Иногда Росинант забывал

      Иногда Росинант забывал, что его Ло уже не ребëнок. Прошло столько лет, но порой, бросая взгляд на невысокую фигуру, чья пятнистая шляпа виднелась в районе собственного живота, Росинант не мог сдержать то и дело накатывающего умиления.       Лет до пятнадцати — срок не слишком долгий, и всё же — Ло ещё позволял таскать себя за шиворот, как Росинанту вздумается. Часто такие перемещения сопровождались криками протеста, и даже когда вместо шиворота Росинант начал хватать его под колени и носить на руках, ситуация не изменилась. Однако в какой-то момент Ло придумал подменять себя в чужих руках то первой попавшейся бочкой, то камнем, то попросту грудой мусора, а когда оказывался на свободе, посильнее натягивал шапку на глаза и опускал взгляд, без устали бормоча о том, что он не какая-то зверушка, чтобы так с ним обращаться. «Ну как же, не зверушка?» — с улыбкой думал о его словах Росинант.       Правда, в те времена он никак не мог понять, в чëм же дело. Ло то становился очень ласковым, грелся под боком и закутывался в огромную чëрную шубу, то сторонился прикосновений Росинанта, словно прокажëнного. Тот выкурил не одну пачку сигарет, тщетно пытаясь понять, в чëм же дело, но ответ каждый раз от него ускользал. На все попытки поговорить Ло ещё громче кричал, что обсуждать здесь нечего, а он ведëт себя абсолютно нормально, «и вообще, это ты странный!» — добавлял он для пущей убедительности. В конце концов Росинант смирился, что это не больше, чем подростковые гормоны.       А потом Ло подрос. Категоричность, касающаяся того, как Росинант проявлял свою любовь к нему, исчезла и вовсе за пару ночей.       Однажды утром Росинант обнаружил себя не на привычной койке, а в капитанской каюте, и Ло сопел у него под боком, прижимаясь всем телом. Нетрудно догадаться, что Ло буквально украл его, пока он спал — с его-то способностями это было несложно. Следующую неделю, сколько бы Росинант ни ложился спать в общей каюте, он неизменно просыпался в койке рядом с Ло, что поутру невинно хлопал глазами и вообще не понимал, в чëм он не прав; пока, наконец, не сообразил, что Ло требовал спать вместе и точка.       Когда же Ло вернулся с одного из островов на корабль и продемонстрировал новые татуировки, Росинант едва не грохнулся в обморок. Он подозревал, что рано или поздно Ло просто обязан вытворить подобное, но всë равно надеялся, что обойдëтся. Вот только почему-то добрая половина татуировок Ло оказалась посвящена… именно, что Росинанту. Осознав это, тот едва не грохнулся в обморок во второй раз. Ему стало дурно, он присел на край капитанской (да что уж, и его тоже) койки, прикрыл глаза и попытался прийти в себя, когда почувствовал, как его губ коснулось что-то очень мягкое и тëплое.       В изумлении распахнув глаза, Росинант обнаружил, что Ло целовал его с небывалым воодушевлением.       — Ты ведь любишь меня, — хитро усмехнувшись, напомнил Ло. — Я тоже тебя люблю.       Парировать чужие слова оказалось, в общем-то, нечем. Ло утянул его в очередной поцелуй.       Примерно так Росинант и понял, что его Ло бесповоротно повзрослел, но воспринял это открытие по-своему. Смириться с целующим его Ло стоило немалых душевных сил. Ровно как смириться с тем Ло, что сидел у него на груди, крепко обхватив ногами, или с тем, что перебирал его волосы перед сном, или даже с тем, что так бессовестно шептал его настоящее имя сквозь поцелуи.       Но всё же иногда Росинант забывал, что тот уже не ребёнок. Для него это означало, что Ло в любой момент можно было подхватить на руки и унести прочь с чужих глаз, спрятать в своих объятиях, смеяться из-за серьёзно сдвинутых бровей или целовать покрасневшие щёки, не думая ни о чём таком! Однако стоило утратить бдительность, как Ло немедленно возвращал его с небес на землю: уже не убегал, не обижался; вместо этого перехватывал чужие ладони и поцелуи, задавал им направление, поудобнее устраивался в чужих руках и сам командовал, куда его следовало отнести.       Росинант удивлялся: с чего вдруг всё так переменилось? Мальчишка, что терпеть его не мог, то убегал, то не давал к себе прикоснуться — даже шапку поправить — едва хоть немного подрос, твердил без умолку, что любит его. Как Росинант и сам мог его не любить? В нём не нашлось бы глупости не радоваться тому, как Ло целовал его, как прижимался во сне и как красиво изгибался под его руками.       Ло настойчиво напоминал, причëм прямо в лоб:       — Уж если любишь, то люби до конца.       И Росинант любил.