Гипт

      Это был очередной день практики. На улице холодно и сыро. Не поймёшь, то ли весна, то ли осень, или же вообще, неудачная зима. Ещё и на «студенческую службу» вызвали ни свет, ни заря, ни по графику. Он шёл по коридору больницы вместе с главврачом. Имя этой старой женщины не отложилось в памяти. То ли Хлоя, то ли Эмма. Да и зачем помнить? Он обычный студент, который ненавидит это место и хочет простого человеческого «уйти и никогда больше здесь не появляться».       Государственная психиатрическая больница — последний пункт в списке желаемых для посещения мест адекватного человека. Обычно сюда свозили бомжей, алкоголиков, бездетных стариков… В общем, всю нижнюю прослойку общества с поехавшей крышей и представляющих угрозу для тех, кто на пару ступеней выше и в состоянии платить налоги. Атмосфера здесь весьма гнетущая. Трещины на стенах, периодически доносящиеся ото всюду крики… Неподготовленная личность здесь явно сойдёт с ума. И сколько бы в универе не говорили, что связи здесь имеют хоть какое-то значение, никогда не поверит. — Сегодня лёгкая работёнка, весьма не пыльная, — протараторила женщина прокуренным голосом. — Психовоного деда мыть не придётся? — Нет. После вчерашнего мы поняли, тебе такое доверять нельзя. Сегодня твоя работа заключается в том, чтобы выслушать больного, — женщина протянула простой белый тонкий и явно одноразовый блокнот и продолжила. — Его привезли неделю назад, но только сегодня он соизволил заговорить с персоналом. — Вы говорите мне выслушивать бред сумасшедшего и задокументировать его? Кому это вообще впёрлось? — Следствие. Подробностей я не знаю, но из этого же дома мужик пропал. По сведеньям друзей, они вроде как парочкой были. Есть подозрение, что этот Владимир его убил. — Педик-убийца… Интересное начало, — вздохнул он, пока перебирал ногтем страницы. — А как ты хотел? К нам регулярно попадают подобные ему. — А что он за человек? — Владимир Давыдов. То ли русский, то ли украинец, пади разбери. Сорок три года. Красивый мужчина в паспорте. Компания своя была. Жаль его. Такой генофонд пропал. Даже женат нормально ни разу не был. Тьфу! — Вам ли не знать, гомосексуальность не лечится, — усмехнулся он, о чём сразу пожалел. — Не неси чепуху! Всё лечится, только нормальные методы запретили. Гуманность… Гуманность… Раньше электрошоком лечили и не жаловались. А то ишь ты! Все беды от того, что нормальной семьи нет, а вы гомосекуальнось из списка психических заболеваний убираете.       Внутри всё сжало. Пусть он и сам считал влечение к лицам своего пола странным, но прекрасно понимал: это особенность, а не болезнь. Да и однополый секс по обоюдному согласию мало кому навредил, а вот сказанные сварливой бабкой методы годами ломали сотни жизней. Сказанное могло бы и не иметь значения вовсе, только она здесь не первый десяток лет работает и скорее всего применяла знания на практике. — Пациент он лёгкий, не буянит, — продолжала врачиха, — Сидит в углу себе тихонько. От еды, правда, отказывается. Но допросить надо. — И с каких это пор студенту серьёзное дело доверили, а не очки драить? — Ответственное… Было б там что ответственного, никогда б студента не позвали. Не хотят на сумасшедшего время тратить, а ты и рад за других отдуваться. Тут и так всё понятно, да посадить не могут без доказательств. А так запишешь, что он рассказал, как кишки своего мужика на кулак наматывает и дело с концом.       Женщина остановилась у одной из дверей, после чего отдала ключ от палаты. Вновь оглядев, она хлопнула по плечу и пошла прочь. «Слава богу. Век бы тебя не видеть, коза драная.»       Замок не громко щёлкнул. Глубоко вздохнув, он с опаской зашёл в палату. Его ещё психолог из университета, Бэтси Допсон предупреждала быть аккуратнее, чтобы там кто не говорил: «Это нестабильные люди. От них можно ожидать всего.» Знал он это и на примере собственного брата. Тот мог кинуться на человека, стоит только случайно коснуться.       Однако, переживания не оправдались. На слух, палата показалась и вовсе пустой. Он окинул взглядом помещение. Комнатка маленькая, ничем не примечательная. На койке в углу в положении полусидя находился мужчина. «Стены не мягкие… Не так всё и плохо.»       Практикант подошёл поближе, вкинув простое приветствие, дабы обозначить присутствие. Мужик никак не отреагировал, просто продолжал смотреть в мир потусторонний.       На вид ему больше лет, чем оговорено. Он бы дал ему в районе пятидесяти пяти, а то и шестидесяти. По крайней мере, если бы был обычным человеком. Халат надет четыре года назад, за это время мозг просто отказался предполагать, сколько точно лет пациенту. Ребёнок, подросток, мужик или старик — этих категорий, казалось, вполне достаточно. Для него подопечные в принципе не люди. Раньше подобное мышление казалось дикостью. Но оказалось людям вкалывать транквилизаторы куда тяжелее, а видеть, как они дёргаются в конвульсиях гораздо труднее, чем когда это обезличенное существо.       Он подпёр стену, кинул внимательный взгляд на пациента. Владимир смотрел сквозь него абсолютно пустым взглядом. Морщины на лице глубокие, будто там когда-то пролегали реки. Чёрные с сединой волосы. Отметить можно воспалённую кожу возле глазниц и несколько лопнувших капилляров. Выглядело жутко. Если обращать внимание на слона в комнате, больной истощён, а кожа явно давно посерела, но для людей в депрессии это норма. — Владимир. Верно? — Да. А вы кто? — Без разницы. Ты меня видишь первый и последний раз, — ответил он, делая пометки в блокноте о внешнем виде. — Вот как, — без интереса отозвался тот. — Не могли бы Вы рассказать о вашей любви? Слышал, Ваш парень пропал. — С чего я должен это рассказывать? — тон Владимира резко стал агрессивным. — Скажу прямо, мне дали приказ выудить эту информацию. — Ааа… Мусарёныш. Передашь в следствие, а меня при первой возможности посадят. — Я врач психиатр. Менты ко мне не имеют никакого отношения. Сам их ненавижу. А тебя и так посадят. Не за рассказы, так за улики. Это государственная кантора, здесь держать долго не хотят. Деньги налогоплательщиков ещё тратить… — от части это было конечно ложью, но и доля правды имеется. Держать то его здесь могли бы и несколько лет, но раз он оказался здесь, медицинская страховка расходы на нормальное учреждение не покрыла. Следовательно, алочным поиметь с него нечего. Полиции гораздо проще обозначить его вменяемым и посадить каратать срок в колонию, где его содержание обойдётся дешевле. — Пусть за что хотят, за то и садят. Но я ничего я не скажу!       Практикант опустил взгляд на его руки. Как же его разговорить? Ответ обычно крылся в запястьях. И этот раз не исключение. — Меняю историю на лезвие, — Владимир вопросительно глянул. А он лишь вынул из кармана канцелярский нож. — Расскажешь от и до, отдам. Вены порезать там, с собой покончить. — За кого ты меня принимаешь?! — вспылил пациент. — Кого ты обманываешь? По тебе ж видно, на месте спасали.       Естественно, никакой нож никто давать не планировал. Это отчисление и тюремный срок в ту же секунду, как только информация всплывёт. Кольющее и режущее строго запрещено. Носить оружие рискованно, но нож — одна из немногих вещей, способная сделать больного покорным без дополнительных препаратов.       Владимир глубоко вздохнул и задрал голову к потолку. «И чего он тянет? На столько всё трагично?» С мыслями Давыдов собирался долго. Кулаки сжали одеяло. На секунду показалась скупая слеза. Мужик снова набрал воздуха в лёгкие, но на слова решиться всё не мог. Аарон уже хотел предложить пациенту огоньку да сижку, но тот родил без посторонней помощи.

