочек неба, на концах длинных рукавов которого плясали белые неровные облака от белой краски; руки были словно обожжены алым цветом, переходили в рыжее пламя и белой кожей прятались под рукавами, не видимые простому глазу; а ноги и хвост чернели, будто испепелённые самым жестоким пламенем. Осаму Дадзай, прозванный богом хитрости и ловких рук и просто белоснежным Лисом, смотрел на своё отражение в воде и не мог себя узнать. Из реки на него смотрело словно какое-то божество, спустившееся к здешним мелким богам за прегрешения их воздать по заслугам либо же наградить за их благоденствие. Дадзай моргнул раз, другой, прикоснулся алой рукой к своей щеке, не оставляя следов, и сладостно, даже слишком, улыбнулся, показывая острые клыки над нижней губой. — Неужели… неужели я наведался в дом деревенского художника? Ай да Дадзай, ай да молодец! — пропел он сам себе, заливаясь негромким смехом и заваливаясь на берег. Краска на нём высохла и теперь не оставляла следов. — Да какой же ты теперь, в самом деле, Дадзай? Всамделишный Демон Шестого Неба, не иначе! — он расхохотался ещё громче, вставая на ноги, и вдруг вспомнил о мешке с похищенной снедью из Воронова гнезда. — А ну-ка, осталось ли там чего из того, что мне нужно? Ну-ну-ну… Ай да Дадзай, да конечно же осталось! И с этими словами Осаму вынул из порванного мешка одну-единственную маску с рогами и клыками наружу, с вытянутой мордой, широкими ноздрями и густыми бровями над вырезами глаз. Пятна краски плясали на ней, как солнечные блики по мокрой траве — голубой, синий, белый, золотой и даже немного красного. Надев её на своё «потрескавшееся лицо», Дадзай посмотрелся в воду. Из воды на него смотрел кто угодно, но только не жалкий вор. — Пожалуй, я смогу с этим хорошо совладать. Вода мерно дрожала, словно в ужасе. Маска скрывала хитрую улыбку, и в реку хищно скалилась злая драконья морда с кустистыми бакенами по краям, длинными усами и двумя нижними клыками наружу. Рога вились, казалось, к самому́ чистому небу, глаза ярко сияли, а из широко раскрытых ноздрей того и гляди повалит пар. Среди богов не было богов-драконов — они были высшими и священными существами, и никто из мелких «человеческих» богов не мог принять их облика. Лис же убрал руки в рукава, глухо хохоча в маску: — Ай да Дадзай, ай да молодец!

