гетерохромия

      Это случилось в такой будничной обстановке.       После очередной бессонной ночи Джон Дейви Харрис зашел в ванную, просто чтобы увидеть свое изможденное и уставшее лицо, просто чтобы умыться — хоть как-то взбодриться. Он начал терять надежду. Прошло всего две недели, а он уже начал терять надежду. Какая разница, сколько прошло недель, если шансов на успешный поиск двойника просто не оставалось?       Ни одной зацепки.       Ни одного намека.       Ничего. Вообще ничего. Он просто пропал.       Его не мог найти даже Джодах со своей тысячью демонов. Этот придурок, видимо, отчаялся еще раньше, чем Джон — вместо того, чтобы стараться сделать хоть что-то еще, он предпочел постоянно срывать свою злость на нем, ученом. Не было ни одного с ним разговора, где бог не упоминал, что это именно он во всем виноват, что если бы не он, с Лололошкой ничего бы не случилось, что это полностью его вина и бла-бла-бла… Харрис кривился. Он испытывал к нему отвращение — как только великий-превеликий Смотрящий перестал с ним общаться, как только он перестал в принципе приходить к нему и откликаться на его зовы, он оказался совершенно беспомощен и бесполезен, и бесился с этого. Позор.       Да, Смотрящий тоже пропал. Ни разу не вышел на связь с ангелом смерти, и черт его знает, связано это с Первым или нет. Если нет, то это просто до смеха несвоевременное исчезновение… Если же связано, то тоже ничего хорошего не предвещало, учитывая то, что Лололошки в тюрьме времени не обнаружилось.       Все было плохо. Нет, все было ужасно. JDH не знал, что ему делать. Все исследования, что он проводил, оказывались бесполезными, попытки найти информацию — неудачными, потуги связаться с двойником их ментальной связью — безуспешными. И сам он чувствовал себя просто отвратно, как минимум потому, что на него нацепили целых четыре браслета со скинтонитом. Четыре! Пернатик оказался чересчур злопамятным…       Все расследование катилось в бездну. Джон был уверен, что это провал.       Пока не протер уставшие, слипающиеся глаза и не посмотрел в зеркало. Он остолбенел. Из руки выпала оранжевая зубная щетка с нанесенной на нее пастой, замарав помятые белые брюки.       В собственных потухших карих глазах он увидел две маленькие, неровные кляксы темно-голубого цвета, растекающихся по радужной оболочке. Джон в ужасе отшатнулся от зеркала, пораженно и недоверчиво уставившись на аномалию. Это был знакомый, до боли знакомый цвет, но никогда не являющийся цветом его глаз.       В тот день он чуть не вырвал себе глаза, пристально рассматривая откуда ни возьмись появившуюся гетерохромию. Оторвался он только тогда, когда в этих самых глазах начало двоиться.       Затем он сорвался с места, напялил свои очки и побежал к Райе-Прайм, мирно спящей в своей комнате.       — Джон Дейви Харрис, время пять часов утра, — раздраженно бормотала она, после того как он непринужденно ворвался к ней с возбужденными криками.       — Тебе не нужен сон.       — Я установила себе параметры сна, и ты прекрасно это знаешь.       — Да завали ты-… в смысле, дай мне медицинские характеристики Лололошки. Которые ты просканировала, когда имплантом у него в башке сидела.       Фрактальная личность недоуменно спрашивала, зачем ему это, на что тот благополучно не отвечал. Получив нужную ему информацию, он кратко поблагодарил ее и поспешно удалился к себе. Он был похож на поехавшего.       Джон подтвердил свои догадки, кажущиеся очевидными, но все-таки требующие доказательств. Да, странный пигмент собственных глаз абсолютно совпадал с пигментом глаз двойника.       Это было… невероятно.       Слияние продолжало действовать, но в другой форме. Они начали меняться цветами радужной оболочки, а значит…       — Он жив… — взбудоражено прошептал JDH, невольно сминая пальцами еще теплый от недавнего распечатывания лист бумаги с итогами сравнения. Он нервно расхохотался, закрыв голову руками и рухнув на кровать. Бумага с сенсацией плавно спикировала на пол.       Он хохотал, но ему хотелось плакать. Двойник жив, но как ему его найти?       