***

— С чего начать?

— Можешь с самого начала.       Если задуматься, когда я был счастлив в юности, я вспомню только смену в лагере, когда я впервые повстречал его. Юрка. Болячка на коже, который могла бы не зарубцеваться и не превратиться в шрам, если не ковырять. Но как бы не пытался не думать, всё возвращался. Кадры прошлого вновь и вновь всплывали, давали о себе знать в настоящем. Однако… Всё что я знал — он в Германии, а я в Украине. Мы потеряли друг друга. И вот, я вроде уже вроде смирился. Но он нашёлся! Представляешь? Нашёлся!       Довольно тяжело было верить, что мы и правда сойдёмся. Чем дальше в лес, тем чаще я думал, что это лишь сон. До этого у меня был любовник. Он звал меня дураком и не один раз. Говорил, что я спятил, что Юра низа что меня обратно не примет. Я и сам не верил, но река времени свела нас вместе.

***

— Ну как тебе?       Юрка повернул голову в сторону Володи. Недавно они вернулись из небольшого путешествия, а сейчас он сыграл своё новое произведение. Во время прослушивания снова отнесло на морской берег, к тем короблям, к тому запаху солёной воды. — Так вот та музыка о которой ты мне говорил? Это невероятно…       Сердце до сих пор билось по-особенному. Захотелось взять любимого за руку и поцеловать. Руки Юры — только они стоили всего, что у него когда либо было. Тонкие и элегантные, с длинными пальцами, со всем мира теплом внутри… Невероятное чудо, что он имеет право прикасаться к ним, сжимать и прислонять к своим щекам.       В ответ на жест Юра улыбнулся, а затем по обыкновению вжался затылком Володе в живот. Всё это ещё несколько месяцев назад казалось невозможным. До переезда в Баварию казалось, их отношения обречены не смотря на все старания. Но теперь Юра расцвёл заново: сел за пианино, смог творить.       В следующий раз он держал его за руку уже на спектакле «Алые паруса». Юра явно нервничал, от чего больно стискивал пальцы и тряс ногой. И он имел на то право: музыку для него Конев писал сам и вложил частичку своей души сначала сражаясь за право быть композитором, а затем думая над каждой нотой. Пусть сегодня играет и не он. Им выдали места в зале берлинского театра, чтобы в конце вызвать маленького великого композитора на сцену. «Да пусть сжимает так, что фаланги будут синие. Эта боль всегда будет приятной, в отличии от той, когда его рядом не было.»       Эти слова как никакие другие отражали всю суть. Ощущения от кипятка были всегда куда хуже, а главное, их не хотелось вспоминать. Он любовался сотней огоньков, отражающихся в карих глазах. Те блестели и заворожённо осматривали зал. Здесь сегодня аншлак. И со всеми этими людьми они сегодня поделится чем-то личным. — Ну что, сегодня все услышат то, что мы создали вместе с тобой. Так волнительно, знаешь… — Вместе? — Конечно! Разве я мог бы вложить столько в произведение о любви без тебя?       Ответом на этот вопрос было короткое слово «нет», однако его не прозвучало. Володя не успел ничего сказать, как Юра коснулся его губ своими перед тем как создать нерушимую связь на несколько секунд. Занавес зашевелился. Юра поцеловал кончик носа и устроился на его плече. — Началось…

***

— Получается, он был музыкантом?       Да, и каким ещё… Он показал всю красоту пианино, и весь мир, прячущийся в тени.       Я его любил, а он любил меня. Мы любили друг друга. Он научил слушать музыку. Не так как можно подумать. По настоящему. Почти в сорок лет я понял, хорошая композиция способна поглощать, рассказывать истории. Ей надо жить, вкладываться в неё, пропускать через себя.

***

— Так! Что послушаем?       Володя уселся на диван с чашкой глинтвейна в руках. Заниматься активным слушаньем стало традицией. Сначала оба называли это «занятиями», «уроками музыки». Но Юра — прекрасный учитель. Уже через пол года Володя разучился не задумываться над прослушенным. — Может… Чайковского? — Мы же его слушали вчера. Предлагаешь на «Колыбельной» топтаться? — А что в этом плохого? — В самой «Колыбельной» ничего плохого нет, но она скоро мне сниться начнёт, — Юра задумчиво посмотрел на одну из пластинок. — Может Рахманиного? — Ну хорошо.       В ответ Юра цыкнул, но улыбнулся. Раздался знакомый шорох. Володя отхлебнул из чашки. Тёплой разнеслось по телу. Обычно глинтвейн варят ближе к Рождеству, но он так полюбил вариацию рецепта Юры, что просил варить, как только похолодает хоть на один градус. — Так сказал, будто одолжение мне делаешь. — А как надо? — А ты подумай. — Извольте ставить, хозяин, то, что пожелаете нужным.       Ответу Юра усмехнулся. Он прыснул в руку и подошёл к Володе, дабы лечь рядом и укутаться в плед. В такие моменты оба выпадали из реальности. И вот, в очередной раз Володя прижал любимого к себе, закрыл глаза и погрузился в мир, куда его пригласили.       Музыка была бодрой, звала за собой в пляс, но затем резко сошла на нет. Прелюдия соль-диез минор. Володя её знал. Она ему нравилась, хоть и редко слушал. Обычно дома играет тот же самый Чайковский или Бах…       На мгновение Володя открыл глаза, чтобы дотянуться до чашки. Глазам предстала милая картина: Юра словно дёргал за тоненькие ниточки в такт музыке. Его тонкая элегантная кисть вальсировала в воздухе. Володя наблюдал за ним. Хотелось ухватиться и аккуратно приласкать, но он не стал. Боялся нарушить покой.       Погружённый в волну гармонии Конев казался на столько чуждым… Интересно, а что видел он? Что видел он, человек, живущей музыкой? — Что думаешь? — задал вопрос Юра, стоило музыке затихнуть. — Думаю, ты безумно милый, когда слушаешь музыку. — Я спрашиваю про произведение, Володя! — он явно возмутился. Вид был бы довольно грозный, да отросшая кудрявая грива всё портила. — Оно мне тоже понравилось, но сегодня ничего не заприметил. — Да пошёл ты! — звучало весьма агрессивно, однако, Юра не торопился уходить.       Не смотря на громкие слова, он лишь снова повернулся спиной, сложил руки и откинулся на Володю. Он повернулся спиной, но тот уже чувствовал, как Юра надул губы и по-свойски нахмурился. — Ну прости, Юр. Ну… Ну как я могу загладить свою вину? — Не знаю, — сказал он, как отрезал. — Как на счёт того, чтобы заказать пиццу и посмотреть фильм, на который ты меня уже неделю уговариваешь? — Тц! Ну ладно, тогда прощаю.       Губы на секунду сомкнулись в поцелуе. В процессе Юра случайно толкнул Володю, из-за чего немного глинтвейна плеснуло на светло свитер. Тот посмотрел, но даже не возмутился. Лишь ойкнул, стряхнул то, что не успело впитаться и закатал рукав.