╚⏤⏤⏤╗❀╔⏤⏤⏤╝

— Только попадись он мне — я ему хвост накручу на самые уши, — Чуя злился и едва не рычал, стоя у крыльца своей хижины и подставляя мокрые крылья солнечному свету. На поляне у хижины Мудрого Ворона сидело трое: сам Молодой Ворон, красавица Цапля и Енот. Рампо удобно устроился на пне на самом краю зелени, собирая ягоды с ближайшего куста и отправляя их себе в рот. Оза́ки Коё-сан, хозяйка озера, приняла облик прекрасной молодой девушки с изящными, приятными чертами лица: волосы её отливали необычным розово-красным цветом, похожим на цвет персика или закатного неба, и были длинными и ровными; глаза были подведены алым кромкой собственного пера, а ноги скрывало алого цвета ханьфу с широким поясом за спиной. Каждый бог, будучи зверем, чем-то да отличался от обыкновенного лесного обитателя, и если хитрый ворюга-лис был не рыжим, а белоснежным, то Вороны несли в себе полнейшую тьму в перьях, если говорить про отца, и вкрапления звёздной ночи в раскрытых крыльях, если говорить о сыне; юный Енот часто держал свои глаза полуприкрытыми, хотя видел прекрасно, и был крупнее своих собратьев, а красавица Цапля не была ни белой, ни серой, ни с золотым венцом на голове, ни с красным под клювом и на груди — она походила на розовую колпицу, лишь клюв её был остёр, как самурайский меч. В волосах её был чудной красоты алый цветок, но сказать, что это был за бутон, Чуя мог с трудом — он ещё не очень хорошо разбирался в травах, не имеющих ни лечебного, ни практического значения. — Или он сдерёт с твоих прекрасных крыльев все перья, и станешь похож на щипаную курицу, — чуть повысил голос Рампо, и Чуя метнул на него злой взгляд. — Да он до меня добраться не успеет, этот меховой урод! — Накахара оскалился, пытаясь вздыбить перья, но они, мокрые и тяжёлые, не могли отлипнуть друг от друга. — В небе или, может, на земле — да, не успеет, — Рампо пожал плечами и закинул в рот горсть ягод, продолжая говорить с набитыми щеками: — А в воде тебя даже я догоню. И утоплю. Красные ягоды брызнули у Енота с зубов. Чуя удивлённо хлопнул глазами, но, наблюдая, как Енот утирает рот и продолжает заниматься своими делами, не придавая никакого значения сказанным словам, снова вспыхивает, чувствуя злость и сжимая кулаки. Он был готов ринуться вперёд и схватить Рампо за воротник, как вшивого котёнка, но опустившаяся на плечо рука остановила его, сняв весь гнев. Это была Коё-сан. — Рампо-кун прав, — полился мелодичный и спокойный голос Цапли, и Чуя, как ребёнок, взглянул на неё снизу вверх. — Чуя, ты рождён летать. Твои крылья не приспособлены к воде. Если бы меня не оказалось рядом, — она вздохнула и приоткрыла наконец свои глаза такого же розового цвета, как её перья, — и ты, и Лис выдрали бы друг у друга по куску мяса. — Почему все думают, что я не справлюсь! — Чуя фыркнул и скрестил руки на груди. — Отец меня учил, да и- Он не договорил. Распахнулась дверь хижины, и на крыльцо из тени жилища вышел Мудрый Ворон. Тяжёлые крылья с длинными маховыми перьями он тащил за собой, как бы ни старался держать их за спиной и не касаться ими пола. Тёмные его глаза были устремлены вниз, в уголках глаз собрались морщины, а лицо было грознее тучи. Хмуря чёрные брови, он, не проронив ни слова, сел на крыльцо, царапнув когтями ног по дереву и устремив длинные пальцы в траву. Чуя, ожидая того, что скажет отец, не смел нарушить тишину, но ожидание съедало. Посмотрев на Енота, увлечённого ягодами, и на Коё-сан, убравшую руки в рукава и даже не думавшую размыкать тонких алых губ, он нервно сглотнул и наконец спросил: — Что он украл? — Мои маски. Больше ничего не тронул. Чуя резко перестал ощущать тепло солнечного света. Сердце рухнуло в длинные вороньи пальцы, стукнулось о чёрные когти, отскочило и медленно вернулось в грудину на место, отмерив три удара. — Все? — упавшим голосом спросил Чуя снова. Отец не ответил вслух, лишь кивнул, озадаченно потерев ладонью подбородок. Недолго на поляне перед хижиной, однако, царила тишина, ведь Накахара держать в себе никаких чувств не умел. Отец учил, да, и учил много, называя вспыльчивость самой большой сыновьей проблемой, но если в каких-то мелких делах Молодой Ворон умел сдерживаться, то в произошедшем сейчас — нет. Он со всей силы топнул ногой, вырывая когтями землю, и попытался взлететь, но стал лишь бить крыльями о траву. — Я ему не только этот хвост оторву, клянусь! — Чуя до боли впился ногтями пальцев в свои же ладони. — Я ему этот хвост в пасть запихаю, чтоб жрал! — Чуя, успокойся, — негромко, но строго позвала Цапля, и Молодой Ворон обиженно и хмуро зыркнул на неё через плечо, перестав хлопать крыльями, но всё равно едва не пыша жаром от гнева. — Как успокоиться? Он с этими масками таких бед наделает — нам и не снилось! — А не ты ли ему этот мешок порвал? — вновь раздался голос Енота. — Там несколько масок точно утонуло — зуб даю. — Порвал? Я не замечала, — Коё тоже нахмурилась, задумчиво приложив руку ко рту. — Хм… Если так, я бы могла поискать их на дне озера. — Только не надевай их, — вставил своё слово Мори. — А почему, собственно, вообще переполох из-за этих масок? — Рампо, встав с пня и набрав в руку горсть красных ягод, подошёл наконец к хозяевам хижины и Цапле ближе. — Подумаешь, набрал себе безделушек. Этакие безделушки и люди делают в праздники, и носят, я видел. — Потому что это не простые маски! — Чуя распушил вороний хвост, не достающий травы на земле. — Хм? — Рампо сразу вопросительно посмотрел на Мастера росписи, ожидая от него ответа. Мори даже не посмотрел в сторону Енота, но прекрасно понял, что отвечать нужно ему. — Эти маски часто помогают нам, богам, общаться со смертными, если мы, например, не хотим являться им в истинном облике. Рампо продолжал жевать ягоды. — И какая в этом беда? Мори не ответил. Он единственный не шелохнулся, когда ещё издалека что-то зашумело, зашуршало, и за деревьями показались две крупные тени. Чем ближе приближались незваные гости, тем больше напрягался Чуя, угрожающе раскрывая крылья, тем больше хмурилась Коё. Когда же на поляну вышло нечто, Рампо против воли выронил ягоды с ладони, вздыбил хвост трубой и подпрыгнул так, что оказался на козырьке над крыльцом хижины Воронов, глядя на чудовище во все глаза. Это явно было не божеством — демоном. Крупное, шестилапое тело неясного грязного цвета: пара больших когтистых лап вместо передних, пара копыт — вместо задних, а между ними — пара огромных передних лапок богомола, больше похожих на гигантские жвала или грабли. Хвост у демона напоминал хвост павлина — тащился позади, собирая всю листву, ветки и пыль, а морды на одной крупной голове было целых две: нижняя челюсть одной отвисла и торчала клыками из-под нижней губы вверх, а из-под верхней челюсти первой морды клыки росли вверх, словно одна голова ухмылялась обеими мордами одновременно. Восемь паучьих глаз, больших и круглых, как у совы, с вертикальными козлиными зрачками смотрели на обитателей леса, несколько пар рогов вились у головы и уходили наверх, к небу, а меж рогов с одной стороны тянулось почему-то всего одно заячье ухо… Чудовище вышло вперёд, не боясь света, и сложно было понять, из каких чертогов Преисподней этот демон явился. — Что это за… тварь? — еле слышно прошептал Чуя, стоя впереди всех и закрывая крыльями и отца, и Цаплю, и Енота, и хижину, и весь-весь лес. Чудище было в два раза больше него, не говоря уже о силе. Испуган не был лишь один Мудрый Ворон. Будто заметив в пришельце что-то, он выпрямился, сложив руки на колени, и стал внимательно наблюдать за чудищем, произнеся лишь настороженным голосом: — Подождите, это не тварь. Вторя его словам, с шеи демона, доселе невидная, сползла, как чёрная верёвка, змея. Небольшая, но явно ядовитая, с белой чешуёй на брюхе и алыми пятнами на капюшоне, напоминавшими дополнительную пару глаз, змея обвилась вокруг лапы чудовища, и с шерсти демона упала… маска. Чем дальше ползла змея, тем больше падало масок и тем быстрее «демон» терял свой «демонический» облик: стоило чёрной змее отшвырнуть на траву маску в виде лошадиной головы, у демона исчезли копыта, заменившись обыкновенными белыми лапами, а стоило на траву упасть маске богомола — ушли и ужасающие жвала, растущие, кажется, прямо из рёбер. Демон уменьшался в размерах и белел. На траве лежали маски павлина, паука, дикого льва из далёких песчаных земель, маска собаки, маска быка… На поляне остался сидеть белоснежный тигр. Полосы на его теле были чёрными, шерсть — мягкой и пушистой, а глаза — ярко-жёлтыми с сиреневым отливом. Отряхнувшись и потянувшись от груза масок, зевнув, он размялся на четырёх лапах, подпрыгнул, описав круг в воздухе, и приземлился на землю уже человеком: это был такой же молодой, как и Енот, юноша, возможно, даже немного моложе, в бело-чёрном кимоно, с белоснежными волосами и неровной стрижкой. К ним пришёл бог Тигр — Накаджи́ма Áтсуши-кун. Несмотря на грозный вид, Атсуши был, наверное, самым дружелюбным и миролюбивым богом в этом лесу. Первое время его даже приходилось оберегать от приближения к людям, потому что, как известно, чем чаще помогаешь смертным, тем с большей вероятностью наткнёшься на благодарность, которую ты и не желал. Боги постарше, такие как Мудрый Ворон и красавица Цапля, это понимали и несли это знание молодым. Богам помладше предстояло только научиться. А вот змея обращаться не спешила. Змея — точнее, Змей — поднялась на траве, показывая всем ненастоящие красные глаза на капюшоне, а затем медленно проползла мимо масок на траве, и там, где она проползала, в лёгком голубовато-сиреневом тумане исчезали и змея, и сама маска, а появлялся, вырастая словно из земли, новый зверь: вот заскакал одноухий кролик, коего совсем не беспокоило отсутствие второго уха, вот залаяла собака с ошейником на мохнатой шее и обрывком цепи на нём, вот ухнула сова с большими жёлтыми глазами и даже проблеяла коза. Стоило же змее появиться вновь, как появлялась и маска, переставая сливаться с носителем. Прекратив двигаться, змей наконец свернулся клубком, вытянулся вверх и на глазах увеличился, обращаясь, расширяясь из тонкой и безрукой, безногой палки, человеком в чёрном кимоно, словно собирался на свадьбу. Взгляд у него был хмурый, серый, даже стальной, кожа — бледной, поблёскивавшей телесного цвета чешуёй на скулах, брови — куцыми, едва видными, а волосы — что вороново перо, только с двумя белыми кисточками по обе стороны от острого лица. Богом-змеем был Акутага́ва Рюно́скэ — тоже один из молодых богов. Молодые боги часто держались вместе, поэтому Змея часто можно было заметить с Тигром. Несмотря на внешние облики друг друга, более сговорчивым и доверчивым был именно большой и грозный зверь с белой шерстью, а змий был очень спокойным и крайне молчаливым. Хоть и был Рюноскэ ядовит, но ещё ни разу за своё пребывание в статусе бога никого не отравил. — Мы собрали всем маски, что нашли! — звонко объявил мальчик-Тигр, начав собирать маски с травы в руки. — Извините, п-пожалуйста, Мори-доно, — с этими словами Атсуши показал на маску зайца-кролика со всего одним ухом, — Дадзай-сан выпрыгнул прямо на меня с ними, одна попала прямо на зубы, а я и… — Атсуши-кун! — выдохнул Чуя, опустив крылья и выпрямившись. — Я же тебя чуть не убил. — Прости-и-и, — Атсуши зажмурился и замахал свободной рукой, остановившись в нескольких шагах. Белые его и круглые уши прижались к белой голове. — Я не хотел. — Хвала Создателю, — выдохнула Коё, прижав ладонь к груди. — Я уже было подумала, что сошла с ума, видя такое. — Извините, пожалуйста, — Атсуши, наморщив нос и растерев его рукой, поднёс все маски Мори-доно и явно хотел поклониться в извинительном жесте, но Мори забирал своё добро совсем неспешно. — Так Рюноскэ сказал сделать. У нас нет, мол, столько рук, чтобы всё это унести… Змей продолжал стоять на месте, двинувшись только после своего упоминания. Он показательно закатил глаза и недовольно что-то прошипел, просунув заострённый двойной язык между губ, и появился рядом так же плавно, как если бы прополз по траве в облике змея. Он продолжал держать последнюю маску в своей руке, и то было маской лесной совы. Упёршись бледной рукой с узловатыми пальцами себе в бок, он держал маску рядом с лицом, но не направляя её напротив своих глаз. Направил — и бог исчез, явившись совой, размахивающей в воздухе крыльями. Птица ухнула, сверкнув жёлтыми глазами, и подняла голову на Енота, спрятавшегося на козырьке перед крыльцом. Енот, к его чести, уже давно не был напуган: он подпёр подбородок ладонями и внимательно, покачивая в воздухе полосатым хвостом, наблюдал, как змей качал видимой-невидимой маской из стороны в сторону, а на его месте появлялись то ночная птица с большими жёлтыми глазами, то сам бог в облике человека. Когда Змей прекратил показывать возможности мастерства Мудрого Ворона, он протянул её наконец Мори-доно, и Атсуши, как по команде, свалил все маски на кимоно Мудрому Ворону, растянутому между его колен. Чуя же, не церемонясь, подошёл ближе и слабо ударил Рюноскэ в плечо. — Чего пугаешь так? — Чуя нервно усмехнулся, продолжая хмуриться, но как будто вместе с этим и желая побороть в себе противоречивые чувства, вернуть лицу менее угрожающее выражение. — И я рад тебя видеть, — прошелестел своим негромким голосом Рюноскэ, показывая единожды из-под губ раздвоенный язык. — Догадался тоже, — Чуя выдохнул и сложил руку локтем Рюноскэ на плечо. — Я чуть было на Атсуши не бросился. — Из-з-звини, — Рюноскэ выдохнул и спрятал ладони в рукава. — У нас-с-с не вос-с-семь рук. Мудрый Ворон не обращал на молодёжь внимания. Он перебирал и одними губами считал то, что ему вернули, и красавица Цапля склонилась над его плечом, следя глазами за перебором масок. — Я вернусь к озеру, — сказала Коё, выпрямившись, и только это привлекло внимание Мори-доно, посмотревшего на неё через плечо. — Принесу всё, что найду. — Я м-могу помочь! — Атсуши, отряхнув кимоно нервным движением, шагнул было вперёд, но Коё, элегантно сойдя с крыльца и двинувшись на середину поляны перед хижиной, только покачала головой. — Нет, дитя, — она приоткрыла глаза, глядя на бога-Тигра, и улыбнулась. — Кошка, пусть и большая, в воде мне не помощник. — Но я… Я умею плавать, Вы же меня учили! — Не спорь с хозяйкой лесных вод, — она усмехнулась и прижала палец к губам в жесте молчания. Атсуши остановился, моргнув своими яркими глазами. — Тебе не стоит мочить свой прекрасный мех понапрасну. Превращение Коё было чудесного вида представлением. Развернувшись к присутствующим спиной и взмахнув руками с длинными рукавами, всколыхнувшимися на лёгком ветру, она соединила ладони над головой, и прямо на глазах у всех её рукава начали плавно переливаться в перья, отрастая маховыми вверх и в стороны, опадая мягким веером. Пояс её ханьфу, спускающийся бантом, стал хвостом, а из-под укороченного подола вместо человеческих ног выступили длинные птичьи лапы. Стоило богине опустить крылья, как вместо головы человека вытянулась длинная шея с маленькой птичьей головой и ярким, острым клювом. Цапля согнулась, щёлкнула клювом, взмахнула крыльями и пробежала несколько шагов, прежде чем оторваться от земли и, вытянувшись, взлететь. Её цвета розы силуэт быстро скрылся над деревьями, а вскоре и затихли хлопки больших крыльев. Атсуши шумно вздохнул. — Вот бы мне так летать… — Рождённый бегать летает всего раз. Прыжком с обрыва, — Чуя усмехнулся, на что Атсуши с полными обиды глазами сжал руки в кулаки. — Да не грусти ты. Я подниму тебя в небо как-нибудь. — Правда? — Ну… когда всё станет как раньше. — А когда всё станет как раньше? — Когда я найду этого чёртового Лиса и запихну его хвост в его глотку, — Чуя встрепенулся и скрестил руки на груди, сделав несколько шагов в сторону. Когти на длинных пальцах ног злостно выщипывали траву и горстки земли. — Или просто порву на части. Если он полагает, что это сойдёт ему с его гадких рук, то.! Договорить Чуя не успел. На плечо ему положил руку Змей, не изменившись в лице. — Не трать с-с-свои с-с-силы, — прошелестел он негромким голосом. — Его можно и отравить. И тогда с-с-смерть его будет ужас-с-сно медлительна и муч-ш-шительна. Чуя от удивления хлопнул глазами. Он, конечно, знал, что Рюноскэ затаил старую, даже детскую, обиду на Дадзая, но чтобы настолько? Да, когда-то Лис, будучи немногим старше пары молодых богов, каким-то образом умудрился стать в глазах Змея идолом, и находившийся под крылом Мудрого Ворона юный Змей весьма хотел подружиться с Хитрым Лисом, но о том, что пройдоха Лис — не лучшая компания для молодого бога, Змей догадался лишь тогда, когда Лис крайне некрасиво — не как бог — поступил с ним. С той поры Змей стал крайне недоверчивым и неразговорчивым. Хоть Рюноскэ и вырос, но обида, видимо, была по-прежнему сильна. Накахара, однако, как будто и не был против, просто не ожидал такой жестокости от бога, который ещё ни одно живое существо на своём веку не убил. — Позволю себе вмешаться в ваш разговор. — Енот на козырьке над крыльцом лежал расслабленно, плавно и даже лениво раскачивая хвостом в разные стороны. Глаза его снова были полуприкрыты, пока он наблюдал за происходящим. — Я так полагаю, опасность маски не в том, что она превращает носителей в чудовищ, а в том, что окружающие не понимают, что перед ними носитель в маске. — Ты прав, маленький зверь, — Мудрый Ворон вздохнул и встал, извернув крылья и упёршись запястьями с мозолями под перьями в деревянное крыльцо — оно негромко скрипнуло. Ноги его поднялись над поверхностью, пальцы сжались, а в руках он держал маски. — И опасность в том, — Мори-доно сначала ушёл в раскрытую дверь тёмной хижины, нагнувшись и шагнув в темноту на собственных крыльях, а показался на крыльце спустя лучину, — что мы часто не способны понять, что перед нами кто-то, кто скрывает свой облик. На них слишком сильные чары. — Потрясающе, — Енот усмехнулся и перевернулся на спину, подставляя лицо, руки и живот тёплым солнечным лучам. — Мы сами себе выстрелили стрелой в ногу. Рюноскэ нахмурился. Видя, как Чуя не знает, каким образом подступиться к отцу, как Атсуши сомневается в своих силах, хоть и является большим зверем, и как Енот насмехается, он в одно мгновение уменьшился в размерах и через балясины и подпорки крыльца заполз змеёй на козырёк, раскрыв капюшон и зашипев Рампо прямо в лицо. Рампо приоткрыл глаза, дёрнулся и скатился на траву, недовольно теперь отряхиваясь. — Не беспокойся, отец, — Накахара выпрямился, убрав высохшие крылья за спину, и, подойдя ближе, сел рядом. — Следующего незваного гостя мы будем встречать с опаской. Да и вдруг этот гадёныш растерял все маски по дороге? — Или не все, — озадаченно нахмурился Мори. — Насколько я помню, не хватает четырёх. В лучшем случае — четырёх. — И что же нам делать теперь? — Ждать. Бог Тигр как никто другой ощущал повисшее в воздухе напряжение. Был бы он собакой или волком, он бы заскулил, но кошки, даже большие, так не умели, поэтому он, перемявшись с ноги на ногу, начал медленно покрываться шерстью и обращаться в зверя. Спина его увеличилась, сгорбилась, шея расширилась, стала мощной и в одно мгновение покрылась белым мехом с чёрными полосками; лицо человека стало видоизменяться, нижняя челюсть выдвинулась вперёд, зубы увеличились, превратились в клыки. Обращение не приносило богам боли, они не были оборотнями, как, например, одарённые смертные, поэтому зверь, обернувшись наконец Тигром, подошёл к крыльцу хижины Мудрого Ворона, посмотрел на него яркими жёлтыми глазами, выдохнул и сложил под себя лапы, укладываясь на траву у ступеней. Белая голова, не отнимая взгляда от Ворона, неспешно опустилась Мори на колени, и Мори положил на широкий мохнатый лоб Тигра руку, огладив по шерсти. Атсуши закрыл глаза. Наставницей ему была хозяйка лесных вод, но и получить от Мудрого Ворона похвалу или хотя бы внимание он был не против. Кончик его хвоста, чёрный, как смоль, едва слышно стучал по земле. Чешуя Змея, лежавшего на козырьке над крыльцом, сверкала на солнце. Мори-доно следил тёмными глазами за сыном, шагающим туда-сюда по поляне перед хижиной. В чёрной голове мысли текли плавно, одна за одной, следуя друг за другом; в рыжей же голове мысли мельтешили что осиный рой — друг на друге, перебивая и шумя, раздражая и сражаясь за первенство. Чуя мог выдать сначала одну догадку, следом — другую, а следом — третью, перебивающую напрочь первую и едва касающуюся со второй. Все они, тем не менее, становились решением проблемы, просто совершенно разным. Молодому Ворону было ещё далеко до Мудрого, но не то чтобы отец считал это большой бедой. Молодость на то и дана, чтобы пробовать всё подряд… Вместе с тем Мудрый Ворон, шумно выдохнув и нарочно этим постаравшись привлечь внимание всех окружающих, выдал, огладив Тигра по голове: — Вот что я скажу. Сын, — Чуя тут же обратился весь во внимание, встрепенувшись перьями на крыльях и хвосте, — бери с собой Атсуши и Рюноскэ. Тебе необходимо обследовать границу с поселением смертных. — Для чего? — Накахара нахмурился. — Необходимо найти последние следы Лиса. Нужно понять, куда он направился. Думаю, Атсуши-кун уж точно тебе в этом поможет. Рюноскэ, — Мудрый Ворон поднял руку вместе с правым крылом, и сначала по маховым перьям и запястью крыла, а потом уж и на ладонь руки стекла чёрная змея, обвивая предплечье, — будь внимателен. Птица следит с неба, ящерица — с земли. Рюноскэ молча кивнул и стёк с тела Мудрого Ворона на крыльцо, а там и подполз к Чуе. Чуя кивнул, оборачиваясь крыльями и обращаясь Вороном — чёрным, но с яркими крыльями, сравнимыми лишь с ярким звёздным небом. Схватив Змея в когтистые лапы, Ворон взмахнул крыльями и вспорхнул над лесом, когда как Тигр встал и, потянувшись, поспешил в лес, лишь напоследок обернувшись на Мори-доно. Мори кивнул, вставая на ноги, и Тигр ушёл. — А ты, крошка Енот, отправляйся к жилищу Лиса. — Ха? — Рампо, фыркнув, скрестил руки на груди. — Почему я? Я всего лишь маленький енот. Он меня перекусит пополам, если он там. — Я не прошу лезть к нему в пасть, — Мудрый Ворон нахмурился и встал на ноги. — Я прошу осмотреться. Неужели твой нос негоден для того, чтобы почуять свежий след издалека? Рампо хмыкнул, но спорить не стал. Что-то ворча себе под нос, он развернулся, встрепенулся и неспешно согнулся, встав сначала на колени и на руки, а потом и уменьшившись, покрывшись шерстью, запрыгав на тонких чёрных лапках в кустарную гряду. В лесу воцарилась тишина, и тишина эта была какой-то… спокойной, будто её ничто не намеревалось нарушить.