Он не стал никому говорить об этом. Решил, что пока не надо. Начнется суета, постоянная беготня, а единственное, что ему было нужно — это тишина и спокойствие. Он опять пытался наладить ментальную связь с Лололошкой. Раз слияние вновь проявило себя, так значит и она будет работать, нет?       Нет. Ничего как не работало, так и не начало работать. Больше не было вообще ничего — ни изменений в характере, ни физических изменений. Сколько Харрис не пытался что-то обнаружить, все было тщетно.       Только две темно-голубые точки-кляксы в его глазах с каждым днем начинали разрастаться все больше и больше. Мало-помалу, понемногу, но начинали. Джон не знал, как на это реагировать — ну, круто, что-ли? Эта деталь должна была вызывать в нем радость и мотивацию дальше работать над поисками, но вызывала лишь злобную беспомощность и вину. Работать больше? Хах, отлично! А над какими поисками работать, не подскажете? Что ему делать?       Он уже ненавидел эту гетерохромию. Она ударяла по его непоколебимому эго гораздо сильнее, чем какой-нибудь Джодах. Она поймала его в свои цепи, заставив с отвращением смотреть на свое лицо каждый раз, когда он приближался к зеркалу. Она заставляла его думать о том, что альтер-эго жив — жив неизвестно где и когда, неизвестно с кем и как. Этот придурок мог вляпаться куда угодно, и Джон не знал, куда он, мать его, вляпался! Одним днем он чуть не разбил гребаное зеркало, лишь бы не наблюдать эти голубые пятна, источающие лишь горечь и печаль. Тем не менее он не мог заставить себя надеть линзы. Он считал это надругательством — над собственной надеждой, над выпавшим ему шансом (хотя считать это шансом было немного проблематично) и, в конце концов, над Лололошкой.       Он снова стал нервным и раздраженным. Он перепроверил все свои исследования, что сделал: ничего нового. Его собственная лаборатория стала для него кошмаром. Все места, где он находился, всё, что он делал, все взаимодействия с другими и все собственные мысли — всё стало для него кошмаром. Он ненавидел этот мир, в котором его заточили, ненавидел Джодаха, Окетру и Райю, ненавидел браслеты на своих руках и ногах, ненавидел свои глаза и излишне мягкий матрас на кровати, который ему было лень просто поменять. Он всеми силами заталкивал вглубь сознания мысль о том, что он ненавидел себя. Он не мог ненавидеть себя — он самовлюбленный, эгоистичный ублюдок. Он тешил себя этими оскорблениями, в один миг ставшими для него самыми лучшими комплиментами.       — А может, Джодах просто сам не хочет возвращать Лололошку? Смотрите-ка, узнал, что маленький глупенький мироходец оказался Первым, и теперь боится, что он больше не будет его мальчиком на побегушках! Не подумали, а? — язвительно разглагольствовал он перед тремя нахмурившимися лицами, уставившихся на него. — Или как так оно вышло, что великий-превеликий бог, ангел смерти с умением видеть будущее-… Он замолкал, когда Джодах подходил к нему вблизь и сжимал кулаки. Замолкал и ехидно ухмылялся.       — Давай же, побей меня. Побей, поглоти, убей — потом Лололошка сам к тебе вернется, сразу после моей смерти. Со всех ног прибежит, он же прогуляться просто пошел. Бог обессилено выдыхал и сквозь зубы шипел:       — Если не найдешь — убью. Самым жестоким, развязным способом, чтобы ты подольше помучился, сволочь. В этом ты можешь быть уверен. Джон лишь смеялся. Ему было так наплевать.       Примерно через неделю он рассказал им о действии слияния. Как он и думал, это произвело на них сильное впечатление, и просто ждал, пока оно уляжется. Пока они не поймут, что проблему оно не особо решает.       Его завалили вопросами. Он соврал им — сказал, что синие разводы появились только вчера: не хотелось объясняться, почему он, видите ли, информацией не делился. Райя с умным видом обрабатывала все, что он говорил в своем автоматонском мозгу, и Джон даже думал рассказать ей, когда на самом деле они появились, но поразмыслил и понял, что это бесполезно. Даже искусственный интеллект не смог бы найти здесь какое-нибудь решение по одной только дате, так какой смысл? Нужно было понять, когда двойник находится и где, а не сидеть над цветом его гребаных глаз. Джон уже посидел, получилось очень информативно.       