***

— И что, прям так любил?       Да. Юра был для меня всем. Звучит глупо. Знаешь, ты молодой, не поймёшь. Я и сам даже лет в тридцать не хотел верить в это. Но с возрастом начинаешь осознавать: родители не вечны, родственники тебя забыли, а друзьям ты становишься нужен дай бог два раза в год.       Психологи помоложе говорят вам «Созависимость ужасна». А я бы поспорил. Плохо не считать человека частью себя, а ожидать, что он станет ей, игнорируя собственные потребности и желания. Столь же отвратительно наоборот считать свою личность декорацией для любимого человека. С возрастом круг общения сузился: Юра, мама, собака… Всё. Могли конечно сходить в гости к соседям, но это можно и не считать. Когда я осознал, где оказался, принял как естественный порядок жизни. Обычно у людей, правда, ещё и дети есть и приходится разговаривать с родителями их друзей, но мы с Юрой едва смогли дождаться права на брак, а после оказалось, найти детдом, где наши права соблюдают — невозможно. — Получается, вы были в браке?

***

      Это было утро первого августа. Две тысячи десятый год. Володя мыл посуду, пока Юра в гостиной полулёжа сидел на диване. По ящику шли новости. Два месяца назад им обещали разрешить ранее немыслимое. Однополые браки. Ни один, ни второй в сказку не верили, но надежда оставалась.       Конев смотрел в экран снисходительно и чесал собаку левой рукой. Та его мягко говоря придавила, стало жарковато. Она будто чувствовала. Юра простыл вчера каким-то чудом. Рядом салфетки с соплями. Пока собака лежала на коленях, было хоть не холодно. Он не ожидал ничего особого. Но тут конечности бросило в холод несмотря на собачью шерсть, а глаза инстинктивно раскрылись по пять копеек.

«С этого дня люди нетрадиционной ориентации могут заключить брак с совершеннолетним лицом своего пола. Власти утверждают, что решение подписать указ — важный вклад в историю. Далее слова президента.»