╔⏤⏤⏤╝❀╚⏤⏤⏤╗

Люди обеспокоенно глядели, как над деревней до самой темноты кружил ворон, словно выслеживал добычу, и перья его блестели на заходе солнца. Иногда птица спускалась ниже, облетая дома и касаясь крыльями крыш, но ни одна собака на неё так и не тявкнула; птица иногда садилась на печные трубы и даже распахнутые ставни окон, с любопытством заглядывая внутрь, но в сами дома не залетала. На землю ворон не опускался, к курятникам и птичьим дворам интереса не проявлял, даже не гаркнул ни разу, словно облетал свои владения или искал что-то, известное только ему одному. Не найдя, однако, того, что ему было нужно, ворон сделал последний круг почёта над деревней и улетел к лесу, когда стало смеркаться. В темноте острое птичье зрение всё равно было слабым. То, что все люди воздели в это время взгляды к небу, позволило Белому Тигру быстро пробежаться по окрестностям и тщательно вынюхать землю на наличие Лисьего следа. Не то чтобы Богам ни в коем случае нельзя было приближаться к смертным, но их явно бы смутило странное кружение ворона над поселением, на которого не лают собаки, и появление грозного хищника на границе с лесом. Атсуши чётко видел, где Лис пробежал, выбравшись из древесной обители богов, видел, куда устремился, но след его прервался на заборе самого крайнего дома, будто вор прокрался во двор, а дальше или под землю провалился, или отрастил крылья и взлетел по печной трубе в небо. Едкий запах краски от дома художника сильно сбивал со следа, но Атсуши старался учуять Лиса и сквозь него, утирая лапами слезящиеся глаза и тщательно закрывая мягкими подушечками нос, когда хотелось чихнуть. Он видел, как пятна краски скакали по всему забору снаружи и по траве, но заглянуть во внутренний дворик не смог: только большая голова его показалась над ограждением, стоило ему упереться в него лапами, как собака завизжала от страха, гремя цепью и забиваясь в будку. Охранница, может, и не хотела поднимать голоса на Бога, но одно дело — небольшая лиса или далёкий-предалёкий ворон, а другое — гигантский хищник у ворот, которому эта собака на один укус. Атсуши чихнул и, высмотрев в небе чёрную точку Чуи в обличье ворона, отнялся от забора и побежал обратно в пристанище богов. Не было в лесу бога с более чутким обонянием, чем Тигр, и не знал бы он себе ровни, будь немного храбрее и умей летать. Рюноскэ прополз деревню вдоль и поперёк. Улавливая языком движения воздуха, он сторонился людей, собак и других домашних животных, стараясь не пугать птичьи дворы и не сталкиваться с кошками. Дом художника на окраине его почти не привлёк, зато привлекли яркие пятна краски, ведущие от забора к полю. Змей, конечно, понимал, что художник мог быть просто неаккуратным, но и в совпадения он не верил, поэтому юркнул в высокую траву и последовал за яркими пятнами. Змеиное зрение отличалось от других, и настолько выделяющиеся следы, на земле похожие на лисьи лапы, не могли не привлечь его внимания. На краю леса, однако, следы закончились, словно бы краска высохла, и Рюноскэ замер в нерешительности, скрутив в кольцо тело и хвост и высоко подняв голову, пробуя языком воздух. Художник, неаккуратно расплескав краску из дырявого ведра, вполне мог остановиться где-то здесь, зарисовать какое-нибудь «Полуденное Солнце над Бескрайним Полем» и уйти. Обоняния у змей не было, но Рюноскэ на всякий случай углубился в лес, прошерстил окраину, не нашёл следов Лиса и вернулся по границе деревни к той стороне леса, где его ждал Тигр. Стоило Чуе в облике ворона промелькнуть над деревьями и умчаться в темноту, Рюноскэ обвился вкруг лапы Атсуши, и оба скрылись в чаще. На стороне ящеров и змей не было ни хорошего зрения, ни обоняния, зато слух и способность чувствовать малейшие колебания воздуха делали их незаменимыми разведчиками. Но ни Ворон с острым зрением, ни Тигр с чутьём лучше всякой охотничьей собаки, ни Змей с его тончайшим слухом беглеца не нашли. Следов Лиса обнаружено не было. Коё, успевшая уже вернуться к моменту возвращения молодых богов, принесла со дна озера ещё три маски. Мори, уже не такой удручённый, вёл счёт маскам, пытаясь понять, каких не хватает. Рампо принёс новости о том, что Лис не возвращался в свою хижину в самой чаще, а сын Ворона вместе с Тигром и Змеем — о том, что и в деревне следы Лиса прервались. Подумав и выдав, что утро вечера мудренее и сейчас искать Лиса бессмысленно, Мудрый Ворон отправил всех спать. «Я спать не стану, — сказал он, стоя на крыльце, — всё равно не смогу. Подожду здесь, а вы все — высыпайтесь». Все разбрелись по лесу, улетели на озёра, кроме Молодого Ворона — дом его был здесь. Чуя пытался предложить остаться ночным сторожем, но отец отмахнулся: «Толку от тебя уставшего не будет». Может, он и был прав. На следующий день Лис не явился. Чуя был настороже, как и вернувшиеся Тигр и Змей, и даже облетел весь лес ещё раз, окинув его внимательным взглядом с высоты птичьего полёта, но Осаму Дадзая не обнаружил. Чёртов вор словно сквозь землю провалился, канул в лету! Наверняка опять что-то придумал. До конца дня его не было ни слышно, ни видно. Через день Лиса также не было. Хозяйка лесных вод спокойно расхаживала по водной глади среди кувшинок и лилий, а уж она-то всегда знала, кто приходил к её водопою. «Нет, не было его», — только и покачала отрицательно головой Цапля. Мудрый Ворон пытался вернуть маске Кролика прежний вид. Енот пожимал плечами — не видел. Змей отвечал, что будет рад, если Лис где-нибудь сгинул. Чуе покоя не было. Он слишком хорошо знал Осаму Дадзая и не мог смириться с тем, что Лис, как Атсуши говорил, например, застыдился своего поступка или резко забоялся отмщения со стороны богов и поэтому подался на вольные хлеба. Осаму Дадзай не будет Осаму Дадзаем, если не выкинет какую-нибудь штуку! А не третий день разверзлось небо, и вместе с непогодой, хмурыми тучами и оглушающей грозой на лес обрушился Демон. С утра со стороны гор, на которых жили Священные, серели и блистали молнии. Большого Мудрого Ворона ничего не могло потревожить на его жерди над постелью на полу, и он сидел на ней, нахохлившись и думая о чём-то, с самого рассвета, напоминая крупного чёрного монстра без головы, ведь голову Птица спрятала под крыло, едва шурша длинными маховыми перьями. Молодой Ворон дремал на своей постели под жердью, но, когда отец вернулся, укрываясь от лёгкой измороси, обернулся птицей и сел на присаду, недолго почистив перья, прежде чем провалиться в тревожный сон снова. Дождь вот-вот должен был затарабанить по крыше, и отца это никак не беспокоило, а вот Чуя уснуть не мог. Ворон хохлился, прятал голову то под одно, то под другое крыло, трепал хвостом и впадал в дрёму, но совсем ненадолго. Стало ясно, что непогода разгулялась, когда резкий порыв ветра с грохотом распахнул ставни, испугал обитателей и вынудил обоих заметаться под крышей собственного дома, словно бы выгонял наружу. Мудрый Ворон, встав на лапы, выскочил на крыльцо сразу, громким своим и зычным голосом подозвав сына и спрятав под крыло. Молния озарила поляну, и стало ясно, что из окружающих её кустарников выглядывают все окружающие Воронов боги: и Цапля, взъерошенная и блестящая от воды, и всклокоченный Енот с репейником на хвосте, и шелестящий травой Змей. Нежданно на середину поляны выпрыгнул Тигр, пометался, как загнанный зверь, и с разинутой в страхе пастью тут же прижался брюхом к земле, закрывая голову лапами. Все смотрели наверх, и Мудрый Ворон, смекнув, что что-то явно не так, клювом выпихнул Молодого из-под крыла и вышел сам, встав в сердце поляны и позволив богам себя окружить. Молодой Ворон встрепенулся и распластал крылья, будучи готовым к драке, но, увидев, что происходит в небе, медленно выпрямился, удивлённо уронив крылья, и замер. Ветер выл, срывал свежие цветки сливы. Озёра шумели, ходили ходуном, выходили из берегов и выбрасывали на осклизлые земли кувшинки. Деревья гнули кроны и хрустели ветвями, листва крутилась в воздухе, а молнии освещали испуганные лица богов. Не то чтобы Старшие боги вроде Мори-доно или Коё-сан были восприимчивы к стихийным бедствиям, но ветер выдувал из собственных жилищ. Тигр, большой и грозный хищник, жался к земле и прижимал уши к голове, глядя круглыми глазами наверх. Над деревьями, упираясь когтями в крышу хижины Мудрого Ворона и отбрасывая огромную извивающуюся тень, стоял длинный, высокий Дракон. Чешуя его блестела голубым, словно бы он забрал цвет с самого неба и потому оно хмурилось сейчас, грива лилась под ветром золотым светом солнца, клыки на вытянутой оскаленной морде торчали наружу, а рога, казалось, готовы были пронзить тучи; но тучи, однако, проплывали сквозь острые пики. Не было видно, где был остаток его длинного змеиного тела и где стояли сейчас задние лапы, не говоря уже о хвосте. Густые брови свелись к чешуйчатой переносице, ноздри широко раздувались, выпуская серый дым. Чешуя его выглядела сухой, словно пламя изнутри иссушало его. Дракон — Священный, гривастый и свирепый — приоткрыл пасть, и голос его, зычный и раскатистый, заглушающий гром, разнёсся над лесом: — О боги, ниспосланные в помощь смертным с пятых небес, что же вы наделали? — За что ты послан нам, Демон Шестого Неба? — гаркнул Мудрый Ворон, щуря глаза и опустив крылья, чтобы их не поднимало резкими порывами воздуха. Он рад бы скрыть сына от непогоды, но Чуя рвался вперёд, поэтому под большими крыльями скрывались Тигр, Змей и Енот. Цапля, стоя на двух длинных ногах, ярко-красных и блестящих от воды, согнула шею вдвое, словно бы ветер мог сорвать её маленькую голову с клювом и повесить серьгой на ухо Дракона. Демон медленно обвёл взглядом богов. Он перебрал когтями по черепице хижины. Ворон стоял смирно, не смея выдать дрожью тела, что его тревожит явление Священного зверя. — Ваш соплеменник, ваша кровь и плоть, совершил страшный грех, — в это время сверкнула молния, осветив морду Дракона, и Атсуши закрыл свои глаза лапами, припав к земле. — Он воспользовался Твоим мастерством, Ворон, — и Демон указал когтем на Мори, — и хотел обмануть смертных, явившись к ним в моём обличье. Это не укрылось от Совета, — Демон сделал паузу, спустившись одной лапой на землю перед хижиной. — И теперь я, Демон Шестого Неба, ниспослан сюда проследить за вашими деяниями. Боги остолбенели. Мори приоткрыл клюв, чтобы сказать хоть что-то, будучи самым старшим, однако Чуя вдруг широко распахнул крылья, взмахнул ими и, противясь ветру, взлетел вверх, замирая прямо перед мордой Священного зверя: — Что случилось с Лисом? — гаркнул он, и голос его был похож на голос отца, отличаясь лишь немного большей звонкостью. Дракон ничего не ответил. Он сосредоточил взгляд на молодом боге и вдруг поднял одну из лап, словно намеревался отмахнуться, и Мудрый Ворон уже было взмахнул крыльями, чтобы оттолкнуть сына от удара, но плавное движение лапы его замедлило. Священный зверь не стал бить наотмашь — наоборот, он прижал четыре пальца к кожистой ладони, один из них вытянув вперёд и предлагая Молодому Ворону присесть на его коготь, как на жердь. Чуя, однако, не то по своему желанию отлетел в сторону, не то его сбил резкий поток ветра, но на подставленный палец Дракона он не сел. Дракон изогнул губы на пасти в усмешке и снова опёрся лапой на землю. — Он поплатился за содеянное, юный бог, — прогремел своим голосом Демон Шестого Неба. — Можешь не искать его. — Что с ним? Где он? — Чуя сопротивлялся ветру изо всех сил, продолжая размахивать крыльями, и перья над его глазами нахмурились, словно лохматые брови. — Ответь мне! Мори ждать не стал. Взмахнув крыльями и оставив молодых богов на наставницу Цаплю, он тяжело оторвался от земли и начал подниматься к небу. Чуя в шуме и в напряжении не заметил, как отец приблизился к нему, но получил ответ раньше, чем Мори оказался рядом. Дракон расхохотался, показывая острые клыки: — Ты можешь посмотреть сам, о молодой и храбрый бог! — Дракон стал медленно раскрывать свою пасть. — Загляни! В пасти Дракона горело золотом: там разогревалось пламя тысячи печей, готовое вырваться из глотки Священного зверя и устремиться в небеса. Мори сбил Чую своим крылом, вынудив его покачнуться и от усталости перестать держаться в воздухе, начав планировать и спускаться к земле. Не став, однако, ждать, как Дракон покажет свои возможности, Мудрый Ворон раскатисто гаркнул в один голос с раскатом грома и прижал крылья к телу, рухнув камнем к земле и раскрыв их только у самой травы, плавно приземлившись. Чуя вновь распластал крылья по земле, пытаясь подняться, но мышцы его болели. Он поднял лишь голову, дыша через раскрытый клюв, и взгляд его был одновременно уязвлённый и недобрый. Дракон закрыл пасть. Стоило мелкому дождю наконец закапать, Священный зверь это почувствовал. Он задрал голову, смотря на небосвод, встряхнул мордой и раскрыл пасть, перемявшись с лапы на лапу: — Я приду со следующей бурей, — провозгласил он. — Твоё мастерство, Старший бог, — он наклонил длинную шею, — должно быть нами изъято и уничтожено. Ваши Младшие боги должны вас почитать и не мешать вашим делам, — далеко над деревьями взметнулся хвост, и Чуе показалось, что кисть на его конце была полупрозрачной, словно далёкое светлое небо просвечивало сквозь неё. — За что?! — вскрикнула вдруг длинным клювом Цапля. — Мы не виноваты в том, что сделал наш собрат! — Совет Священных сказал всё, что хотел, — уклончиво ответил Дракон. — Ждите меня через несколько лун. С последним резким порывом ветра Дракон, оттолкнувшись когтистыми лапами от земли, устремился ввысь и стремительной водяной змеёй сквозь облака скрылся вдали, будто и не было его. Через несколько мгновений молнии притихли, и грянул обильный дождь. Боги замерли, лишь вздыхая и выпуская носами воздух. Чуя, дыша громче и чаще всех через приоткрытый клюв, беспокойно глядел одним глазом на очистившееся небо и не сдвигался с места. Он напоминал птицу, упавшую в бурный поток воды и каким-то чудом выброшенную волной на поверхность; он словно не понимал, где находился, и хоть палкой его сейчас тычь со стороны — не сдвинется, лишь крыло подомнёт под себя. Мудрый Ворон, осмотрев Молодого, качнул головой, негромко гаркнул и отошёл в сторону, проведя длинными маховыми перьями по макушке Чуи. Цапля встрепенулась, отряхиваясь, и с её водонепроницаемых перьев тотчас потекла вода. Она уткнулась длинным клювом в крылья, счищая последние несовершенства. Змей предпочёл ускользнуть на крыльцо хижины, не желая находиться в мокрой траве, а Тигр встряхнулся так, что шерсть его тотчас встала дыбом. Сел на землю и спокойно наблюдал за всем лишь Енот, не стремясь спрятаться от ливня. Он оглядел всех богов, пребывающих, мягко говоря, в смятении, и нарушил наконец тишину: — Какой-то странный этот летучий змей, как по мне. Дождя боится, что ли? — Енот дёрнул ухом и почесал за ним задней лапой, как собака. — Не будь придирчив, — Коё резко вытянула шею и щёлкнула клювом. — Священные не обязаны отчитываться перед нами, младшими богами. — Но младшие боги — это мы, разве нет? — По сравнению с ними, младшие боги — это мы, — Коё нахмурила длинные перья над глазами, служившими её бровями в облике человека, и снова выпрямилась, отряхнувшись в последний раз и поджав одну из длинных лап, стоя теперь на одной. — Мори, скажи мне! Та маска, которой тебе не хватает, принадлежит лику Священного? Голос её был недоволен. Мудрый Ворон бродил по поляне взад и вперёд, стряхивая с травы всякую влагу свои хвостом. На вопрос он отреагировал лишь движением глаз. — Нет. Я вообще не успел её доделать, — Ворон также недовольно гаркнул и, взмахнув крыльями, затрепыхал ими, быстро обращаясь человеком и убирая руки в рукава, крылья — за спину. — Она не была раскрашена и ни на что не была похожа. Если Лис её и надел, то понятия не имею, что Лис с ней сделал, но понимаю, почему Священные прогневались на нас за это. — Это несправедливо! — Коё гаркнула не хуже Ворона, подпрыгнув на одной ноге и в воздухе обращаясь человеком, приземляясь уже на людские ноги, скрытые длинным платьем. — Я предлагала ему примкнуть ко мне, так почему, ежели он отказался, отвечать нам? Глупый мальчишка! — Озаки, — Мори нахмурился и бросил на богиню взгляд, — всегда за грехи младших будем виноваты мы. — Неужели тебе не жалко твои труды? — Если вместе с ними сгинут наши грехи, то я рад сам их превратить в пыль, — Мори резко вскинул крылья и расправил их; тень от них пала на поляну, и Тигр, уже было успокоившийся, вздыбил шерсть и попятился назад, видя, как крылья выросли над высокой травой. Цапля, моргнувшая длинными ресницами, невидимо для всех впилась острыми ногтями в свои руки и подпрыгнула ближе, точно так же, как Ворон, поднимая над поляной розовато-серые крылья. Маховые её перья немного не достигали высоты перьев Ворона, но это не мешало ей хмуриться. — Даже не думай применять на мне Большие Крылья, — стальным голосом проговорила она, не смея гнуть спину. — Ты знаешь, что не сработает. Некоторые мгновения под ясным солнцем Старшие боги стояли молча. Мори не спускал глаз с Коё, Коё — с Мори. В конце концов, Мори вздохнул и дёрнул крыльями, убирая их за спину, и только после него Коё убрала свои, фыркнув носом и сложив на груди руки. Не пришёл в себя доселе ещё Молодой Ворон, и он смотрел на своего отца и наставницу снизу вверх, продолжая лежать на траве с распростёртыми крыльями. — Если цена его проступкам — моё мастерство, то я с радостью от него избавлюсь, — проговорил Ворон и развернулся, зашагав к хижину. — Я не изменю своего решения. — Ну и дурак, — зло выплюнула Цапля, встряхнувшись и замерев в полуобращении. Голова её, совершенно человеческая и с длинными розовыми волосами, вытянулась на длинной птичьей шее, а из-под подола платья стали видны длинные птичьи пальцы тонких розовых ног, когда как из рукавов платья стали вырастать перья крыльев, при том всё ещё имея человеческие кисти. — Достаточно для начала проверить, что с вором, и обратиться к богам, прежде чем уничтожать свои труды! Мори ничего не ответил. Коё, обернувшись птицей до конца, легко вспорхнула, пробежалась по поляне в три широких шага и взлетела, исчезая над дзельквами и улетая в сторону успокоившегося озера. Тигр, вкруг лапы которого обвился Змей, развёл уши в стороны и на полусогнутых ногах наблюдал, как Енот, отряхиваясь, уходит с поляны вон, как Мудрый Ворон предпочитает скрыться в хижине за полуприкрытой дверью и как Молодой Ворон медленно встаёт, дрожа всем телом, и подбирает под себя крылья, закрывая наконец клюв и восстанавливая дыхание. Дождь даровал защиту от более сильных мира сего, как и полагалось — Дракон ведь ушёл. Атсуши, конечно, не мастер мыслительной деятельности. Рюноскэ, в общем и целом, тоже не претендовал на эту должность, но не нужно быть Мудрым, чтобы понимать, что Чуя несколько не согласен с решением отца. Встав наконец на лапы и придя в себя, Чуя смотрит неестественными для обыкновенных птиц голубыми глазами на своих собратьев, а Атсуши только вжимает большую голову в плечи. Они определённо задействованы в его плане, но просто ещё не знают, какой именно этот план.