Теперь ему нужно было ходить без солнцезащитных очков, — вот что порешало это гениальное трио. Чтобы они могли видеть изменения. Харрис негодовал: ну очень ему хотелось видеть их унылые физиономии в цвете. Зато у него появилась какая-никакая гарантия, что Джодах случайно не убьет его в порыве неконтролируемой злости. Наверное. Может быть. Это неточно.       — Окетра ибн Аяз, выйди отсюда. Это моя комната.       — Джон, мы должны что-то сделать! Теперь, когда появилась хоть какая-то зацепка! Почему ты просто сидишь?.. Харрис с гневом вставал с кровати и демонстративно захлопывал дверь перед носом девушки. Закрываясь на магический замок, он выразительно и ядовито бормотал:       — Я делаю больше, чем все вы вместе взятые. И я хочу отдыхать. Иди отсюда.       Он не просто отдыхал. Его начали посещать кошмары — мучительные кошмары, которых он настырно пытался выловить в своем помутненном сонном измерении и заблокировать. Да все бы, может, и получилось, если бы ему давали хоть немного времени на себя!       Кошмары возникали самые разные, но всегда с одним и тем же явлением — проклятой гетерохромией. Не у него, нет, собственную он мог и в реальности лицезреть. Гетерохромия была у двойника, и каждый раз в совершенно разных обстоятельствах.       Вот он сидит в тюрьме времени. Черт знает, сколько времени — там его нет. Но он сидит, и сереет, сереет, сереет… Постепенно обесцвечивается, все больше сливается с общей обстановкой, становится более безразличен ко всему, что происходит вокруг (там ничего не происходит). Его бирюзовые шарф с очками больше не бирюзовые, точно также как и черные на них клетки со стеклышками уже больше не черные. Темно-голубые вечно серьезные глаза тоже сереют, серьезность в них меняется на безысходность и равнодушие. И в один момент какой-нибудь знакомый заключенный с насмешкой замечает, что в его глазах поселились две цветные искры. Ему выдают зеркало, и он узнаёт этот цвет глаз — безо всяких экспертиз и исследований, узнаёт с первого взгляда. Он не удивляется — он забыл, как это делать. Он отрешенно улыбается тому заключенному и забирает с собой зеркало. И он находит себе развлечение, и всю оставшуюся вечность, которую ему предстоит провести в этом бесстрастном, бесцветном месте, будет отчужденно смотреть в это зеркальце, то и дело слегка наклоняя, поворачивая его в разные стороны для других ракурсов. Будет равнодушно разглядывать аномалию — янтарно-карюю кляксу в его серых, выцветших глазах, так необычно и сюрреалистично там выглядящую. Он ничего не скажет, и ни разу не вздохнет, и не прослезится, — он будет смотреть, и ему будет все равно. И Джон проснется от всепоглощающего ужаса, заполнившем его легкие от этого ничего не чувствующего взгляда, направленного ему прямо в душу.       Или же вот он, попал в будущее Архея. В будущее, где царствует разъяренный Отец, как лев в клетке запертый в одном единственном, почти вымершем мире. И не существует больше никакого безопасного клочка сонного измерения, оставленного Харрисом, и нет больше никакого поселения, собиравшего останавливать Очищение. Тадмавриэль до них добрался. И вот Лололошка, зараженный и обросший фиолетовым, искривленным скинтом. Лололошка, неспособный нормально размышлять из-за разрывающей внутренности адской боли — боли истинного зараженного, ведь Отец не простил его и не простит никогда. Лололошка, рыскающий по пустующим лесам и полям в поиске хоть чего-то, что удовлетворит зверский голод, Лололошка, что жрет внутренности других зараженных, обгладывая каждую гниющую кость своих жертв. Лололошка, что неспособен сказать даже слова Ему, открыто насмехающемуся над ним и полностью контролирующему его изможденное сознание, не давая возможности самоубиться и прекратить это чудовищное существование. И вот этот Лололошка с хрипами склонится над каким-то прудом в надежде заглушить непрекращающийся голод питьем и заметит в своих фиолетовых невменяемых глазах, в которых не осталось ни капли прежнего рассудка больно знакомый цвет радужной оболочки. Все его существо пробьет током от воспоминания, воспоминания о времени, когда он был человеком. В сознании