      Ответ главы государства Володя не расслышал. Юра буквально подлетел с дивана и ринулся к нему. Тонкие пальцы вцепились плечи. Тот аж не успел закончить начатое и тарелка выскользнула из рук на пол. Казалось, никто даже не обратил на неё внимания. — Ты слышал? Слышал?! Володя! Мы это сделали! — Слышал слышал, — он притянул его к себе и подхватил так резко, что возбуждённый Юрка аж вскрикнул. — Ты же выйдешь за меня? — не думая, Юра вцепился его губы, будто в знак согласия. — Конечно выйду! И вообще, это я хотел предложить. — И в чём разница?       На свадьбу особо позвать было не кого, да и оба сошлись на мысли, что огромное торжество устраивать — не для них. Куда легче потом объявить знакомым и порадоваться с ними. — По деньгам не укладывается. Я хотел ремонт в своём кабинете. И прививки Герде надо сделать. Говорят, в этом году клещи распоясались, — объяснялся Юра.       А Володя даже оправдываться не собирался. Никогда не понимал, зачем тратить баснословные деньги на само собой разумеющееся. Сжимая руки Юры, он всегда считал брак следующей ступенью. Просто дожидался, пока появится возможность подать документы. Нет, конечно, от этого праздником свадьба быть не перестанет, но в планах повисло более привлекательная идея, чем разбазаривание денег на развлечение гостей. — Как на счёт того, чтобы сходить в ресторан? — Тц! Скучно. — Твои предложения? — После заключения брака, у тебя будет не просто внж, а гражданство. Тогда мы сможем поехать на море на машине. Это дешевле, чем летать, и уж точно дешевле, чем аренда ресторана на целый день с тортом и голубями. Как тебе идея?       Спорить с Юрой бесполезно, да никто и не собирался. Он явно прав. Не забыв Володя про плюсы бракосочетания, он и сам бы предложил подобное. — Что ж… Ты победил. — Конечно, это же я! — он самоуверенно всплеснул рукой. — Но гражданство я получу не в этот же день. Что ты предлагаешь делать до этого? — Хм… — Юра нахмурился, но мысль в голову пришла Володе. — Как на счёт сходить в наш любимый бар на набережной и покататься на паруснике? — Но это ведь дорого. — Не на столько же ужиматься в наш день. — Но я простыл. Хочешь, чтобы я обчихался? — Хоть сопли свои на меня намотай. — Что ж… Тогда я согласен. А теперь главный вопрос: когда поедем кольцо выбирать, жених? — Так торопишься, будто их разберут уже завтра. — А как же?! Володя, не одни мы так отчаянно ждали возможности подать заявление в ЗАГС. — Ну раз ты такой озабоченный… — Озабоченный я, потому что ты уже неделю на работе впахиваешь, не имея не время на меня ночью. А желание поехать в ювелирный сейчас — ответственность.       Володя усмехнулся. Шутку он понял сразу. Хотя… Прозвучало как жалоба, крик души. Из-за переработок перед отпуском, он падал замертво, а Юра так и оставался неудовлетворённый, что сам Конев считал жутким упущением. «И так целых двадцать лет в никуда ушли, а теперь ещё и работа тебя у меня отнимает. Что за безобразие?» — Чтож… — Володя встал и развёл руками, — тогда придержи озабоченность до первой брачной ночи. — Эээ! — Ничего личного, только ответственность. — Ну Володя.       За заявлением поехали на следующий же день. До чего волшебным показалось вставать перед Юрой на одно колено, подхватывать на руки… А главное, никто не осудит. Пусть и фамилии остались на своих местах (с этим они долго спорили), Володя теперь действительно смог ощутить, что Юра его, а он принадлежит ему. Весь день взгляд не отлипал от развивающихся на ветру отросших кудрявых волос, от лучистой улыбки… До чего он был счастлив. А до чего был счастливый Юра. Слегка натянутая обычно улыбка стала искренней. Солнце никогда так ярко не светило, как он сегодня. — Знаешь, Володь, у меня так сильно болят щёки.       А у Володи губы. Нет, Юра ни разу не укусил его. Просто физически столько поцелуев за день по переменно с улыбкой выдержать сложно.       Под конец дня руки отваливались. Володя то поднимал Юру, то носил огромный букет пионов… Конев же был пьян впервые за долгое время. Не в дрызг, а чуть-чуть. Вот что что, а наклюкиваться до упаду Володя даже в собственную свадьбу не позволил. — Володь, — кокетливо протянул Юра — Помнишь, что ты мне обещал? — Может, сначала сходим в душ. — Подождёт твой душ! Никуда он не убежит. — Это негигиенично. — Ну Володь, не будь таким правильным! По крайней мере не сейчас.       И правда, что это он? Неужели он думает о правилах, когда любимый муж весь такой привлекательный стоит прямо перед ним и готов на всё. Уже в следующую минуту дверь спальни захлопнулась. Юра повалил Володю на кровать и сел сверху. Руки сначала аккуратным движением сняли очки, положили на полку, а затем резко дёрнули ткань галстука. Дыхание сбилось. Он вжался своими губами в Володины, расстегнул пуговицы на рубашке и спустился к шее. Кожа буквально ощутила, как красные пятна появляются на коже.       Его тонкие пальцы держали галстук, подобно собачьему поводку. Он покачивался из стороны в сторону. Трение сквозь ткань дразнило, но не позволяло лишнего. Володя закусил губу. Силует кудрявого парня заставлял каменеть и наблюдать как заварадённый. Даже без очков Володя чувствовал: Юра ехидно улыбался. Это возбуждало ещё больше.       Конев скользнул вниз. Колени глухо ударились о паркет. Раздался звук растёгивающейся ширинки. В паху стало влажно и до того приятно, что из горла вырвался непроизвольный стон. В глазах с каждой секундой загорались новые звёзды. Юра не давал закончить: периодически щипал кожу рядом. Лёгкий импульс не давал задержать дыхание и выпустить накопившееся.       Но вскоре и это перестало помогать. Тогда ремень оказался на полу вместе с бежевыми брюками. Лунный свет попал в струю смазки. Внизу сжало горячее нечто. Громкий стон разнёсся по комнате. Послышались шлепки бедро о бедро. Темп то нарастал, то едва не сходил на нет.       Володя не выдержал, повалил Юру на кровать и заключил в крепкий поцелуй. Наконец он разглядел, как и без того карие глаза почернели от возбуждения и желания. А на языке лишь одно слово: «Возьми.» И Володя взял. Он взял его полностью: бёдра, плечи, шея… Всё это принадлежало только ему. Сегодня. И на всегда. Юра глотал воздух, стонал и изредка срывался на крик. Володя зарывался лицом в сгиб между шеей и ключицей. Под его губами кожа покрывалась собственническими метками.       Движения становились быстрее, но не жёсткими. Поступательные, они доводили до скулежа. Можно было буквально почувствовать, как тело под ним дрожало и становилось горячее. Ногти царапали кожу буквально до крови, чем сводили с ума.       Казалось, сегодняшнее занятие любовью заберёт рассудок окончательно. До чего привлекательным сегодня был Юра, столь же пленительно он издавал звуки сейчас под ним. И до чего собственнически это ощущалось… Волосы на макушке до боли стиснуты. Белая жидкость разлилась между ними. К ритмичным шлепкам добавилось хлюпанье. Последний рывок и Володя рухнул рядом. Возбуждение загородило усталость. Не успел Юра отдышаться, как снова приложился к Володиным губам. Ненадолго. Только чтобы вскоре встретить с лукавой улыбкой. Он нежно провёл подушечкой пальца по щеке, размазывая слюну. — Как думаешь, хороший мой, тебе хватит сил на то, чтобы поменяться ролями? — На тебя, Юрчка, всегда хватит, — он аккуратно взял партнёра за руку и поцеловал в сплетение вен на запястье перед тем, как приложиться к ладони. — Твоя услужливость так возбуждает.       Юра медленно встал с кровати подошёл к магнитофону. Характерный скрежет. Заиграла музыка, неизвестная до сегодняшней ночи. Он прошёл дальше и нагнулся, чтобы поднять ремень с пола. На фоне окна его стройная до нельзя фигура превратилась в прекрасный силуэт. Одним ловким движением в такт композиции он перебросил ремень и закусил так, что тот скрепил его руки. Казалось, под контролем бездушный кусок кожи превратился в послушную анаконду, которая по его велению так же покорно спустилась на пол и взлетела обратно. Володя заворожённо наблюдал за ним без мысли отвести взгляд.       В следующую секунду партнёр элегантно, словно кот, залез на него сверху. Запястья соединены и примотанный к кровати. Пальцем проверил, не слишком ли туго. Наступила темнота — Юра завязал глаза бесхозно валяющимся галстуком. Мышцы в ожидании напряглись. Послышалась возня. Понимание идеи пришло, когда губ коснулось холодное нечто с ароматом клубники. — Помнишь эту игру? Ты должен молчать, пока лёд в стакане не закончится, чтобы я развязал тебе глаза. — А если я проиграю, — голос Володи слегка дрогнул. — Ты знаешь.       Володя знал и от этого, он не знал, чего ему хотелось больше. По правилам кубика три и ни один из них не должен касаться уже мокрой области. Он набрал воздуха в лёгкие, приготовился…       Раз. Холод скользнул по рёбрам. Следом язык дразнящими движениями прошёлся по коже, подбирая лишнюю влагу. Горячее дыхание создавало контраст температуры и заставляла стайку мурашек пробегать по коже. Два. Новый кусочек льда поочерёдно коснулся сосков, в то время как юрины губы целовали шею в эрогенных местах. Три. Тонкие пальцы засунули кубик в рот. Дыхание слегка перехватило. Юра вцепился в его шею. Боль отрезвила. Володя глубоко вдохнул в попытках сдержать любой звук. Послышался лёгкий смешок. Ощущения смешались. Ломота сводила, заставляла хотеть кричать, но в то же время на столько будоражило и заставляло хотеть погружаться и тонуть в омуте. Он слизал кровь, достал лёд изо рта и приложил к следам от укуса. Язык кончиком прошёлся от основания шеи по кадыку наверх, чтобы в конце заползти между губ, пока кончики пальцев давили на рану, от чего лёд топился быстрее. — Хороший мальчик, — сказал он, пока снимал повязку с лица. — А ты сегодня больно жестокий. — Не жестокий, а властный, — с гордостью произнёс Юра, пока вставал к тумбочке.       Дверца тихо скрипнула. Юра снова плюхнулся сверху. В этот раз в его руках находились зажигалка и свеча. Взгляд прилип к воспылавшемуся огоньку, к тому как маленькое пламя переходит к фитилю. — Может, мне перевернуться на спину? — Ну не-е-ет. Я хочу видеть твоё прекрасное лицо. — А оно на столько прекрасно? — Да. Было бы не так, я б за тебя замуж и не вышел.       Струя расплавленного масла ударилась об холодную ото льда кожу. В нос попал приятный запах миндаля и кокоса. Юрины пальцы скользнули по груди, будто раздвигали реку. Песня в проигрывателе сменилось на нечто жгучее. Между героями произведения кипели чувства, явно вспыхнувшие вновь. Жар наростал между ними. Так же как и между ним с Юрой. Внизу живота резко всё стянуло. Кровать ударилась об стену. В какой то момент Володя прекратил давать отчёт тому, что чувствовал окончательно.       Он перевернулся на живот. Кожу обдала горячая струя масла. По позвоночнику ощутилось приятное давление. Он возвращался в реальность лишь когда температура заставляла открыть глаза и лишь когда Юра позволял ему отдышаться. — Ну что, счастлив теперь, Гагарин? — Почему Гагарин? — Летаешь постоянно. То с яблони, то в Германию, то… — Я бы предпочёл носить имя известного страстного любовника. Например, Есенина. — Никогда его не любил. — Почему? Пусть и вертихвост, но не просто же так под него табунами ложились. — Может тогда… Пушкин? Он же в конце концов женился. Да и сколько детей понаделали, явно не из воздуха. — Что ж… — Юра взял его лицо в ладони. — Тогда я обязательно напишу в честь тебя поэму. Но музыкальную. — Ты мне и так уже много посвятил. — Мало.