╚⏤⏤⏤╗❀╔⏤⏤⏤╝

— Ты уверен, что это хорошая идея? — Нет. Но проверить необходимо. Три человеческих фигуры сбились во мраке густой листвы супротив лунного света, словно опасались его. Один из них держал спину прямо, не сгибая плеч, и тщательно, внимательно глядел по сторонам, крутя головой, как сова, и сверкая голубыми глазами. Второй, вжав голову в плечи и прижав круглые чёрные уши к голове, водил носом по воздуху, потирая руку об руку. Третий же, выглядя совершенно спокойно, едва заметным движением приоткрывал губы и пробовал языком воздух. Все трое были настороже, приближаясь к брошенной хижине в самой чаще. — Надеюсь, это не обернётся чем-то плохим, — едва слышно проговорил Тигр. — Как бы чего не вышло… — Не выйдет, — отмахнулся Ворон и сверкнул в темноте глазами. — Я не верю, что этот прохвост просто так взял и подох. — Я был бы не против, — прошипел Змей, держа руки в рукавах. Деревья смыкались плотнее, листва росла гуще, вода шумела где-то глубоко внизу, под переплетёнными корнями. Чуя терпеть не мог такие тесные пространства, ведь крыльям его было совсем не развернуться. Рюноскэ, может, ещё и совладал бы с таким местом жительства, а Атсуши мог бы приловчиться, ведь ему, хищнику, важно сливаться с местностью, но Чуе здесь точно не жить. А Дадзай жил. «Как будто он не мог выбрать другого места», — подумал Ворон про себя, когда впереди замаячила знакомая фигура хижины. Свет внутри не горел. Как бы Чуя ни вглядывался, никого в округе он не видел, Рюноскэ — не чувствовал ни единого движения, Атсуши не чуял ни одного свежего следа. Прижав палец к губам, Чуя отогнул густую ветвь колючего кустарника, служащего словно живой изгородью, и готов был поклясться — если бы он не знал, что здесь кто-то живёт, то со святой уверенностью подумал бы, что всё тут давным-давно заброшено: крыша заросла густым плющом и вьюнком, ставня одного из окон не закрывалась из-за раскидистой ветви дерева, проросшей прямо внутрь, а ступени покосились в разные стороны. Дверь была заперта, но боги не вешали ни внешних, ни внутренних замков на свои хижины и обители, зная, что среди своих ворья нет… До этого, по крайней мере, момента. Убедившись, что в темноте никто и ничего не поджидает молодых богов, Чуя ступил вперёд. — Подож-ш-шди, — еле слышно прошелестел Рюноскэ, выставив руку впереди Ворона. — З-с-сайдём с-с-с раз-с-сных с-с-сторон. — Понял. Акутагава вздохнул, поднял голову и как стоял, так и рухнул оземь, ускользнув змеёй в густую траву. Накаджима застыл в нерешительности, но обернул ноги звериными лапами, ступая без единого шороха. Накахара решил не обращаться вовсе, чувствуя, что имеет право появиться здесь человеком. Видя, как блестящая чешуя Змея юркнула по стволу дерева и заскользила по ветви в распахнутую ставню, как полубог на кошачьих мягких лапах прокрался к другому окну, запертому, Чуя вдохнул, выдохнул и зашагал прямо к двери, преодолевая все ступени в один шаг и прикладывая ладонь к сухой древесине. Когда-то был он здесь гостем, но… — Дадзай, ты здесь? — вполголоса позвал он, постучав пальцем в перчатке. — Открывай, чёртов вор. Я знаю, что ты там. Из-за двери не слышно было ни звука. Чуя постучал ещё раз, не услышал ответа и толкнул дверь внутрь. Дверь открылась свободно, даже не стукнувшись ни о какое препятствие, и Ворон заглянул в хижину. В темноте зрение его было не столь хорошим, как днём, но лунный свет падал из распахнутого окна, и видно было застывшего на ветви чёрного Змея, разглядывающего стены и пол. Обыкновенное убранство, только мусорное и всеми забытое: ворох тряпок, служивших Лису, очевидно, постелью, стол с кусками пергамента, пол в листве и мешковине, и среди всего этого хлама Чуя замечал знакомые вещи — длинные чёрные перья, сухие и ломкие. Одно такое хрустнуло у Чуи под ногой, и другой бы не обратил внимания, но Накахара знал этот звук. Он посмотрел себе под ноги, увидел перо с переломанным пополам стержнем, нахмурился и упёрся руками в бока. — Атсуши, — вновь негромко, но уже более решительно позвал Чуя, — когда он здесь был? Тигр заскрёб лапами по запертым ставням, пальцами поддевая их и раскрывая в свою сторону, показываясь светлым лицом в оконном проёме. Атсуши нахмурился, видя всё, в отличие от Чуи, более чем прекрасно, и шумно принюхался, втянув носом воздух так, словно вынырнул из-под глубокой воды, покатал запах по нёбу, но… Только пожал плечами. — Несколько дней назад. Я не чувствую свежий след. — Проклятье, — Чуя провёл ладонью по лицу. — Неужели его действительно?.. Агрх. — Зачем он вообще полез воровать? — прохныкал Атсуши. Дай ему волю — он бы издал указ, чтобы все делали только добро, а зло не делали и жили себе прекрасно. Но, к сожалению, жил он в совершенно другом мире. — Да чёрт его знает. С ума сошёл. Об дерево ударился своей тупой головой.. Решил поиграть на моих нервах, — Накахара раздражённо распушил хвост. Змей сполз с ветви на стол, прошелестел старым пергаментом и обратился человеком, сидящим на самом краю. — И какое тебе до него дело? — Рюноскэ сверкнул своими серыми глазами, уставившись ими прямо на Ворона. Взгляд Змея был пронзителен, особенно когда он переставал моргать. Мало кому было по себе в эти мгновения. — Никакого, — Накахара цыкнул. — Просто не верится, что с ним так легко расправились. Отец всегда, сколько себя помню, делал эти маски, и никому из них, — он указал рукой в потолок, — не было интересно. Что же он такого сделал, что до нас снизошёл сам Демон? — Наверное, что-то очень ужасное, — Атсуши, отойдя от окна, прошёл до двери и остановился в дверном проёме, не решаясь зайти внутри. Шерсть на его загривке стояла дыбом, а зрачки были круглыми. Он нервно сглотнул, окинув хижину взглядом. — М-может, пойдём отсюда быстрее? Вдруг сюда кто-нибудь… вернётся? — Да кто сюда вернётся? Кому этот Лис нужен? — Чуя, рыкнув сквозь зубы, пнул ворох тряпок. Поднялась пыль, и из-под простыни вылетело одно из чёрных перьев. Накахара долго смотрел на него, а потом наступил, переломав стержень, и круто развернулся, подметая осевшую пыль маховыми перьями: — Хотя Атсуши прав. Пойдёмте отсюда. Плохая была идея. Рюноскэ не моргал. Он глядел на Чую до самого конца, пока тот не вышел в двери, и лишь после этого стёк на пол Змеем, выскальзывая из брошенной хижины вон. Никто из Старших богов не знал, что молодые сделали вылазку в лисье логово, и никто не должен был узнать. Если Лис действительно прогневал Священных, то и жилище его было под внимательным их наблюдением. Оставалось надеяться, что эта вылазка не нарушила их планов.

