Если я умру быстрей тебя — ты догоняй

«Если я умру быстрей тебя - ты догоняй,

Выстрел ртом лови, не прячь лицо - кричи, кричи, кричи.

Мы в себе уносим пули, в себе уносим раны

Всех тех, кого убили, кто никогда не знал любви...»

ночные снайперы — бонни & клайд

      У Вовы истерика, настоящая паника, его едва держат ноги. Он ведь столько раз был на грани смерти, но сейчас ощущается совсем иначе.       Неужели все закончится именно так? Неужели всё, через что довелось ему пройти и что пришлось сделать сейчас станет ничем? Неужели всë, что есть у него сейчас будет перечëркнуто в одночасье?       У Кащея мандраж, пока он обнимает его и слëзы сдерживает. Отчание выкачало всë, их палачи на подскоке. Всё кончено, они окружены. Их точно караулят за дверью, в подъезде, под окнами. Некуда бежать.       — Кадерлем, не дрожи. Не смей плакать. Посмотри на меня, Вов, — с силой поднимает его бледное лицо своими похолодевшими ладонями. Суворова трясëт, он не смотрит на Никиту, едва шевелит губами.       — Не прячь лицо, душа моя, не прячься от меня. Улыбнись мне, прошу тебя. Дай на тебя посмотреть, Вов.       Улыбнуться? Суворов бы не прочь, но какая причина посреди этого хаоса? Вова сглатывает, опускает голову, выдыхает. На мгновение сознание затуманивается, и он забывает, что с минуты на минуту нагрянет пиздец. Поднимает лицо и улыбается. Тянет уголки губ, стреляет глазками, мило дрожат его ресницы.       Прямо как тогда. Когда что-то загорелось и затрепетало в его сердце, когда острый крючок томного зачарованного взгляда Никиты бесповоротно притянул к себе Суворова. Без шансов.       Когда каждый понял для себя одну простую истину: жизнь без него — не жизнь.        А в глазах искрится такая тоска, блещет на кончиках мокрых ресниц и капает на белое лицо, что Никите хочется умереть прямо сейчас. Уже ничто не будет хуже Вовиных мучений.       Он давно выжег у себя в сознании Вовину улыбку, нежный взгляд, узнаваемый из миллиардов голос. Намертво и глубоко. Сейчас ему захотелось увидеть снова. Но уже в последний раз. Взглянуть в глаза, прочитать ещё раз и ещё раз всё то, что словами не скажешь. Вовины самые искренние, трепещущие чувствами и теплом. Даже сейчас они кричат о любви и преданности.       — Как я люблю твои глаза, — надрывно шепчет Никита, стирая с Вовиного лица слезу.       Суворов медленно целует. Глубоко, горько. Отдаёт все до последней капли свои надежды, обещания, веру. Как Никита всегда вверял и убеждал, что они прорвутся. Однако сейчас в нём поминутно тает эта надежда. Ощущается в его дрожащих руках, точно те не слушаются больше. След его тепла остаются фантомными обуглившимися ожогами на Вовиной коже. Всегда так было. Его будто вечно простуженный, но звучный голос, зовущий по имени или излюбленныи прозвищам на другом языке, сейчас отчаянно тараторит о любви. Терпкий запах уже навечно въелся. Что-то своë, родное, непохожее. Вова пахнет его запахом, и как далеко они бы не находились, всегда есть эта частичка дома.       Вова запечетывает память для себя раз и навсегда, и оба чувствуют важность этого жеста. Всё понимают. Вова жмëтся всем телом и чётко чувствует как отбивает Никитино сердце гулкий набат и расшибает его грудную клетку. Суворов прячет ладони во влажных кудрях, не расцепляет мëртвой хватки.       — Всё хорошо.       — Я тебе верю.       Даже если от мира остались бы дымящиеся руины, даже если бы остались они одни, и наступил настоящий конец всему — он ему поверит.       А потом было больно.       Осознавать, что в последние секунды борьбы за жизнь, за счастье и вырванную зубами возможность оставаться рядом, они в прямом и переносном смысле голыми ладонями хватались за лезвия и делали только хуже, силясь уцепиться хоть за крохотный шанс.       Множество ударов по телу, которые не ощущались в мгновении пламенной безрассудной ярости. Кровь развивалась горячо и плотно, но боли не было. Только боль, что это конец. Сердца зажало так, что дышать стало невыносимо, будто вдыхают раскалëнную пыль, и она царапает всё изнутри.       Слёзы — рефлекторные от острой боли или от раздробленности горечью и безнадëгой — текут по вискам, Никита кровь сплëвывает.       — Жаным... В перерождение душ веришь?       Вова смешок издаëт горький, его колотит. Хрипит:       — Серьёзно?       Кащей терпеливо ждëт ответа, последние крупицы сил тратить не желает, моргает медленно. Слишком много не успел сказать. Сделать. Он о многом сожалеет сейчас. Оба они сожалеют и уже тоскуют. Об улице, семье, друг друге. Просят прощения.       — Не верю, — кашляет кровью, воет. Точно близ сердца пустили остриë ножа и задели важное что-то, от чего смерть наступит через время, когда кровь зальëт всë изнутри, и откажет движок.       Но ему хотелось бы верить. Верить, что чувства необъятные их, первородная любовь и колоссальная привязанность отзовутся в будущем в их новых личинах. Даже если они в своём перерождении станут драными кошками или их блошками.       — А я поверил. Вот прям щас. Прикинь? — хрипом и кашлем заходится, пока жжëт всë неимоверно, улыбнуться пытается криво, обнажая алый кровавый оскал.       — Давай тогда... снова. Найдёшь меня?       Глааза закрываются уже, все плывëт, и тепло странное, сонливость за собой забирает в неизвестность. Уже не больно.                          — Никит, не говори...       Раны кровят нескончаемо, а ног не чувствует вовсе, пошевелиться нет шанса. Слëзы рекой стекают и кожу разъедают, льются на пол. Кащей не слушает истерию эту, и руку поднимает, которая вмиг стала чужой, такой тяжëлой. Пули в груди, в лëгком осевшие, отдают ноющей болью. Стрелял тот гад наверняка, чтобы точно помучался он недолгие минут так пятнадцать. Но последний раз каскется кожи чужой, поглаживает с трудом.       — Хорошо, Вов? Пообещай.       — Блять! — губы поджимает и кусает усиленно, потом поворачивает лицо, кратко, слабо целуя ладонь ласкающую его.       — Обещаю. Обещаю, Никит.       — Любимый мой, где ты — там я. Плевать, что нас убили. Я всё равно найду тебя. Или дождусь.       С улыбкой крайне измождëнной внимает Никита Вовиному судорожному дыханию и с хрипом чудовищным и стонами кашляет, сцепляя их ладони.       Оба они в бурду эту буддисткую никогда не верили, всегда были другие взгляды. Но отойти хочется с каплей надежды и бесконечной, побитой любовью в глазах, что в другой жизни их ждет другой финал.       — Я люблю тебя.       Никита кашляет, закрывает глаза и выдыхает.       Страшно умирать вторым.