***

— А… Что Вы там пишите, доктор?

— Ничего ничего… Так, вы поженились. А что было дальше?       Первые пару лет брака шли как по маслу. Даже на работе дела пошли в гору. С моей компанией подписали контракт на круглую сумму. Мы приобрели новое оборудование для постройки домов, нашли более квалифицированных сотрудников… Я сам иногда удивлялся, но позитивные события в жизни принять не так сложно, верно? — Прям всё так гладко?

— Да, но… Так было не долго.

***

      Запах кофе лёгким флёром разносится по кухне. По радио играет небезызвестная Леди Гага с её песней Born This Way — по скромному Володиному мнению, одна из немногих международных певиц, кто имеет хоть какое-то оригинальное звучание. Юра пододвинул к Володе тарелку с яичницей и сел напротив. Тот, не отрываясь от газеты, как аристократ, сделал глоток и продолжил читать статью за 3.07.2011. — Сегодня так жарко. Может, сходим на речку? — Хм… Идея не плохая. Может и Герду тогда с собой возьмём? Ей полезно прогуляться. — Конечно! — Юра развернулся в сторону Герды и выставил руки в пригласительном жесте. Та охотно подошла и поставила лапы на край стула между его ногами. — Ты не против охладиться, девочка? — та громко гавкнула, видимо в знак согласия. — Тогда собираемся.       Погулять было действительно хорошей идеей. Солнце шпарило, а водичка… Как парное молоко. Птичье печенье, смех, бодрый лай — всё плотно отложилось в памяти. Но улыбка стёрлась в мгновение. Лязг тормозов. Крики. Вопли…

БАХ!

      Водитель не успел затормозить. Тело оцепенело от вида, как собачья лапа едва не попадает под колесо, от хруста костей. — Эй! Мужики! Вы псину то на поводке бы держали!       Из машины вышла пожилая женщина в солнцезащитных очках. Тучная, хромая… Она ударила по плечу и начала сыпать такими немецкими ругательствами, что Володя не смог их перевести. В прочем он её толком уже не слушал. Просто наблюдал, как Юра в панике пытается сделать носилки из своей рубашки. — Послушайте, наша собака была на поводке. Это Вы превысили скорость. — Ты ещё и меня обвиняешь?! Я старая больная женщина! Я не разглядела вашу шавку! Да и кто будет платить штраф?! Ваша псина мне капот помяла! Знаешь, сколько это стоит! Мне эту машину муж подарил в восемьдесят шестом! Таких деталей уже нет!       На самом деле, в ругани не было никакого смысла. Но после последних слов в душе повисло такое негодование… Аж челюсть свело. — Капот?! Слыш ты, дура старая, вам государство даёт право плодиться, а нам собака была как ребёнок. — Вот поэтому Господь… — Уматывай на своём ведре, пока я твои морщины по драгоценной консервной банке не размазал.       Ветклиника, врачи… Герду забрали на операцию сразу, даже не стали медлить. За определённую сумму вопрос документов замяли. Нелегально, но в тот момент некогда было ждать, пока один из них привезёт документы.

«Я смотрел в стену. Всё вокруг рухнуло. Я уже не замечал рычащих собак, завывающих котов. Я просто хотел быстрее уйти отсюда. А лучше, чтобы это всё оказалось сном. Юра согнулся пополам и схватился за голову. А я просто пялился на трещину в штукатурке. Почему я здесь? Как это могло случиться именно с нашей семьёй?»