плохо уместится мысль о том, что когда-то он был нормален и не ощущал этих уже будничных страданий, и сознание вытолкнет эту мысль, не справившись с ней. Где-то в остатках рассудка пронесутся оставшиеся в измученной памяти фрагменты прошлого, и он чуть не свалится в ледяной пруд. Своим хриплым, нечеловеческим голосом он невнятно прорычит: «Джон…», отшатнется от водной глади и со всей что ни на есть ненавистью воткнет длинные, острые и грязные ногти в глазницы, остервенело разорвав собственные глазные яблоки и истошно закричав от мучительной боли. Он лишит себя зрения, лишь бы не чувствовать в себе хоть частичку того человека, из-за которого в его жизни происходят все эти ужасы. Этот человек предложил ему переместиться в прошлое, и этот человек разрушил его жизнь. И Джон проснется со сдавленным криком, свалившись с кровати и схватившись руками за гудящую голову.       Подобного рода кошмары теперь посещали его каждую ночь, сколько он не пытался их затащить подальше в глубины разума. Они вылезали обратно, да так, что он боялся даже ходить по собственному сонному измерению, чтобы не наткнуться на какое-нибудь искалеченное гниющее тело двойника в какой-нибудь подворотне. Нечто подобное уже было после трагедии с сестрой, но разница была в том, что тогда Джон знал, что именно с ней произошло. А здесь… здесь его обширной фантазии предоставлялась полная свобода, и она усердно выводила самые неутешительные варианты развития событий.       — Что у тебя тут происходит? Ты время видел, «гений»? — В одну ночь, после, видимо, слишком слышного вскрика Джодаху приспичило ошиваться где-то рядом с комнатой ученого. Сорвав с двери магический замок, он бесцеремонно ворвался к нему, грозно сверкая глазами.       Джон сидел на полу, с трудом отгоняя мелькающие перед взглядом картинки копошения болотных червей в распоротом животе мертвого альтер-эго. Черные блестящие извивающиеся тела, мирно возившиеся в ярко-красных кишках. Один из них обвился вокруг вырванного окровавленного глаза, постепенно всасывая в себя пятнышко карей радужки. Харрис даже не заметил зашедшего бога, накрутив на пальцы пряди своих волос и хрипло, прерывисто дыша.       — Ты че творишь, — рявкнул тот, рассердившись на его безразличие на свое эффектное появление. Проморгавшись, он нахмурился, поняв, что что-то не так. Ученый не реагировал. — Джон, мать твою!       Междумирец вздрогнул и мгновенно преобразился: вскочил, мимолетно поправил смятый костюм и рассержено уставился на бога. Взгляд его, правда, постоянно сбивался в сторону, словно он не мог нормально сосредоточиться. Когда он заговорил, его голос был сиплым:       — Ты-то что тут забыл? Пошел вон, — он произнес это с такой ненавистью, что Джодах не нашелся, чего ответить. В ответ на его недоуменное молчание Джон сжал кулаки, голос перешел на жуткий, надрывный вопль. — Пошел вон, урод!       Ангел смерти понятия не имел почему, но в тот же момент он отшатнулся назад и живо убрался из комнаты, не оборачиваясь. Он не был напуган, — в конце концов, это просто JDH, — но видеть этого нахального, харизматичного ублюдка трясущимся от злости и видеть в его глазах неподдельный ужас было поразительно. Из своей комнаты вышла сонная Райя, когда Джодах проходил мимо.       — Что случилось? — пробубнила она, с тревогой смотря на него. Она, видимо, проснулась от крика.       — Не знаю, — просто выдохнул тот.       Конечно, о произошедшем узнали и Окетра, и Райя. С утра междумирец был еще более нахмуренным, чем обычно, ведь прекрасно это понимал. Однако он ни слова не проронил об этом, и другие почему-то тоже решили промолчать. Все они догадывались, что ему приснился кошмар, но просто не могли в это поверить. Поверить в то, что он действительно умеет хоть что-то чувствовать и что действительно может видеть кошмары. Это совершенно не совпадало с их представлением о нем.       