***

Чуе стоило больших усилий уговорить отца оставить маски на подольше. Ему было невыносимо больно смотреть, как Мудрый Ворон складывает свои творения в мешок и готовится сбросить с обрыва в бушующие потоки, где их размелет в мелкие осколки на острых камнях, скрывающихся в далёкой белой пене. — Сын мой, — Мори покачал чёрной головой, — это мастерство даровали мне Священные звери, чтобы мы могли помогать смертным. Если им угодно его забрать, то лучше я пожертвую ими, чем кем-то из вас. — Я не говорю не избавляться от них вовсе, — Чуя выставил руки вперёд, не выпуская отца из хижины. — Я говорю оставить их ненадолго при нас. Демон ведь не сказал, когда именно их нужно уничтожить? — Чуя, — в голосе Ворона стали проявляться железные нотки. — Если я могу обойтись малой кровью, я сделаю это. Ещё мне не хватало, чтобы из-за каких-то жалких деревяшек пострадал кто-нибудь ещё. — Но отец! — Чуя не думал отступать, сжимая руки в кулаки. — Если виноват этот вор в лисьей шкуре, то почему страдаем мы?! Мори вздохнул, окинул сына взглядом с головы до ног и ничего не сказал. Он посмотрел на маски в мешке, поморщил нос и протянул мешок Чуе. Чуя такого несколько не ожидал, но мешок сразу же схватил. Отец, однако, сразу не отпустил. — Хорошо. Я понимаю твоё отношение к Лису, поэтому маски уничтожишь ты, — голос его звучал низко, а Накахара от неожиданности распахнул глаза. — Делай с ними что хочешь, но только до рассвета. С рассветом они должны быть уничтожены. Все до единой. Ты меня понял? — Но… — Ты меня понял? — ещё раз, делая остановки между словами, повторил Мудрый Ворон. Молодому ничего не осталось, кроме как кивнуть, и только тогда отец отпустил мешок со своим мастерством. — Я тебя понял, отец, — Накахара прикусил губу и поклонился, быстро выпрямившись и отступив на крыльцо. — Но у меня всё ещё есть вопрос. Лис ведь всё-таки утащил одну маску? Уничтожена ли она вместе с ним? Или… Или где бы он ни был сейчас. Где эта маска? — Чего не знаю, того не ведаю, — Мори пожал плечами. — Может быть, Демон по второму пришествию скажет. «Он про судьбу Дадзая-то ничего толкового не сказал, что уж говорить об остальном», — пронеслась крамольная мысль в рыжей голове, но озвучивать Чуя её не стал. Водрузив мешок на плечо, Ворон быстро выскочил из хижины и оказался в лесу. Он, если быть честным, понятия не имел, что ему делать с этими масками, но одно знал точно — избавляться от масок у него не поднимется ни рука, ни крыло. Спрятать в лесу? А вдруг кто-то найдёт? Недолго думая, Накахара пошёл вверх по ручью, остановившись у хижины Енота, больше похожей на землянку. Рампо находился неподалёку и целому мешку масок не прямо-таки обрадовался, но отказываться придержать их у себя не стал — уж под землю-то никакой вор не полезет. — Неужели не боишься их? — Чуя указал на небо, имея в виду Священных зверей. — Что их бояться? — Рампо пожал плечами. — Мы ничего плохого не делаем. Мне вообще этот Демон показался… странным. — Чем именно? — Да так. Сколько живу тут, ни разу не видел, чтобы Священным было дело до нас. Просто не складывается, — он покачал хвостом и развёл руки в стороны, — что Лис вытворил что-то такое, о чём знают даже они, но о чём не подозреваем мы. Мы должны были это видеть, слышать, чувствовать, пожинать плоды его деятельности! — Рампо вдруг вскинул руку и постучал пальцем с когтем Чуе по лбу, отчего тот отшатнулся назад. — Сам подумай, птичка. Что-то тут не чисто. — Их пути неисповедимы, — Чуя растёр лоб и сдвинул брови к переносице. — Быть может, они просто успели предотвратить то, что Дадзай собирался сделать. — Ладно, тебе виднее, что там наш Лис собирался сделать, — Рампо отвернулся, на что Накахара фыркнул и закатил глаза. — Только подумай на досуге вот над чем. Я не почувствовал от него запаха огня. Он же как огромный костёр — от такой махины запах должен идти на весь лес. А тут… Пахло чем-то едким. Не понял, чем именно. Не пахнет так огонь. Чуя шмыгнул носом и утёр лицо рукой, задумавшись. У Енота не было острых глаз и крыльев, не было острого нюха и превосходного слуха, но говорил он зачастую интересные и полезные вещи. А ведь, если задуматься, и правда: почувствовал ли Ворон тепло пламени, когда Демон едва не дыхнул в него столпом огня из пасти? У Священных наверняка свои причуды. — Сколько тут полезного, однако, — сказал Рампо, выуживая маски по одной. Он посмотрел на кроличью, павлинью, паучью и от последней поморщился, бросив её обратно в мешок. — На-ка, это может тебе пригодиться. Накахара, уже было развернувшись и не имея ничего против того, что Рампо осматривает мешок, резко согнул ногу в колене и схватил длинными птичьими пальцами швырнутую маску, клацнув по деревяшке когтями. Из птичьей лапы на него взглянула сова с яркими жёлтыми глазами. Енот продолжал хитро щуриться, не обращая на Ворона внимания. — Зачем мне притворяться? — Чуя взял маску в руку. — Давно ты у нас хорошо видишь в темноте? — Мне и не нужно. — Не вы ли прошлой ночью в жилище Лиса наведывались? — Чт- — Чуя от неожиданности расправил перья. — Откуда ты знаешь?! — Я же ни разу не ночной зверь, совсем ничего не знаю, — Рампо хмыкнул и рассмотрел маску богомола. От неё он тоже поморщился. — Ну и редкие твари, конечно… Накахара ничего не ответил. Маска совы блестела белым, и аккуратный острый клюв ярко выделялся тёмным на сердцевидном дереве, напоминая разрез яблока. — Не нужно — избавишься, как и от всех остальных, — добавил Рампо и закрыл наконец мешок, утаскивая в свою нору. — Иди давай, куда шёл. Чуя зло поджал губы, но от маски отказываться не стал, убрав её за пазуху. Хорошо ещё, что ни вороны, ни цапли ночными зверьми не являются… Этой ночью Чуя выбрался из хижины один. Отец крепко спал. Стараясь ни на кого не наткнуться, Накахара знакомой дорогой добрался до чащи и дальше пошёл с такой осторожностью, словно каждое дерево кишело Священным зверем. Он хотел лишний раз убедиться, не запрятал ли Лис украденную маску в свой хлам, который совершенно забыл проверить. Или он так оправдывал свой второй поход к дому Лиса? Хижина осталась такой, какой её оставили прошлой ночью. От ветра закрылась разве что входная дверь, и Чуя, внимательно присмотревшись, прислушавшись к окружению, убедившись, что незваных гостей сегодня не встретит, вошёл внутрь вновь. Луна ярко не светила, и Чуе стоило больших усилий разглядеть, изменилось ли что во внутреннем убранстве. Вороны плохо видели в темноте. Вспомнив о маске, он выудил её из-за пазухи и, вздохнув, надел на лицо. Он… ничего не почувствовал, но в хижину будто пролился лунный свет. Ворон даже проморгался, обернувшись вкруг себя и осмотревшись получше. Теперь-то он чётко видел, как в хижине всё запущено. Копаться в пыльных тряпках не доставляло удовольствия, но Чуе хотя бы не приходилось из раза в раз прикрывать лицо рукавом, чтобы никто не слышал, как он чихает, ведь маска не позволяла пыли проникнуть в нос. Когда из-под вороха тряпья полетели знакомые чёрные перья, Чуя рыкнул. Это было давно. Почему Лис не избавился от них? Дадзай никогда, на самом деле, не страдал тем, что жил в хламе. Он чаще использовал свой хвост, как метлу, чем скапливал мусор. Чуя злился и расшвыривал мешковины, простыни всё больше, пока не дошёл до пола и понял, что никакой украденной маски здесь нет. Если бы он её и отшвырнул, не заметив, она бы грохнулась о пол. На всякий случай Чуя заглянул и за стол, и под него, но, конечно, успехом этот поиск не увенчался. Затея вновь оказалась неудачной. — Конечно, умник, — пробурчал себе под нос Накахара, отряхивая руки в перчатках от пыли, — как будто ты не знаешь, что всё, что связано с ним, всегда заканчивается плохо. Чуя вздохнул, замерев посреди хижины с опущенными крыльями. Воспоминания накрывали с головой, но Чуя отмахивался от них. Вместо тепла они приносили головную боль. Раньше, как известно, и трава была зеленее, и Лисы были менее мерзкими. Ворон смахнул память с лица, встряхнул головой, резко развернулся, вновь вздымая пыль с пола в воздух. Пальцы его коснулись маски, собираясь стянуть её с лица, и уже собрался уходить, но… Что-то было не так. Напряжённые нити в воздухе содрогнулись, и Ворон замер, не смея издать ни звука. Там, за приоткрытой дверью, раздавались чьи-то шаги, и шаги эти были настолько уверенными, что Чуя засомневался в том, что эта хижина ничейная. Вдруг её уже кто-то приметил, а Накахара вломился на чужую территорию? Нервно сглотнув, Чуя в один бесшумный прыжок обернулся птицей и метнулся в распахнутое настежь окно, вцепившись лапами в ветвь и постаравшись затеряться в густой листве. Улетать — значит, привлекать ненужное внимание. Нужно посмотреть, кто окажется ночным гостем. А ночным гостем оказался… человек. Нет, это был бог, но в облике человека. Ворон не видел всего, ведь пришедший уже наполовину скрылся за углом хижины, зато хорошо усмотрел ярко-голубое его кимоно, выделявшееся в ночи пятном. По привычке Чуя хотел было отличить пушистый лисий хвост из-под подола, но из-под него тянулся длинный, блестящий, с кистью на конце. Зрение маски совы позволило различить каждую чешуйку, и от этого зрелища тело пробрал холод. Чуя забыл, как дышать, когда понял, кто пришёл в хижину. Лица входящего видно не было, но Накахара посчитал это благостью. Ему почему-то не хотелось знать, как в облике человека выглядит Демон Шестого Неба. Дальше Чуя наблюдал в раскрытое настежь окно. Он слышал, как Демон вошёл в хижину и остановился на пороге. Неужели боги были правы насчёт того, что Лис действительно настолько набедокурил, что под наблюдение взяли и его логово? Чёрная тень неспешно осмотрелась — видимо, Демона не устраивал беспорядок, учинённый недавним гостем. Ещё ведь даже пыль не осела! Если бы в клюве Ворона были зубы, он бы прикусил собственный язык за непредусмотрительность. Если только Демон сейчас поймёт, что боги, ослушавшись священных, вновь пользуются масками на своё усмотрение, хоть и было приказано их уничтожить… Высокая фигура показалась напротив окна. Демон не посмотрел на ветку, Демон не посмотрел на окно, Демон прошествовал до стола и провёл по нему пальцами, проверяя на пыль. У Чуи замерло сердце, когда он уже был готов к тому, что его заметят, но чем дольше Демон хозяйничал в брошенной хижине, тем больше в Чуе просыпалось любопытство. Интересно, что он ищет? Не маску ли? «Вот так у нас совпали интересы, — усмехнулся Ворон в облике совы про себя. — Даже не знал, что со Священными у меня есть что-то общее». Чуя уже почти обрадовался тому, что остался незамеченным. Мало ли в лесу ночных птиц? Ему оставалось дождаться, когда какая-нибудь сова сорвётся с ветви в ночной охоте вдалеке, чтобы повторить за ней и улететь отсюда, как вдруг человеческая фигура Демона снова показалась перед окном. Чуя всего-навсегда скользнул по увиденному лицу взглядом, как все перья на нём встали дыбом. Острое зрение ночной хищницы, под чьим луноподобным ликом прятался Ворон, позволило увидеть нечто неясное и страшное: потрескавшееся, как у куклы, лицо Демона Шестого Неба. Неестественного цвета кожа напоминала синий фарфор, из-под которого сочилась золотая кровь, а широко распахнутые глаза Демона смотрели юному богу прямо в душу. Чуя не понимал, что его пугает больше: то, что Демон застал его врасплох, или то, что лицо жутко напоминает Осаму Дадзая? Означало ли это, что поплатившийся за содеянное Дадзай стал сосудом для тела Священного зверя?.. Застигнутый врасплох Ворон сидел неподвижно ровно несколько мгновений, но, стоило Демону отшатнуться от окна, как Чуя сорвался с ветви, выдавая себя с головой, и умчался прочь в ночную темноту. Что они сделали с Дадзаем?! Что он такого сделал, чтобы с ним так поступили?! Его увидели. Но поняли ли, что под маской скрывается не тот, кого увидели? Накахара мчался сквозь ночную мглу, поражаясь тому, как легко ориентироваться во тьме, когда хорошо видишь. Он боялся, что Демон сейчас полетит за ним, но вести погоню прямо к жилищу казалось самой глупой вещью за сегодняшнюю ночь. Рампо — ночной зверь — смертельно перепугался, когда перед его землянкой обрушилась оземь огромная сова. Молодой бог подпрыгнул от страха ещё выше, готовый бежать от хищника, прилетевшего по его душу, но маска глухо стукнула о траву, морок спал, а на траве на четвереньках, распластав крылья, стоял Чуя, тяжело дыша и почти ослепнув от резкой смены зрения. Он грузно опёрся на одно колено, а потом и вовсе сел, вытянув ноги и согнув длинные птичьи пальцы-крюки. Рампо как обернулся Енотом, так и стал обратно человеком, приглаживая взъерошенный хвост. — Священные с тобой! — недовольно прошипел он, от испуга раскрыв глаза и забрав спавшие на лоб тёмные волосы. — Ты совсем сдурел, что ли? У меня чуть сердце не выпрыгнуло. Накахара не отвечал. Он широко раскрытыми глазами глядел в пустоту, растирал лицо, словно не мог отвыкнуть от ощущения липкой маски, и выглядел так, словно сам убегал от огромного хищника. Енот подошёл ближе и скрестил руки на груди. — Ты бледный как смерть. Что ты увидел? — Я… не знаю, что я увидел, — Накахара крепко зажмурился. — Но мне кажется, что я знаю, что случилось с Дадзаем. Рампо вскинул бровь, и взгляд его снова стал спокойным, прищуренным. — Выглядишь так, будто собственными глазами увидел его обглоданный труп. Ты разве не этого желал? — Нет, я… Нет, — Чуя встряхнул головой, проморгался и отнял наконец руки от лица, постепенно привыкая к темноте. — Он, конечно, та ещё сволочь, но такого он не заслужил. — Да что ты увидел, в конце концов? — Рампо наклонился, упёршись одной рукой в колено, а указательным пальцем другой постучав пальцем по рыжей макушке. — Я в голову твою залезть не могу. Рассказывай. — Там был Демон, — Ворон прочистил горло и медленно согнул одну ногу в колене. — И у Демона в облике человека было… нет, мне показалось, что его лицо было похоже на лицо Осаму. Только странное, потрескавшееся. Как будто мёртвое. — Бр-р, ну и жуть, — Енот встрепенулся и поднял маску с земли, заглядывая в её пустые глазницы на расстоянии вытянутой руки, стараясь держать её подальше от своего лица. — А ты уверен, что это не последствия от этой маски? Может, их действительно стоит… выкинуть, — маска повисла в пальцах Енота, будто тот брезговал. — Точно нет, — Чуя медленно поднялся, уперевшись руками в колени и подбирая крылья с земли, складывая их за спиной. — Отец не накладывал таких ужасных заклятий на свои маски. — Хм, — Рампо задумчиво приложил пальцы к подбородку. — Похож на Лиса, говоришь… — Если эти Священные звери оставили от него лишь пустую оболочку и вселились в его тело, — Чуя смотрел в землю широко раскрытыми глазами, — то теперь я понимаю, почему их зовут Демонами. По крайней мере, этого. Я просто… не могу поверить… — и руки его вдруг сжались в кулаки до хруста костяшек. — Что они могли такое сделать с нами! С ним! Енот вздрогнул, когда Ворон размахнулся и ударил когтями ноги по ближайшему дереву так, что сверху посыпалась листва. Лицо Ворона резко сменилось с отчаянного и испуганного на полное ярости, будто он готов был воспламениться, подобно Священному Фениксу. — Он никого не убил, так какого чёрта они вершат такой жестокий суд?! Священные, мать их, звери! Ещё зовутся Богами! Да лучше бы его нам отдали! — Чуя с размаху ударил по дереву кулаком, но даже не вскрикнул. — Я бы ему все мозги вправил на место, но… Но не стал хотя бы потрошить! У Ворона вновь от ярости словно пылали волосы, а звёзды на его крыльях горели так, будто в его перьях запутались десятки светляков. — Тихо-тихо, лес разнесёшь. Погоди с выводами, — Рампо подбросил на руке маску, поймал её и исчез в землянке. Чуя не собирался уходить тотчас же и обеспокоенно продолжал поглядывать на небо. Небо было спокойным. Может, его действительно приняли за обыкновенную сову? А может, если бы его преследовали, нужно было развернуться и вцепиться когтями в глаза?.. — Сейчас мы кое-что сделаем. Чуя обернулся, и через некоторое время Енот вернулся с мешком, протащив его по земле. Развязав его, он вытряхнул всё мастерство Мудрого Ворона на траву и бросил Чуе под ноги пустой мешок. Накахара, хоть и злился, но лишь с непониманием поглядел на молодого бога. — Слушай меня. Странно себя этот Демон ведёт, но пока обличить мы его не можем. Сделаем вот что. Обращайся сейчас птицей и лети к озеру хозяйки вод, — Рампо подошёл ближе и махнул рукой, вынуждая Чую наклониться к нему ухом. — В мешок наберёшь камней, его завязанным и выбросишь. Маски спрячем. — Чтобы Демон снова явился и на этот раз разрушил нам дом? — Молчи, — Енот фыркнул и раздражённо шлёпнул хвостом по траве. — Мы кое-что проверим. А следующей ночью явишься ко мне.