— Герда чья? — Наша, — подлетел Володя оперативно, пока Юра трясся в панической атаке, сидя на стуле. — Что с ней? — Ну… Операцию провели, — врач, вздыхая, снял окровавленные перчатки. — Пока под наркозом. Перелом трёх рёбер, перелом правой передней лапы в двух местах, незначительные повреждения внутренних органов. Терминами сыпать не буду, виду вы уже и так на измене. Будем наблюдаться. Домой заберёте или оставим у нас здесь? — Заберём. Только я съезжу за переноской. Так можно? — Можно конечно. С собакой есть к кому остаться в ваше отсутствие? Она, конечно, под наркозом, но мало ли. Всё-таки животное в стрессе. — Да. Мой муж присмотрит.       Володя подошёл к Юре. Тот сидел ни живой, ни мёртвый. Давыдов присел на корточки и потрепал за волосам. Юра неохотно поднял голову. Глаза покрасневшие, по лицу размазаны слезы. На лице Володи возникло некое выдавленное подобие улыбки, будто это могло подбодрить. — Юрочка. — М? — Герда живая. Слышал? Герда живая! — Правда? — прозвучало без сил, но с надеждой. — Да! Живая. Присмотри за ней, хорошо? Я за переноской поеду, — он погладил его щёку. Проверить, слышат ли его. — Посидишь с Гердой? — А? Да, посижу.       Володя приобнял Юру, ринулся к машине. На улице уже успело окончательно стемнеть. Когда приехал, глазам предстала следующая картина: Конев стоял на коленях перед койкой Герды. Та лежит, вся в бинтах, с бритым животом. Кудрявые волосы разбросаны по подстилке. Он поглаживал её шерсть так бережно, будто облачко, едва касался. — Семья, собираемся домой.       Юра, подпирая голову, повернулся и вскинув бровь посмотрел сначала на переноску, затем на Володю. Веко дёрнулось. Он встал с колен, перевёл взгляд на собаку, тяжело вздохнул. — А разве ей можно сейчас в переноске ехать? — Мне врач сказал, её можно забрать домой. — Врач? Что это за врач такой? Студент? Живодёр?       Юра позвал врача на немецком. В это время Герда лежала, растянувшись во весь рост. И правда, она же на койке еле помещается. В переноске придётся свернуться калачиком. Но у неё переломаны рёбра. Это просто опасно. В голове сразу возникла картина, как кость упирается ей в лёгкое, кожа рвётся… Каждый ребёнок знает, это смертельно. Как человек с образованием мог предложить подобное? — Да что вы! Ну потерпит собачка. Тем более, она ж под наркозом ничего и не почувствует. — Ничего не почувствует? — судя по интонации, Юра явно возражал, просто сил на полноценный конфликт не хватало. — То есть вы хотите сказать, после операции вместо того, чтобы оставить в покое, дать зажить швам, Вы предлагаете засунуть её в тесный ящик и ютиться там? — Извольте, Ваш партнёр сам решил забрать собаку домой. — Это была рекомендация, которая поступила от Вас.       На этом аргументы врача кончились. Он закусил губу, протёр очки… — Что ж… Тогда оставляем? — Да, — уже безэмоционально отрезал Юра. — Сколько? — Страховая всё покроет. Через недельку приходите. — Ага… И Вас уволим заодно.       Ехали в тишине. Юра просто смотрел в окно машины. Когда приехали, никто свет в доме не зажёг. Сил дотянуться до выключателя ни у кого не осталось. Хотелось обжечь руки кипятком, чтобы прийти в себя. Но Володя держался. Снял обувь, прошёл вглубь дома. В нос ударил едкий запах никотинового дыма. Юра стоял на кухне с сигаретой в зубах. — Не кури, — сказал Володя, не столько из добрых побуждений, сколько ради приличия. — Я должен успокоиться. — Выпей успокоительное. Там… В аптечке… — Не помогает мне твоя валерьянка. Так хоть слабость появится, может усну нормально.       Молча, Юра заглянул Володе в глаза, протянул пачку. Тот посмотрел. Рука уже потянулась к торчащей сигарете, но в последний момент передумал. — Нет. Это не правильно, Юр. — Ну дело твоё, — он пожал плечами.       В чём то Юра был прав. Успокоиться без вспомогательных средств если не невозможно, то очень тяжело. Руки потянулись за ящиком с таблетками. Ибупрофен, спрей от кашля, капли для носа, анальгин… — Где мои успокоительные? — Какие? — Которые ещё врач прописал. — Не знаю, — сказал он максимально холодно, затушил сигарету. — Я спать.       Следующая неделя громким и кривым шумом, наушниками и закрытой дверью. Юра играл постоянно, вернее сказать, бил по клавишам. Звуки превращались в оглушительно громкую какофонию и изредка сменялись смесью из немецкой и харьковской ругани. Всё затихало ночью и когда сожитель откланялся поесть.       И Володя не мог винить его. В конце концов, нельзя не отметить слона в комнате — Юра не пил. Мог выйти покурить на крыльцо, но всё же держался. А ведь он бывший алкоголик. И не просто алкаш с вокзала, которого друзья утянули, а человек, привыкший топить в горячительном печали и разочарования. Можно предположить, срывы на пианино — следствие попыток отвлечься и не схватиться за бутылку вновь.       Однако, это не отменяло желание уйти из дома. После нескольких часов виски начинали натурально гудеть. — И куда это ты стал уходить?       С этого начался разговор в четверг. Юра стоял в халате, с сигаретой и кружкой кофе в руках. Под глазами тёмные круги, на щеках щетина… В прочем, Володя выглядел не многим лучше. — Юр, прости, но выносить твои концерты слишком сложно. У меня уже клиенты жалуются, а у меня голова болит. — То есть я невыносимый? — он указал на себя, придавая словам негативную окраску. — Нет… Да… Агх! — Чего ж ты тогда в офис не уйдёшь? — По той же причине, почему и ты не выходил из дома. У меня просто нет сил.       Конев переменился во взгляде. Он отставил чашку, обнял. Пальцы занырнули в копну нечёсанных волос. Жирно… Выходит, голову не мыл. Неужели на Юру так повлияла ситуация с Гердой? Ощущение, будто он уже её хоронит. — Всё будет хорошо, Юрчка. Она поправится.       Рука скользнула по спине. Тот вжался в розовый Володин свитер и стиснул ткань сзади. — Почему ты так воспринимаешь это, будто уже… Всё? — Володь! Это не смешно. Я действительно переживаю. — Я посмотрел по отзывам, это хорошая клиника. — Ты это говоришь, хоть и помнишь того врача. — Ну не один он же оперировал. Может он зелёный в хирургии, а нормальные врачи слишком заняты, чтобы разговаривать с нами. Да и ночь на дворе была. Устал мужик, наговорил бреду, с кем не бывает. И ты огромный молодец, что пометил, что Герду нельзя переносить. — Это же очевидно. — Видимо для них нет. Но давай мы порадуем Герду и завтра поедем, купим ей чего-нибудь вкусненького, витаминки, новую щётку… — Крайне сомневаюсь, что ей можно будет есть что попало. — Ну вот и купим что-нибудь нежное и безопасное.

***

      Поездка в зоомагазин действительно приободрило и меня и его. Ходили, как родители, которые ждут выписку ребёнка из больницы. Юра даже придумал активность себе: наделал глупых фотографий в зоомагазине, сделал коллаж на компьютере и распечатал, чтобы повесить над новой подстилкой. Он ещё с таким трепетом её выбирал: «Здесь борта высокие», «Эта недостаточно мягкая»… В итоге влил почти половину своей зарплаты. — А Ваш Юра видимо был весьма заботливым человеком.