А Джону, на самом-то деле, было на вчерашнее наплевать. Ну был Джодах и был, черт с ним. Ну наорал он на него и наорал, бывает. Ну знают остальные и знают, молодцы. Просто эта ситуация натолкнула его на уже очевидную мысль, которую он так усердно пытался от себя скрыть. Его отчаяние увидел даже Джодах, и Джон просто понял, окончательно понял, что это провал. Что он не найдет Лололошку, что ничего не произойдет. Что никто не прибежит к ним на помощь и не скажет, где его искать, что Первый не встрепенется и не прибежит к ним под ручку со Смотрящим. Его, Джона, ждало пожизненное заточение в этом проклятом мире, пока бог не отчается и не прикончит его сдуру. Именно поэтому ученый был «более нахмурен», а не из-за какого-то там кошмара.       Его жизнь предрешена, только другие пока что об этом не знают. А он знает.       И еще эта гетерохромия! Она его просто достала. Помимо того, что она сама по себе была очень плохим напоминанием, так еще и гребаная Окетра начала постоянно пялиться на его лицо, когда он занимался будничными делами. И нет же, она разглядывала именно эти два голубых пятна, словно Джон сейчас возьмет и превратится в своего альтер-эго, или же Первый из этих клякс внезапно материализуется в воздухе. И она еще думала, что делает это совершенно незаметно… Харрис проклинал тот день, когда рассказал троице о возобновившемся действии слияния.       Кстати об этом. Он сделал вывод, что слияние начало действовать только сейчас из-за обыкновенной адаптации — то они с двойником постоянно находились рядом и периодически сливались воедино, то теперь разошлись на черт знает какой разрыв во времени. Нужно было время просто на перестраивание. И этот элемент значил только то, что альтер-эго жив, ничего более. Конечно, круто, что он жив, но именно этот вывод и привел Джона к своему экзистенциальному кризису. У него просто не было шансов.       По его настоятельной просьбе (а точнее нахальному запросу) с его руки и ноги сняли по одному скинтонитовому браслету. Не то чтобы Джону было не наплевать на них, он просто не хотел погаснуть раньше, чем его убьют. А то ходить с пожелтевшим белком и голубой радужкой одновременно не слишком привлекало.       Однако все решилось намного быстрее и проще, чем он думал.       В тот день Джон сразу почувствовал, что что-то не так. Проснувшись, он не ощутил уже привычной тоски, постепенно нагоняющейся на него с каждой секундой после пробуждения. Он не испытывал обычного желания пялиться в потолок и лениво думать о том, насколько бессмысленна сейчас его жизнь. Ему даже не приснился кошмар — он не мог просто забыть его, все свои сны он помнил до мельчайших деталей.       Но самое странное было то, что его голова была абсолютно холодной. Ясной и свежей. Он неплохо себя чувствовал, хотя из-за постоянной подавленности и выкачивания жизненных сил скинтонитом это действительно было редкостью. А еще он… не ощущал никакого груза на своих плечах. Вообще. Будто все проблемы, что его окружали, стали настолько мизерны и смехотворны, что его мозг даже не обращал на них никакого внимания. Что-то определенно было не так.       Джон встал с постели и направился в ванную. Умыл лицо, набрал воды в стакан, чтобы освежить пересохшее горло, поднес его ко рту. Вдруг понял, что испытывает отвращение к тому, что эта вода проточная. Странно — он уже долгое время не обращал на это внимания и спокойно пил ее. Он нахмурился и посмотрел в зеркало.       Стеклянный стакан хрустнул в его руке.       В его сонных карих глазах не было и намека на темно-синие разводы.       Он ошарашено сделал пару шагов назад, но споткнулся об собственную ногу и грохнулся на пол. Ударившись об твердую плитку стены, затылок стрельнул острой болью. Но Джон не замечал ни этого, ни заструившейся по своей коже крови от порезов, оставленных разлетевшимися по полу осколками стекла.       «Лололошка умер».       Из его горла исторгся рваный исступленный вопль. Он не контролировал крик, но кричал долго и громко. Долго — потому что не мог его остановить. Громко — чтобы заглушить собственную мысль, что казалось ему до ужаса гадкой и неправильной, плохой и неблагодарной, нечестной и жуткой. Мысль не о том, что двойник погиб.       Мысль о том, что ему все равно на то, что двойник погиб.       Слияние окончилось, и все вернулось на свои места. Джон перестал быть Джоном, теперь это был Джон Дейви Харрис — эгоистичный и самовлюбленный, подлый и заносчивый. Джон Дейви Харрис, которому было наплевать на смерть своего альтер-эго из другой реальности.       