╔⏤⏤⏤╝❀╚⏤⏤⏤╗

На рассвете Мори наблюдал, как сын в облике Ворона с неба сбрасывает тяжёлый мешок с обрыва прямо в бушующую воду далеко внизу. Треск разбившегося о камни мастерства, может, и вызвал в Мудром Вороне великую боль о похороненном труде всей жизни, но он не выказал свои чувства ни словом, ни движением. Густая пена поглотила осколки и мешковину. Он стоял на камне, обиваемом шумной водой, срывающейся вниз с огромной скоростью, прямо посреди бешеного потока, а Чуя размахивал крыльями над его головой, зависнув в воздухе. Отец не слышал, но сердце Чуи оглушительно билось от волнения, что Мори раскусит, что уничтожены были не маски, однако Мори, кивнув своим мыслям, взмахнул крыльями, обернулся большой чёрной птицей и, царапнув когтями по камню, улетел восвояси, скрываясь где-то над деревьями. Чуя же, выдохнув, развернулся и поспешил к хижине. Если отца нет дома, то можно было бы и вздремнуть, ведь прошлой ночью поспать не удалось, как не удастся и следующей. Солнце светило ярко, поэтому он не беспокоился, что Демон явится. Он говорил о буре, а не о ясном небе. Следующей ночью Чуя проделал тот же трюк с исчезновением, что и прошлой, и позапрошлой: дождавшись, когда отец уснёт, он тихо вышел из дома и сквозь лес пробрался к землянке Енота. Ночной зверь неспешно вышел из кустарников — его пришлось даже немного подождать! — и, продолжая жевать ягоды с чёрных лапок, вытащил из жилища маску богомола. Накахара подержал морду насекомого в лапах, огладил дерево в неровных слоях розовой краски и с непониманием поглядел на Енота. — Я не помню этой маски, — озадаченно произнёс Ворон. — Вернее, у отца богомол был зелёным. Обычным. Рампо, оборачиваясь человеком, пояснил: — Правильно, что не помнишь. Она и была зелёной, я просто её перекрасил. — Какая-то она теперь… для девушек. — Ничего страшного. Орхидейные богомолы тоже бывают самцами, — Рампо ухмыльнулся и клацнул зубами. — Но зачем? — Зелёной эту маску уже многие видели, птичка. А розовой — нет, — Чуя не ответил, а Рампо продолжал: — Надевай её и отправляйся к Лису в дом. Маленькое насекомое не вызовет подозрений. Понаблюдай за этим Демоном, что-то он очень уж мне не нравится. — Кому бы он нравился, — зло выплюнул Ворон и посмотрел в маску издалека на вытянутой руке, как это ранее делал Енот. — Я не об этом. Больно уж наш Демон на нашего Лиса похож. — К чему ты клонишь? — Пока — ни к чему, — зелёные глаза молодого бога хитро сверкнули. — Пока мы кое-что проверим и осторожно, чтобы не нарваться на гнев Священных, если всё не так, как я думаю. Накахара нахохлился, раздумывая, но всё-таки спрятал маску за пазуху и, обернувшись птицей, взлетел в темноту. Теперь он, по крайней мере, был в своей «шалости» не один, если шалостью можно назвать добровольную отправку в пасть кровожадным Священным. Чуя снизился над деревьями, сделал круг и приземлился, прежде чем обернуться человеком и протиснуться сквозь непролазную чащу. Сегодня было проще: издалека виднелся свет. Высмотрев хижину со светлым окном, он вынул маску насекомого, поиграл желваками, но долго ждать не стал и со вздохом коснулся маской своего лица. Для него в ощущении мира практически ничего не изменилось, лишь всё стало каким-то чрезмерно большим. Он не мог себя видеть, но понимал, что́ он из себя сейчас представляет. Пошевелив головой с усиками, богомол пробежал по траве, всполз по хижине вверх и аккуратно заглянул в распахнутое ветвью окно. Внутри хижины было прибрано: тряпки больше не лежали грудой беспорядочного вороха, а были сложены в аккуратную постель, стол не блестел пылью, а на нём лежала метёлка из чёрных врановых перьев, обвязанных лентой на стержнях. Богомол недовольно потёр длинной конечностью о конечность и приблизился к подоконнику, стараясь сливаться с густой листвой. Сложно это было делать, когда богомолом ты был нежно-розовым, но и цветки склонившейся в хижину цветущей сакуры тоже были розовые — богомолу просто повезло. На столе стояла горящая лучина, которую Демон наверняка поджёг собственным пламенем из глотки. Чуе предстояла задача сегодня не подпалить собственные перья. Он ощущал, словно сидел на подоконнике на корточках, но прекрасно понимал, дыша в маску, что то всего лишь его ощущения. На постели лежал Демон. Высокий, — даже чересчур! — он покачивал длинным чешуйчатым хвостом, стучал кистью по полу, подпирал голову рукой, закинув ногу на ногу под своим ярко-голубым кимоно. Драконья его морда, обрамлённая золотой шерстью, была совершенно спокойной, хотя глаза ящеров никогда не внушают доверия; Чуя просто привык смотреть в них у Рюноскэ, вот и не чувствовал опасности. Находясь в полузверином облике, Дракон лежал с полуприкрытыми глазами, сложив когтистую руку на согнутую в колене ногу. Накахаре стало не по себе от того, что похожим образом часто лежал Дадзай. — Заходи, мой маленький гость, — раздался вдруг голос, и сам Чуя вздрогнул, но ненастоящая его личина богомола среди листков сакуры даже не покачнулась. — Я чую тебя. Сегодня я согласен принимать гостей. Чуя не сдвинулся с места. Большими глазами розового богомола он наблюдал, как полузверь-полубог поднялся на ноги, потянулся руками вверх и неспешно подошёл к окну. Последняя надежда, что Демон обращался к кому-то другому, угасла, и богомол быстро побежал по ветви вверх. Демон зычно рассмеялся. — Не бойся меня. Я не обижу, — он махнул длинным хвостом и опёрся бедром о подоконник, скрестив руки на груди. — Эх, хотел бы я посмотреть на тебя вблизи, мой маленький красивый друг. Чуя остановился на полпути, задумчиво пошевелив усиками. Так его раскрыли или нет? Или действительно воспринимают обыкновенным богомолом? Вернее, обыкновенным розовым. Он не развернулся, но и не побежал вверх по ветви дальше. Слушал. — Неужели только Священные видят такую красоту? Никогда раньше не замечал. Словно цветок с лапками, — усмехнулся Дракон, и Чуя под маской богомола неспешно повернулся на голос. Тот лился прямо из драконьей пасти: — Вот был бы ты зелёным, я бы задумался. А тут… Значит, обыкновенные звери тоже чувствуют эту ауру. Как интересно. Демону явно было не с кем поговорить. Стоило ему замолкнуть и раскрыть глаза, как он увидел, что розовый богомол вновь приблизился по ветке, и медленно протянул к нему когтистую руку с чешуёй на тыльной стороне ладони и с грубой кожей — на самой ладони. Чуя рад бы убежать, да не захотел вызывать подозрений, поэтому неуверенно ступил крохотной лапкой на протянутую конечность Дракона. Его подняли и притянули поближе, рассматривая на ладони, а Чуя чувствовал, будто его, такого огромного по сравнению с маленьким насекомым, держат на одной руке прямо на весу. — Какой красивый, — проговорил Дракон, рассматривая богомола под светом лучины и прошагав в середину хижины. — Ты мне кого-то напоминаешь, маленький друг. Среди моих друзей, которые, конечно же, там, наверху, был такой же красивый бог. Правда, не такого нежного цвета, но, знаешь ли, тоже приковывал взгляд, — Дракон поджал одну из ног и удивительно легко покружился на месте, обвиваясь хвостом. — И ведь я любил его! Только он, конечно же, не пошёл ко мне на руки сразу, как ты. Ты ведь всего лишь насекомое, — Дракон вдруг легко подбросил богомола, и Чуе пришлось расправить крылья, чтобы не грохнуться на пол и не потерять маску. Демон видел, как насекомое легко воспарило и также легко приземлилось на подставленный когтистый палец. — Такое чудесное. Дракон неожиданно мягко рассмеялся. Голубая чешуя его с золотой гривой переливалась в свете лучины. Он плавно поднёс богомола к своей острой морде, будто танцуя по хижине, но не издавая громкого топота; его хвост обвивал ноги и плясал вместе с ним, и подол кимоно грациозно вздымался. Дракон ступал так, будто у него были мягкие лапы, а не грубые чешуйчатые ноги, и будто не мог поцарапать длинными витыми рогами потолок. Чуя возрадовался, что насекомые не обладают способность выражать свои чувства хоть одним мускулом на морде, потому что его снова накрыли воспоминания. Похожим образом танцевал Дадзай. Когда-то. — А хочешь, я расскажу тебе сказку? — Демон остановился и плавно пересадил богомола на подоконник возле ветви сакуры. Чуя не хотел, но выбора у него не было. Дракон присел на край стола, закину ногу на ногу. — Меня всё равно никто не будет слушать, так хоть ты выслушаешь, мой маленький друг. Держи, поешь, пока я буду рассказывать. Из-за пазухи Дракон вынул персик. Он отёр его о своё кимоно и вскрыл когтем мягкую шкурку, предлагая богомолу. Чуя с ужасом взглянул на плод. От этих плодов Дадзай был без ума. Этот Демон что, издевается?! — Я расскажу тебе об одном маленьком боге. Он был красив и хитёр, но совершенно ничего не умел, — Дракон засмеялся, но как-то грустно. — Даже больше: он умел только разрушать, и его никто особо и не любил за то, кем он был рождён. В нём не видели ничего более, чем ту личину, которую ему суждено было носить до скончания его дней. И однажды от любви он сошёл с ума, — белые клыки Дракона ярко сияли в свете лучины. — Его, конечно же, отвергли. Не сразу, но тем не менее тому суждено было случиться. Неясно, на что этот божок надеялся, но сдаваться он явно не желал. Поменял бы свои помыслы — тогда, быть может, его бы и приняли обратно, но на то божок и был хитрым, чтобы не отступаться. Тут-то сердце Чуи замерло. Это Демон сейчас рассказывает о… Дадзае? Что за шутки? Богомол замер, как маленькая фигурка, выточенная из дерева и покрытая лаком. — Думал, что так привлечёт внимание и докажет, что может столько же, сколько и остальные. И украл он… вещи, меняющие облик всех живых созданий. Это были маски. И — представляешь? — повезло этому божку выкрасть маску, очень похожую на одного из Священных зверей. Недолго думая, он, конечно же, надел её. Он хотел нравиться. Наивный, жалкий бог надеялся, что это поможет ему, но… Всё пошло совершенно не так. В голове Чуи проскользнули слова Лиса о том, как он жаждал встречи и как хотел, чтобы Ворон был рядом. Если бы богомол мог нахмуриться, он бы сделал это, но вместо этого смог только отереть большими когтистыми лапками свои усики. — Знаешь ли ты, мой маленький друг, что произошло потом? Он жестоко поплатился за это! — Дракон вдруг хлопнул рукой по столу, отчего богомол подлетел в воздух и зацепился лапками за стену. — Глупый, глупый бог! Он как ничего не умел, так ничему и не научился. Интересно, о чём он думал… Дракон накрыл глаза лапой, горько усмехаясь. Он уже не смотрел на то, куда делось насекомое, и это было даже к лучшему, ведь у богомола нервно дёргалась голова, будто готова была оторваться, а тело — взорваться. На месте Дадзая мог оказаться кто угодно, а Священные смеют над ними, «мелкими богами», насмехаться?! — Никогда! Никогда Дадзай не был жалким и наивным! — вскрикнул Ворон, отбрасывая маску в сторону и вырастая человеком с широко распахнутыми крыльями в хижине Лиса. Дракон резко замолчал и отшатнулся назад, сдвигая стол и стуча хвостом по стене, широко раскрывая глаза. — И никто из богов не заслуживает того, что вы сделали с ним! Это низко и гадко. Поверить не могу, что Священные позволяют себе так расправляться с нами. Чуя выпрямился, выпятив грудь вперёд. Он шумно выдохнул носом, сжав в руке маску богомола и резко отбросив её в сторону: она ударилась о стену хижины и раскололась надвое. Отец говорил, что злость Чуе нужно укрощать, но сейчас Накахара этого сделать не смог. Вряд ли Рампо, отправляя Ворона сюда, рассчитывал на такой исход, но дальше Ворон стал писать свою историю сам. — Я понятия не имею, Демон, что именно ты или все вы, Священные и якобы мудрые боги, сделали с Лисом, совершившим жалкий проступок, но насмехаться над ним — это отвратительно. Особенно после его смерти. Ты ведь сожрал его, да? — Чуя хлопнул крыльями и ударил ими по полу. — Если от него ты избавился, зачем явился в его дом? Твоими размерами эту обитель можно уничтожить в один удар лапы. И если тебе было угодно уничтожить мастерство всей жизни моего отца, то почему продолжаешь здесь быть? Они уничтожены, можешь поискать их на дне водопада! — Чуя распушил хвостовые перья сзади. — Я рассчитывал, что Лис кого-нибудь убил, раз вы с ним так разделались, а тут просто… Решил поиграть в маскарад. Бред. Сожри тогда и меня за такую дерзость, Демон, — он скрестил руки на груди, не спуская с Дракона взгляда. — А в пустое моё тело выряди другого Священного. Насмехайтесь до конца, и пускай смертные обращаются за помощью к вам. Сердце у Чуи билось оглушительно. Он понимал, что сказал слишком много и что теперь ему придётся класть свою голову Дракону в пасть самому. Дверь позади была приоткрыта, и он всё ещё раздумывал над тем, что можно смалодушничать и попытаться сбежать… Но тогда гнев обрушится на остальных. Нет. Сказанного не воротишь. Но то, как повёл себя Дракон, стало неожиданным. Когда тот, нервно дёрнув уголками пасти, отнялся от стены и с прямой спиной прошёлся до Чуи, остановившись в двух шагах, Накахара нервно сглотнул, но лицом не посветлел. — О, я вижу, — елейным голосом проговорил Дракон, щуря глаза и глядя на Ворона сверху вниз. — Неужели этот жалкий божок был тебе так дорог? — Что? Когда рука Дракона протянулась к нему, Ворон подумал, что сейчас его испепелят одним прикосновением. Что ж, по крайней мере, он узнает, как погиб Лис… Но Дракон повернул свою лапу ладонью вверх, а вторую руку заложил за спину. — Не станцуешь ли со мной, о прекрасный юноша? Накахара застыл на месте с непонимающим и крайне недовольным выражением лица. Тонкие его рыжие брови сдвинулись к переносице и стали постепенно подниматься вверх, когда Чуя перевёл взгляд с руки на морду Дракона и обратно. — Это… шутка какая-то? — упавшим голосом произнёс Чуя. — Ни капли. Если сегодня я удостоен чести чудесных гостей, то я станцую с каждым. Верно, господин богомол? Чуя не знал, насколько нормально то, что сейчас происходит. Он не подавал руки, но Дракон как будто и не ждал согласия: вместо этого он протянул свою лапу дальше и сам взял Чую под локоть, мягко сжав пальцы на его руке и подтянув к себе. Крылья прошелестели по полу, когда вторая лапа Дракона оказалась у Чуи за спиной. Ворон вцепился руками Демону в плечи, прежде чем с ним повернулись в сторону, ближе к лучине, и наклонили на руке, заглядывая прямо в глаза. Золотой змеиный взгляд Дракона гулял по лицу Чуи и, казалось, цеплялся за каждую веснушку. Рыжие волосы опали с лица каждой прядью, хвост свис к полу. — Так что же, господин богомол, — Дракон, держа Ворона на одной руке, провёл чешуйчатыми пальцами по щеке Чуи, вынуждая того скосить взгляд на огромные когти, — у Вас были какие-то чувства к покинувшему вас богу? Иначе я не понимаю, для чего защищать таких, как он. Накахара не ответил. Не совсем понимая, что от него хотят, он взмахнул опавшими на пол крыльями, волной воздуха поднял себя на ноги и резко оттолкнулся от Демона Шестого Неба, встряхнув головой и оказываясь у стола. Ворон сгорбился, сжал руки в кулаки и царапнул когтями птичьих пальцев по древесине пола. Огонь лучины поднимался за ним, вынуждая его смольно-чёрные перья светиться золотым ореолом. Дракон же, выпрямившись, отряхнул рукава и упёрся одной лапой себе в бок, а второй скинул с морды золотую гриву. Ворон прищурился. — Не было у меня никаких чувств к этому меховому мешку костей, — Чуя фыркнул и сдул спавшую на лицо рыжую прядь. — Но на его месте мог оказаться любой из нас. Я никому, даже такому, как Лис, не пожелаю такой судьбы. — Я чувствую ложь в Вашем голосе, — Дракон усмехнулся и застучал хвостом по полу. — Невозможно кого-то ненавидеть и не желать ему такой участи одновременно. Неужели я не прав? Чуя хотел бы что-то сказать, но Демон снова двинулся к нему. На этот раз Ворон поддаваться не стал и отшатнулся назад сразу, понимая, к сожалению, что взлететь в небольшом пространстве хижины не сможет. Ему нужно было протиснуться к двери или хотя бы оказаться возле окна. Демон тем временем подошёл так близко, что Чуя мог бы ощутить жар за грудными пластинами, но не почувствовал его. Вместо этого Демон прижал лапы к столу по обе стороны от Ворона, не давая ему уйти ни в одну из сторон. — Скажи мне, птичка, — низким голосом пророкотал Дракон, и гортань его дрожала под нижней челюстью — Чуя мог это видеть, — лучше ли я, чем тот жалкий божок? Красивее ли я? Нравлюсь ли тебе больше, чем он? Дракон почти оказался мордой у веснушчатого лица Ворона. Чуя не чувствовал запаха пламени. Чуя чувствовал, как громко в груди бьётся его сердце, и проследил взглядом за тем, как Дракон поднимает свою лапу, проводя когтем по ноге Ворона под чёрным кимоно. Чуя резко вскинул руку и с силой ударил кулаком Демона в челюсть. Раздался звук, как если бы раскололи тонкую деревяшку. Дракон зашипел, зарычал и отлетел в сторону, хватаясь за морду, а Ворон взмахнул крыльями, потоком воздуха потушил свечу и бросился на выход, хлопнув дверью. В темноте он обернулся птицей, шумно улетая прочь.