— Вот именно, что был…

— Ну Вы продолжаете, продолжайте.

***

      Привёз Герду Юра. Володю как на зло вызвали на срочный визит в компанию. Надо было обсудить некие дела с клиентом. Перед тем, как ехать, хотелось позвонить домой. Узнать заранее, что там, как там… Но по ту сторону не поднимали трубку. На часах шестнадцать ноль ноль. Обычно в это время Юра работает. В это время телефон на беззвучном режиме. Видимо, и в этот раз никто не слышит. В голову пришла мысль зайти в булочную, купить вкусного домой. Доехал до дома ближе к вечеру. Стоило закрыть входную дверь, как мозг погрузился в мёртвую тишину. Юрка нашёлся в гостиной. Он уснул с Гердой в обнимку, прямиком на голом полу. «Благо сейчас лето, не простынет. Эх… Даже уличную одежду не снял.» — Юрчка, — мягко протянул Володя, пока тряс его за плечо.       Промычав, Юра медленно продрал глаза. От шевеления проснулась и Герда. Стоило ей увидеть любимого хозяина, хвост активно забил по полу, а уши приподнялись. — Ты ж моя красавица! Выписали тебя, да? Выписали! — Не совсем, — отозвался Юра и переложил голову с собачьей подушки на крепкое плечо. — Ветеринар сказал, прийти через пять дней на рентген. Ходить пока ей не желательно. — Тебе видимо тоже. Ты сколько спал сегодня, что на полу уснул? — Эээ… Спал? — Понятно. Тебя отнести в кровать? — Да не надо. Я бодрячком! Как огурчик! — Юра попробовал скорчить из себя нечто спортивное, но Володя лишь усмехнулся и быстро поцеловал в губы. — Тебе знать лучше.

***

      На время я подумал, весь кошмар кончился. Юра снова улыбается, Герда дома, пусть и с поломанной лапкой. Кости срастутся, запах сигарет выветрится… И будет это просто плохая история. » — Володь, мне кажется ей больно.»

» — Там что-то твёрдое.»

» — У неё скальпель в брюшной полости. Нужна срочная операция!»

***

— Как такое могло произойти? — «Как? Как?» Невнимательность хирурга, — врач тяжело вздохнула. — Да что за врачи у вас здесь работают? — Можете на меня кричать сколько угодно, но… Я исключительно провожу осмотр. От меня ничего не зависит.       Снова те же стены, те же сиденья… Только животные другие. Юра вышел на крыльцо покурить. Или выпить. Это уже не имело значения. Ещё когда рука нащупала нечто твёрдое и продолговатое под кожей почти родного существа, Володя понял, что ничего хорошего в ближайшее время им не сулит. Так и случилось.

***

      Герду спасти не успели. Скальпель оказался не тем злом, которого стоило бояться. Несколько царапин меркли на фоне заражения от швов выполненных дешёвыми обрезками ниток от других собак. Можно сказать, она улыбалась нам, пока активно гнила из-за заражения.

Герда умрела 16 июля 2011 года.

Её усыпили. Все эти дни она жила в боли и наконец обрела покой.

— Вы засудили клинику?

— Да. Судебными процессами занимался Юра. У меня сил не осталось. Я выпал из жизни на неопределённый срок.

      Суды, психотерапевт, таблетки… Всё пошло покругу. Для нас потерять Герду стало такой же утратой, как если потерять ребёнка. Мы пытались жить дальше, но на деле оба умерли в душе. Одним вечером Юра ушёл поздно из дома, в пришёл в крови и с синяками на фалангах пальцев. Я не стал расспрашивать его, винить… Я понял что произошло. — Он ударил того ублюдка?

— Да. Подробностей я не знаю. Юра рассказал только, что тот нанял хорошего адвоката. Смог отделаться небольшим штрафом и увольнением по собственному желанию. Юра избил его и ударил по голове, чтобы тот забыл.

— Ответ на мой следующий вопрос очевиден. Вы считаете, он поступил правильно? Поверьте, я не хочу Вас осудить. Просто нужно заполнить досье. И… Жалел ли Ваш муж о содеянном?       Я не судья, чтобы говорить, кто прав, кто виноват. Но если говорить о том, что у меня на душе, я и сам хотел так поступить. Просто у меня не было сил на это. А у Юры были. Он вырос человеком — борцом за справедливость. Судил не по законам, а по совести. Его характер, его гордость никогда бы не позволили оставить всё как есть.       На следующий день в новостях объявили, что тело этого человека разодрали бродячие собаки, пока он был без сознания. Иронично. Убил собаку, а её сородичи отомстили. В курсе об этом знал только я, Юра спал после приступа. Тогда на душе повис тяжкий груз: рядом со мной убийца, но это и мой любимый человек. Стал ли я сообщать полиции? Конечно же нет. И Юре бы об этом никогда не сообщил. Да, я прикрываю преступника. Но жертва — ещё большая мразь. Это из-за него мой муж упал на колени. Это из-за него он впал в истерику на двадцать часов. Я был рядом. Я видел, как Юра хватал ртом воздух в попытке отдышаться, слышал истерический смех, а затем и крики. У меня душа горела! Эта тварь умерла во сне, он не чувствовал боли и мучился не долго. Но из-за поступков, совершённых его руками, умерла моя собака! Из-за него я видел, как мой самый близкий человек лежал на полу в кухне и задыхался! А я ничего сделать не мог. И от этого бессилия сводило челюсть.

***

— Володь.       Он повернул голову. Неужели… Впервые за две недели после той истерики Юра встал на ноги и появился в дверях его кабинета. Выглядел он ужасно, но разве хоть кого-то в этой комнате это хоть сколечко волновало? — Да, Юрочка? — Я зайду? Мне надо выговориться. — Ну… Проходи конечно! Зачем ты спрашиваешь? — Спасибо.       Он прошёлся и сел на диван у стены. За всё это время он из человека, довольно красивого парня, превратился в тень самого себя. Нос уловил запах спиртного и сигарет. Но Володя промолчал. — Знаешь… Я хочу признаться кое-в-чём. Володь, я мусор. — Что? — Я мусор, потому что такие как я не должны существовать. — Да о чём ты? — Тогда я действительно не привязал Герду, — Юра согнулся пополам и накрылся руками перед тем, как продолжить. — Та машина… Я… Володь, прости. Я понимаю, что я не достоин того, чтоб меня простили, но… Я правда не хотел этого. Я схватился за ошейник, хотел застегнуть карабин, а она побежала.