Единственное, чем отличался нынешний JDH от прошлого JDH'а, так это тем, что нынешний помнил, что ему было не наплевать. Нынешний помнил Лололошку, помнил его не как настырную занозу в его плане, а как Лололошку — грустного и веселого, радостного и печального, злящегося и благодарящего. Помнил как человека. Помнил его слезы, помнил его руки на своих плечах, помнил искреннюю радость, когда видел его, Джона. Помнил, как он доверил свою жизнь ему, эгоистичному JDH'у, потому что был уверен, что тот его не бросит. И тот не бросил, потому что он доверил ему свою жизнь. И сейчас потратил все свои нервы и силы на то, чтобы сейчас его найти, а в итоге получилось так, что ему на него откровенно плевать.       От этой мысли он зарыдал навзрыд, схватившись окровавленными руками за голову и сжавшись в комок.       Через минут пятнадцать в ванной комнате стояли недоуменные и перепуганные Окетра, Джодах и Райя.       — Помер ваш Лололошка.       Они ошеломлено застыли на месте, с ужасом смотря на залитого кровью и зареванного Джона, еле стоящего на нетвердых ногах. Он смотрел на них с нескрываемой ненавистью и презрением.       — Помер ваш Лололошка, говорю!       Его голос срывался. Он посмотрел в зеркало — по щеке и виску тоненькими струйками сочилась кровь. Глаза покраснели от слез, но ничего синего в них не прибавилось. Он нервно засмеялся, опустив голову и сплюнув в раковину, избавившись от неприятного металлического привкуса во рту. Язык тоже порезался, оказывается.       Ну все, вот он, великий Джон Дейви Харрис. Исполнил свое предназначение — спас мультивселенную от Очищения, выполнил задачу всей своей жизни. Пришло время помереть от рук какого-то жалкого бога, помереть жалко и никчемно. Это совершенно не подходило его статусу, но кому какое дело?       — Помер ваш Лололошка…       Почему ему все равно?       Почему JDH настолько бессердечный?       Он… больше не хочет быть им. Ему не должно быть все равно! Это неправильно!       В помещении повисло молчание. Тяжелое, спертое, шокированное. Ученый слышал тихие всхлипы Окетры, еще не понимающей в полной мере, что произошло. Чтобы заглушить этот противный звук, он включил воду.       Джон вспомнил, как двойник постоянно огрызался на его колкие фразы в начале их совместного путешествия. Вспомнил безысходность в синих глазах, когда он нагло отказывался делиться информацией. Вспомнил, как Лололошка всегда стремился помочь другим и забивал на себя. Вспомнил все его с ним взаимодействия. Вспомнил, как в холодном поту просыпался после каждого кошмара, когда двойник умирал.       Но сейчас он чувствовал лишь отвращение к собственной слабости в прошлом, к тому, что ему действительно был не безразличен какой-то глупый, идиотский альтер-эго.       Его собственные ощущения и чувства отделились от мыслей. Нет, он больше не JDH. Он не мог быть им, когда ему действительно был не безразличен какой-то глупый, идиотский альтер-эго. Он не хотел быть этим JDH'ем.       Джодах с нерешительностью смотрел то на Джона, то на Райю. Она просто стояла и смотрела куда-то в пол — то ли снижала параметры эмоций, то ли охлаждала перегруженный процессор. Окетра удалилась, пробормотав что-то невнятное: ей было очень плохо. А ангел смерти просто помнил свое обещание ученому, но не мог сдвинуться с места, видя его дрожащее тело и слыша его рваные всхлипы. Он начинал сомневаться в том, что он ублюдок, еще когда тот с непонятным усердием сел за работу над поисками мироходца, без чьих-то приказов и угроз. Затем он увидел, как тот бешено смотрел на него после какого-то кошмара… А теперь он плакал. Бог не мог установить точную причину почему, но он плакал, опершись на раковину и сплевывая собственную кровь. Нет, Джодах не мог его убить.       Он подошел к нему, задрав промокший рукав рубашки и сняв с него антискинтовый браслет. Проделал то же самое со вторым, вложив их в чужую руку.       — Можешь идти, куда хочешь, — прошептал он, тихо и печально вздохнув. Джон, кажется, только сейчас понял, что ангел смерти что-то сделал. Он бросил взгляд на два скинтонита в своей руке, с отвращением швырнул их в раковину. Он обернулся, с вызовом глядя на Джодаха.       — Какого черта?..       — Что?       — Убей меня, ублюдок. Бог удивленно моргнул.       — Я не буду этого делать.       В тот день Джон схватил свой пустотный меч путешественника и набросился на бога. Бессмысленно, конечно, пытаться убить бессмертное существо, но он не мог сдержаться. Ему казалось, что сама судьба издевается над ним. Издевается очень несмешно. Несмешно, но он громко смеялся, когда его с мечом откинули куда-то в стену. У него была истерика.       Примерно через сутки, отведенные ему на то, чтобы собрать вещи (он просто сидел на полу, отрешенно пялясь в потолок), Райя помогла ему открыть портал в свою реальность. Она, кстати, так и не сказала ни слова о произошедшем. Словно она не настройки скрутила, а к чертям вырвала модуль, отвечающий за ощущение эмоций.       Джон попал в собственную вселенную. В его мир. В Хэнфорт. В город, где повсюду стоят его статуи и его именем названы множество компаний и организаций. Нет, не его статуи, не его именем. Он не JDH. Он понятия не имеет, кто он теперь. Внутри обломалось что-то, что никогда не должно было обламываться. Джон из Архея умер, точно также, как и Джон Дейви Харрис. Точно также, как и Лололошка. Они все мертвы. Осталось только одно тело — в выстиранном от крови белом пиджаке, с оранжевыми солнцезащитными очками и клетчатым шарфом. Тело без души, ненавидящее свои оба эго и весь этот город, светящийся изображением его лица.       Вчера он выплакал все, что мог. Сейчас он с твердым безразличным лицом шел по до боли знакомым улицам, не обращая внимания на ошарашенных прохожих, уставившихся на него. Он не знал, что он здесь вообще делает и зачем он сюда явился. Он больше ничего не знал.       Саймон Солус закрыл дверь перед его лицом, когда он пришел к нему в дом. В свой прошлый дом. Джон даже не пытался объясниться, оправдаться, извиниться. Еще бы он это сделал — Саймон снова стал его вещью, ведь слияние больше не действовало на его сознание. А перед вещами не стоит так унижаться. Его скривило от этой мысли. Он врал: он больше не знал, кем стал Саймон для него. Вещь, друг, — черт его знает. Врал… он врал. От этого его тоже скривило, прошлые жизненные принципы мертвой хваткой вцепились в его горло.       Он не знает, зачем пришел в дом Молли. Дверь отворилась, и на пороге возник какой-то мужчина. С удивлением и недоверием уставившись на гениального ученого и создателя автоматонов, он подозвал свою жену.       — Я всегда знала, что не стоит полагаться на твои обещания, Джон, — его имя она произнесла с таким глубинным презрением, что парень, стоявший рядом, с удивлением покосился на нее. Харрис не успел сказать ни слова, когда перед его лицом захлопнулась еще одна дверь. Он вздохнул.       Он с понуренной головой шел по ночному городу, проводя взглядом машины, проезжающие рядом. Он выполнил свое предназначение, которое желал выполнить всю свою жизнь… Первая Мать больше не потревожит его. Он сделал то, что ему надо было сделать. А теперь что?       Из мыслей его вырвал звук вспышки телефонной камеры. Он повернул голову: неподалеку стояло два подростка, снимающих его на смартфон. Только Джон повернулся, как они развернулись и стремглав унеслись прочь с испуганными матерными словами.       Он посмотрел на свое отражение в уличном зеркале. Там стоял растрепанный, уставший создатель автоматонов, острова для автоматонов, основатель JDHCompany... По коже пробежали отвратительные мурашки. Теперь он вечно будет носить на себе клеймо Джона Дейви Харриса, хотя таковым больше не является. Теперь он обречен на бессмысленное, болезненное существование. В голове возникли слова Джодаха, сказанные месяца два назад: «Если не найдешь — убью. Самым жестоким, развязным способом, чтобы ты подольше помучился, сволочь. В этом ты можешь быть уверен». В тот день он засмеялся после них.       Сейчас он тоже засмеялся.       Ему просто было смешно. Джодах выполнил свое обещание, сам того не понимая. Думая, что сделал благое дело.       — Лучше бы убил, пернатик.