╚⏤⏤⏤╗❀╔⏤⏤⏤╝

Когда следующим пасмурным днём явился Демон, никто не удивился. Испугались — да. Но чтобы удивиться — нет. Он был в гневе, и морду его украшал странного вида шрам. Чуя, видя его с земли, только хмыкнул, не сгибая головы. — Вы прогневали небеса, о молодые боги, — пророкотал он, и Атсуши от этого голоса снова закрыл глаза лапами. — Я пришёл сюда, чтобы забрать своё. — Мы избавились от моего мастерства! — гаркнул Мудрый Ворон. — Что ещё Священным нужно? Демон помедлил. Он опустил глаза на всех присутствующих: на бога Енота, наблюдавшего со стороны, на хозяйку вод Цаплю, не принявшую человеческого облика, на сына и отца Воронов, на трусливого Тигра и даже на крохотного змея. Своим большим когтем он указал на Чую. — Мне нужен твой сын, о старший Ворон, — прогремел приговором голос Демона. — Завтра на рассвете я приду за ним. Никого рядом быть не должно. Мори не спросил, зачем и где именно; Мори, услышав это, раскрыл клюв, не веря услышанному. Глаза его застекленели. Демон не стал задерживаться, одним большим прыжком через весь лес исчезнув из виду, а большой Ворон покачнулся и рухнул на траву. Духа он не испустил, но всё его Я и все его мысли покинули его в один миг. Тигр подскочил, в ужасе пытаясь его поднять на свою спину. Цапля обратилась человеком тут же, накрыв ладонями рот. Не шелохнулся только Чуя, сжав руки в кулаки и держа ровно крылья за спиной. — Брос-с-сь меня в него, — Рюноскэ вырос словно из травы, широко раскрытыми серыми глазами глядя на Накахару. — Я отравлю его. — Не буду. Я сделал всё правильно, — холодно произнёс Ворон. — И если так нужно, то завтра я явлюсь к нему. — Как же так? — произнесла Коё упавшим голосом. — Я… я даже не знаю, что мы можем сделать… Спрятать тебя? — Не нужно меня прятать, — Чуя махнул рукой, не поворачиваясь. — Тот шрам поперёк рожи оставил ему я. Если небу угодно наказать меня за это, то пускай делают. — Мы не можем отдать ему тебя, — Коё словно не услышала ничего из того, что сказал Чуя. — Я могу спрятать тебя под водой. Я могу- — Не нужно никого прятать, — Рампо наконец подошёл к богам, глядя, как Тигр поднимает на своей широкой белой спине беспамятного Мудрого Ворона. Цапля обернулась на Енота, и из её светло-красных глаз молча текли слёзы. Рампо наморщил нос и фыркнул: — Не плачь, кума. Я помогу вашему горю. Нам необходимо кое-что сделать. И делать мы это будем на твоём озере. Накахара проследил, как Атсуши уносил его, Чуи, отца в хижину на своей спине. Чуе было жалко отца, но ночной разговор с Рампо прибавил ему немного уверенности. В конце концов, на рассвете всё закончится в любом случае, просто разница в том, что Чуя мог остаться цел и невредим, а мог и нет, если Енот окажется не прав. Цапля, находясь в ужасе, слушала и выполняла всё, о чём просил Енот. А Рампо просил немного: он просил о переправе через озеро. Коё это ничего не стоило: она пронзительно, по-птичьему, закричала, и десятки птиц, зверей вскоре оказались у озера, натаскивая прутья, ветви и целые брёвна для моста. Коё также ничего не сказала, когда Енот после постройки переправы на закате сказал Змею прятаться под мостом, а Тигру стоять рядом с Молодым Вороном — на случай, если что-то пойдёт не по плану. Птица с мокрыми крыльями была птицей нелётной, поэтому самому Молодому Ворону Енот сказал окунуться на рассвете в воду с головой и намочить собственные перья до состояния тряпки. Поздней ночью, когда Мудрый Ворон пришёл в себя, все боги собрались в хижине, где Енот и поведал о том, что должно случиться на этом самом проклятом рассвете. Поседевший за один день Мори слушал молча, и лишь под конец повествования проронил хриплым голосом: «Если это действительно окажется так…» Договаривать не стал. Все были вольны закончить фразу за него. Ожидание рассвета никогда не было столь мучительным, и впервые за всю жизнь каждого бога солнце не предвещало радости нового дня. Чуя первым помчался к воде, словно всю жизнь был селезнем, а не вороном. Плавать он особо не умел, но извалялся на мелководье так, что на нём не осталось сухого места. Рампо поместил его в конце переправы под густым сводом деревьев — там, куда с неба было не добраться, — и туда же отправил Тигра. Змей ловко юркнул под переправу на самую середину, где было глубже всего, и старшие птицы остались в птичьих обличьях на другом, открытом, берегу. Рассвет занимался, и казалось, что весь лес замер в ожидании расправы. Воздух задрожал, когда Демон Шестого Неба явился. Он щурился на солнце и будто пропадал в дымке — солнечные лучи проходили сквозь чешую. Заметив Дракона, все спрятались за деревья, и только Мудрый Ворон обеспокоенно блестел глазами, готовый броситься даже на Демона. Если бы Енот его не заверил… Дракон разинул пасть, опустившись передними лапами на берег, потоптался, не понимая, как подобраться, и сторонился воды, словно бы растаял, попади он в неё хоть когтем. Чуя стоял, обтекая водой с головы до ног, и к перьям его пристала трава и зелень, однако он головы не склонил и стоял с прямой спиной, выпятив грудь вперёд и скрестив на ней руки. Демон оскалился, ощерился и стал уменьшаться в размерах, задрав голову к небу, становясь на человеческие ноги во весь свой длинный рост. Плечи его были широкими, а шея — длинной. С неуверенностью Демон ступил на переправу, попробовал её лапой, надавил, но та не шелохнулась. И Демон пошёл вперёд. Он с опаской поглядывал на воду, но ещё больше он смотрел на Ворона. Чуя прищурился, хмыкнув, и, как будто вспомнив что-то, поманил Демона пальцем. Нелетающую птицу не попросишь перелететь опасное озеро. Тот широко раскрыл глаза на морде со шрамом и бросился вперёд. Держался он на переправе ровно, не боясь упасть. Смотря только перед собой, Демон в облике человека-зверя не обратил внимания, как из-под бревна вынырнула маленькая блестящая змея. Обвившись вкруг его ног, Змей принудил Дракона потерять равновесие, и тот, взревев, покачнулся в сторону. Упал в воду хвост, заскрежетали по бревну когти, когда Дракон вцепился в переправу, пасть зашлась в испуганном рёве. Змей спрыгнул с ног Дракона, ушёл на воду и заскользил по ней к берегу. Демон не хотел падать, Демон держался. Чуя напрягся, и если бы мог взлететь, то сделал бы это, просто чтобы сбросить наконец «Священного зверя». Если он не соскользнёт, всё будет напрасно. И тут Атсуши выпрыгнул из своего укрытия. Рыча, он ловко запрыгнул на переправу и в мгновение ока оказался на середине озера, хватая Демона когтистыми лапами за его руки и в одно движение сбрасывая его в воду. Переправа, правда, треснула и разошлась под весом молодого бога, и в воду вместе с Драконом упал и Тигр. Всплеск — и озеро поглотило обоих. Некоторое время стояла тишина. А потом над водой стали всплывать яркие, едко пахнущие круги краски, окрашивая озеро в неестественные цвета: голубой, синий, золотой, даже красный и чёрный. У берега, поднимаясь большой белой и мокрой спиной, всплыл Тигр, и, взойдя на сушу, он отряхнулся. Сначала там, где упал Дракон, всплыла деревянная маска, расколотая надвое и поплывшая в своём цвете. За бревно упавшей переправы, кашляя и чихая, зацепился, вынырнув, Осаму Дадзай. Золотая краска капала с его волос и ушей, синий крупными слезами скатывался с лица. Ему словно дали время прийти в себя и осмотреться, прежде чем Мори с громким вороньим воплем сорвался с места, взлетел над водой и клювом ударил туда, где только что была мокрая лисья голова — тот успел нырнуть обратно. Ворон кружил над водой, разразившись самыми нелестными ругательствами, бил по воде большими лапами и не щадил хвостовых перьев, будто пытался поймать рыбу, когда как на деле очень желал раскроить божку череп. Изящная же Цапля, увидев развязку истории, как стояла, так и разъехалась длинными птичьими ногами по мокрой траве, распластав крылья и глядя на свою воду удивлёнными глазами. С шорохом рядом с ней показался Енот, сев рядом. — Каким бы с виду ни был зверь, ты на слово ему не верь, ага? — он усмехнулся, жуя горсть ягод с ладони. — Лис на то и лис, чтобы хитрить и обманывать. Не спускаются настоящие Священные к нам за такие мелочи, — он прожевал, проглотил и продолжил: — Да и дождя, который их раскраску смоет, тоже не боятся. Даже не проверил наш Демон, что мы маски действительно уничтожили. Не издал ни звука один Накахара Чуя. Он опёрся плечом о ствол дерева, выжимая собственные крылья, и, дождавшись, когда отец устанет топить Лиса и опустится на переправу, развернулся и побрёл восвояси. Он, конечно же, вернулся к поляне перед хижиной, чувствуя спокойствие и тепло солнца. Крылья скоро должны были высохнуть.