***

      Злился ли я на него? Нет. Я простил его. Пусть он и совершил поступок не многом лучше, чем тот человек, было одно отличие: Юра сделал это ненамеренно. Возможно я и оправдываю его, но видя как он страдает, я не мог как либо обижаться. — Вы искали ему врача, чтобы привести в чувства?

— Да.

      Уговорить лечь в больницу получилось едва ко второй половине августа. Пришлось взять кредит, но разве деньги в таком вопросе имеют роль?       Говоря честно, когда я пришёл в пустой дом, стало дурно. Я погрузился в воспоминания, стоило упасть на диван в гостиной. Призраки любимого и такого не далёкого прошлого не отпускали: запах парфюма моего мужа, игрушка Герды, голубой шарф на подлокотнике, рыжая шерсть… — Что Вы испытывали?

— Пустоту. Это была пустота.

      Уже день на третий я понял, что если я не сяду за работу и не начну делать хоть что-то, будет нечем платить за аренду. Юра в депрессии, помочь с деньгами некому. Из родственников была только моя больная мать, и та осталась в Харькове. Приходилось сидеть на мощных успокоительных в перемешку с энергетиками. Постепенно поглощая эмоции, я понял, что прекратил, что либо чувствовать вовсе. Помню, взял нашу групповую фотографию с полки. На ней были я, Юра, мама, Герда. Тогда мама первый раз приехала в Германию. Эх… Помню, она так радовалась за меня, как я живу. Юра тогда сыграл ей столько её любимых песен. Он на той фотографии ещё в костюме был. Красивый, румяный, с длинными волосами, галстук бабочка… Улыбался в все тридцать два. И я — в очках, лохматый и в розовой кофте. «Домашний» — как бы сказал Юра. «Семейный» — так выразилась мама. — Так а что с Юрой?

***

      День за днём. За окном осень понемногу вступала в свои права. Володя ехал домой поздно вечером. В последнее время он старался находиться в офисе, а домой возвращаться поздно. Так оставалось меньше времени думать о одиночестве.       Однако, на этот раз вместо тишины по ту сторону двери его ждала музыка. «Неужто радио не выключил?» — Володя! Я так тебя ждал! Где ты был так долго?       Он не поверил своим глазам. На него напрыгнул Юра… И не просто запрыгнул, а ещё и поцеловал, что было мочи. На секунду глаза выглянули через чужое плечо. Стол ломился он мог, сколько на нём было всего вкусного. — Подожди… Ты мне не кажешься? — Боже, что? Нет! Володя, в психушке вроде лежал я, а не ты. Проходи за стол быстрее.       Оба сели за стол. И вот, всё как было. Юра с улыбкой на лице сидит напротив него. В тарелке опять нормальная еда, вместо готовой из магазина… На секунду даже показалось, что сейчас со второго этажа прибежит попрошайничать Герда. Но этого конечно не произошло. Но рядом с ним есть Юра. Лохматый, худющий, но его! Полуживой, но хоть какой-то. — Хреново ты жил без меня. Всё пылью покрылось. — А разве могло быть иначе? Куда я без тебя, Юрчка? — Ну мало ли. Тебя так долго не было, я уж подумал, ты любовника себе нашёл. — Тьфу на тебя! Какой ещё любовник? — Самый настоящий. Не, ну а что? Муж больной, а любви хочется. Так обычно и оправдываются. — Но я не такой. И вообще, откуда у тебя после больницы деньги на поляну? — спросил он, указывая на стол. — Ах! Это? Да я по знакомым побегал, позанимал. — А отдавать ты как собираешься? — Думаешь, если я пробыл в депрессии продолжительный срок, я писать разучился. Выкручусь! — махнул рукой Юра. — Деньги — дело наживное. А я считай переродился.       В этот день они смеялись, радовались, смотрели фильмы и болтали обо всём. И впервые за долгое время Володя улыбался. Неужели они снова станут нормальной семьёй…

***

— Звучит, как хороший конец. Так почему же ты оказался здесь?

***

      Казалось, всё вернулось на круги своя. Он снова засыпает и просыпается с ним в одной кровати. Снова чувствует его тепло. Но сегодня он проснулся от холода и от того, что за стенкой кто-то или что-то резко стучит. «Там находится кабинет Юры… Что происходит?»       Он подлетел с кровати и подошёл к двери. По ту сторону стало слышно хрякающие звуки. Дёрнул. Заперто. «Чёрт! Закрылся…» По ту сторону придерживали. Володя ударил ногой по тому месту, где находился замок. Дверь слетела с петель.       Глазам предстала картина, от которой стынет в жилах. К комнате, провонявшей алкоголем, в луже из блевоты и битого стекла Юра лежал на полу и бился головой в жутких судорогах. Он дышал так, будто поперёк горла встала рыбная кость. Лицо разбито и в крови. Его мотало из стороны в сторону. Руки держались за горло. — Нет! Нет! Нет! Юра! Не умирай! Что происходит?!       Володя попытался уложить его к себе на колени. Начал бить по спине, как учил Хеймлих, в надежде, что из его горла вылетит какая-то злополучная таблетка и всё это закончится. Не помогало. Юра лишь харкал кровью. И горла раз за разом вылетали красные брызги в перемешку с бордовыми сгустками. Тут из кармана его халата выпала маленькая упаковка с белыми таблетками. — Что это.?       Вопрос перебил истошный крик. Пока Володя отвлёкся, Юра сам, своими пальцами старательно пытался вырвать себе глаз. Кончики пальцев исчезли за глазным яблоком. Руки вцепились в его ладонь. Конев пытался оттолкнуть его. Тут под колено попался огромный кусок битого стекла. Володя отпрянул и схватился за колено. Режущая боль проникла в сустав.       Юра умер в этот день. Он вырвал себе глаз и лёг рядом с Володей. Почему? Видимо чтобы не было холодно, пока кровь заливает всё вокруг.

***

      Чуть позже я нашёл записку, и которой узнал: «что либо предпринимать было бессмысленно изначально». В записке Конев расписал, что не смог жить с осознанием всего произошедшего. Не смотря на лечение, лучше не становилось. Он купил таблетки на тёмной стороне интернета. Он думал, я не услышу и он сможет уйти тихо. И назывались эти таблетки кодовым словом «Гипт»

Ильича Юрия Конева не стало 26.10.2011.

      На крики соседи вызвали полицию утром. Весьма логично с их стороны выжидать утра… Труп я спустил по реке. А когда начали ломиться, я хотел вскрыться. Что мне было терять? Последнее, чего мне хотелось — сгнить в тюрьме.

Львовича Владимира Давыдова не стало 26.01.2012.

Аарон принёс ему таблетку с ядом на следующий день после опроса.

«Да получи же ты покой»