***

Далеко внизу шумела вода. Белая пена билась о камни, тёплое солнце нагревало землю. Воздух пах свежими персиками, и в тени персикового древа сидел Лис. Вид у него был потрёпанный: одно ухо перебинтовано, рука была подвязана и держалась на перекинутой через шею перевязи, кровавое пятно расплывалось на белом бинте под коленом на вытянутой ноге, а кимоно потрёпано и ещё никем не подшито. Куски повязок крест-накрест были на щеке и даже кончике белого хвоста с выщипанной клочками шерстью. Лис глядел вперёд, на человеческие деревни в цвете розовой сливы, и думал о чём-то своём. Пожалуй, думать было единственным занятием, которое не приносило ему боли. В его положении следовало радоваться, что отпустили живым. Он дёрнул ухом, но не обратил внимания, как сзади послышался шорох. Вернее, шорох был не просто сзади, а ещё и сверху, словно на ветку села большая птица. Птица не издавала ни звука, пока на тёмную голову Осаму Дадзая не упал персик. Лис поморщился, наблюдая, как персик покатился по траве, плюхнулся в воду и уплыл в водопад, и с недовольством взглянул наверх. Там, на широкой и толстой ветви, сидел, закинув руки за голову, покачивая птичьей ногой с длинными пальцами, Накахара Чуя. Голубые глаза его были устремлены вперёд, в небо. Дадзай только фыркнул, но ничего не сказал. — И что же так далеко от своего дома делает наивный и жалкий божок? — раздался насмешливый, но беззлобный голос Чуи сверху. — Мечтает утопиться, — бросил Лис и уткнулся подбородком в колено. — У тебя был прекрасный шанс. Что же не воспользовался? — Утопиться самому и быть забитым в воде до смерти — разные вещи. — Даже не знал, что Лисы нынче такие избирательные. Прошло уже несколько дней с того момента, как обман Лиса раскрылся. Мудрый Ворон едва не вызвал настоящих Священных зверей тем, что едва не убил одного из собратьев, и отвлекли его тогда только возвращённые маски. Дадзай тогда едва держался над водой, и Цапля одним движением крыльев вызвала волну, выбросившую обманщика на берег. Ослабленный, он полдня добирался до своей хижины, а после не появлялся ни в чьём поле зрения достаточно долго. Накахара Чуя был первым, кто обнаружил его здесь, у древа. Персик не перестал быть у Лиса любимым плодом, просто сейчас он до него не мог дотянуться. — Зачем пришёл? — буркнул Лис, подметив, что даже спустя долгое время молчания Ворон не планирует улетать. — Посмеяться с твоего состояния. Даже не знал, что ты на такое способен. Надо ж такое выдумать… И всё ради чего? Лис развёл уши в стороны, но растёр перебинтованное и вскоре вернул оба в нормальное положение над головой. — Скинь персик, раз ты здесь, господин богомол. — Пошёл ты, шкура лисья, — Чуя усмехнулся и, видя, что Осаму обернулся на него с недовольством, нарочно сорвал один из плодов и надкусил его. — Но можешь попытаться разжалобить, конечно. Как там говорится? Спой, светик, не стыдись? — Как смешно, — Дадзай дёрнул хвостом и обхватил им одну из ног. — А что смешного? Ты же когда-то любил так говорить. Ты в целом говорить любишь. Дадзай никогда не был конченной сволочью. То, что он сделал, было ужасной шуткой, всех перепугавшей, но она хотя бы никому телесно не навредила, кроме самого шутника. Накахара никому, на самом деле, не рассказал, что говорил Дадзай в облике Дракона. Эту маску Мудрый Ворон сжёг. Но Накахара много думал над тем, что Дадзай сказал в ту ночь, и не знал, как к этому подступиться. Ворон думал также и над тем, что теперь настала его очередь, чтобы расставить все точки. Он отпрянул от ствола дерева и сел, опустив крылья книзу и почти касаясь маховыми перьями тёмной лисьей макушки. — 'Саму, — Ворон откашлялся, и Лис, реагируя на сокращение, которого давно не слышал, поднял голову, но на Чую не обернулся. — То, что между нами было. Ещё тогда. Нам снова нужно об этом поговорить, или ты сам до этого дошёл? — А ты сам не понял? — Лис начал стучать кончиком белого хвоста по траве. — Да кто ж тебя разберёт, господин загадка, — Чуя фыркнул и согнул одну ногу в колене, сложив на неё одну руку. — Но ты говорил про свои помыслы так, как будто действительно что-то понял. — Я понял, почему всё закончилось. И я хотел бы всё вернуть, но ты меня отталкивал, — Лис нервно усмехнулся и расправил плечи. — Что мне ещё было делать? Может, другим ты бы меня простил. — Дадзай, ты хоть десять масок на свою рожу напяль — то, что у тебя внутри, ты с их помощью не изменишь. — Ты по-другому к себе не подпускал. — И правильно, такое ощущение, делал. Только вот теперь я снова здесь, — он вздохнул и вновь устремил взгляд в небо. — Интересно, где я так нагрешил, что ты всё равно от меня не уходишь. Они молчали. Долго молчали. Солнце приятно грело, а Чуя так и не доел персик. Кряхтя, Дадзай начал подниматься, опираясь целой рукой на ствол персика и подтягивая покалеченную ногу, неспешно и с осторожностью на неё вставая. Накахара опустил взгляд, глядя, как Лис, найдя опору, поднял на него голову и протянул ему когтистую руку. Ладонь у него была бледная и немного грязная, но смотреть на неё было гораздо приятнее, чем на чешуйчатую и кожистую лапу. — Извини меня. Я просто отчаялся, — негромко заговорил Дадзай, склонив голову к плечу. — Думал, что Драконом смогу завоевать тебя вновь. Но потом ты заехал мне в челюсть. — А потом ты чуть не отправил моего отца к его праотцам, — Чуя фыркнул и не сдвинулся с места. Раньше Лис бы легко взобрался наверх, но сейчас он не мог. — Я был зол. — Просто интересно, что бы ты со мной делал, когда явился на следующее утро, если бы мы тебя не утопили? — А ты не понял? — Чуя закатил глаза, услышав этот ответ во второй раз. — Я потому и просил, чтобы никого не было рядом, потому что хотел снять маску и показать тебе своё лицо. — Век бы ещё лицо твоё не видеть. Один раз увидишь — и пойдёшь угрожать высшим существам. — О, это было приятно, знаешь ли! — Просто интересно, на что ты надеялся? — Что ты удивишься. — Ну, в этом ты прав. А потом я бы снова ударил тебе в челюсть. Дадзай неловко улыбался, продолжая тянуть руку. Накахара, посмотрев ему в глаза, потянулся наверх, сорвал один из персиков и вложил Дадзаю в ладонь. Дадзай фыркнул. — Я не это просил. — А что ты просил? — Предлагал спуститься. — Я не слышал этого предложения. — Так спустись. — Нет. Дадзай вздохнул. Он нахмурился и тяжело опёрся плечом о ствол персика. Накахаре впору было бы до сих пор злиться на него, но он, на удивление, не злился. Ворону достаточно было посмотреть на то, как Осаму очевидно расстроился, и только после этого, расправив крылья, он легко спрыгнул на траву и сел под стволом. Лис покачал хвостом, огляделся вокруг и с таким же кряхтением опустился рядом, медленно вытягивая ногу и растирая колено. — Знаешь, мне тебя не жалко, — Чуя вытянул крылья, желая дать им отдыха. — Но кому рассказать — не поверят, что кто-то притворился Священным божеством, просто чтобы покрасоваться перед кем-то. — Не кем-то, а тобой. — 'Саму, хватит. — Ладно-ладно. Лис сложил на траву когтистую руку. Костяшки были оцарапаны, один коготь сломан. Чуя перевёл взгляд на эту руку, посмотрел на плечо, шею, на лицо. Когда Дадзай поймал этот взгляд, Чуя его, конечно же, отвёл. — А всё-таки, — Осаму придвинулся ближе, — что бы ты ответил, если бы настоящий Священный зверь спросил у тебя, кто красивее — он или я? — Я бы даже не задумывался над ответом. Он не красивее тебя, — Дадзай уже навострил уши, но Накахара продолжил: — У вас обоих морда страшная. — Я скучал по этим разговорам, Чуя. — Не смей мне льстить. Ты знаешь, что я на это не ведусь. Они продолжали сидеть бок о бок. Лис придвинулся ещё ближе, Ворон же не сдвинулся с места, только накрыл его руку своей. Четырежды прошёл сезон Зелёных листьев с того момента, когда они касались друг друга в последний раз не в желании подраться. Небеса — причём неважно какие: первые, пятые или даже шестые — казались невероятно спокойными и тихими. В конце концов, зачем их бояться, если Чуя знает, как легко бросить им вызов? Под вечер он всё-таки сбил Дадзаю несколько персиков с нижних веток. Персики Чуя не очень любил, но теперь вкус плавно обволакивал воспоминания, а не резал ножом. Хорошо, что Чуя тогда не сказал, что лисья морда будет для него гораздо приятнее. Воронам вообще нужно поменьше говорить. Никогда ещё ни одна Лиса не доводила до хорошего конца ни одну Ворону, но Осаму Дадзай как будто решил это исправить, а Накахара Чуя решил ему поверить.

Хуже уже не будет!

╚⏤⏤⏤╗❀╔⏤⏤⏤╝