Часть 1
22 марта 2025 г., 18:56
Тёплый солёный бриз точечно мелкими каплями падал на лицо и портил идеально ровную укладку. Несмотря на достаточно холодный ноябрь, воздух был достаточно согревающе влажным, даже душным в какой-то степени. Будь это круизный лайнер наподобие “Титаника”, может быть, насладиться плаваньем и удалось бы, но не для этого корабля, не для этого экипажа. Трюм и палубы буквально до отказа забиты грязными и вонючими немцами, чья судьба давно предопределена. Запах был настолько смердящим и невыносимым, что даже нахождение на открытой палубе спасало плохо, ведь он буквально въелся в одежду, а самое главное в мозг. Чуткий нос учёного, натренированного различать все химические вещества, имеющие запах, с закрытыми глазами слишком ярко реагировал на вдыхаемый им воздух. Среди этого хаоса легко можно отличить запах металла, а именно вольфрама и никеля, пота, гари, грязи и гноя от необработанных ран.
— Das ist einfach ekalhaft ! — ругается учёный-немец, явно недовольный своим положением, даже несмотря на то, что оно было куда лучше тех же солдат, которые вынуждены ютиться кучками по всему кораблю, а он может свободно разгуливать по верхней палубе. Вот они, плоды репутации и твоего гениального мозга.
— Почему я вынужден плыть на одном корабле с этими отбросами, которые даже оружие в руках держать не научились, раз так легко продули Союзу? Ещё и пресмыкаться перед этими американскими свиньями, лишь бы не ударили, а потом им ещё и информацию о секретных разработках Третьего рейха подавай!
— Он сам с собой разговаривает? — вопрошает один из американских солдат, глядя на своего немного шумного подопечного, к которому его приставили на момент переправы.
— Не обращай внимание, этот немец просто чокнутый. Слышал бы ты, как он ругался во время посадки, аж уши вянут, — отвечает ему второй солдат, что был так же приставлен к учёному, чтобы его охранять, а если точнее, то от него.
— Я всё слышу. И я прекрасно знаю английский, — уже более спокойно и непринуждённо отвечает немец на этом самом английском практически без слышимого акцента, на что получает слегка напуганный взгляд смотрящих за ним солдат.
— Armseligkeit , — выругивается вновь мужчина в сторону американской армии и решает продолжить оставшееся плаванье на открытой палубе. В конце концов, чистое небо, голубой океан и свежий воздух скоро останутся только лишь в его далёких мечтах.
***
Высадка военнопленного экипажа происходила достаточно стремительно и грубо. Их буквально пинками и силками вышвыривали из корабля и только учёных спокойно вели под стражей в сопровождении двоих солдат. Один из них всё равно был чем-то недоволен. — Держи свой автомат при себе, ein abscheuliches Schwein ! — ругается мужчина сразу на двух языках, — Ты даже представления не имеешь и о сотой доли того, что знаю я. Твой прямоизвилистый мозг просто не способен воспринимать эту информацию! — Что здесь за шум? Почему высадка проходит в полном беспорядке? — вдруг раздаётся достаточно звонкий мужской голос. Он резко заставляет всех присутствующих американских солдат встать по струночке. Взор старшего офицера сразу же приковывается к седому мужчине в чёрном плаще, что так яро ругался на немецком. Это была настоящая симфония шипящих и рычащих звуков и, в зависимости от слушателя, резала или ласкала слух. Но кроме самого учёного-немца, звуки никому не казались симпатичны уху, все только морщились. В редкие моменты он был похож на своего непосредственного фюрера. Смотришь и сразу вспоминаешь его морду с неординарными усиками. — Почему высадка в полном беспорядке? Это я у вас должен спрашивать! — внезапно начинает вещать учёный на английском совершенно без акцента. — Почему я, высокопоставленный учёный с шестью докторскими, будучи лауреатом на Нобелевскую премию, вынужден ютиться на одном корабле с вонючими солдатами!? Почему, всё так же учитывая вышеперечисленные мои заслуги, со мной обращаются как с пленным!? Я добровольно согласился покинуть Германию, надеясь внести свой вклад в процветающую науку Британии, а тут вы со своими... — его гневную тираду внезапно прерывают. — Потише-потише, соблюдайте субординацию, иначе вы ещё и остаток своей жизни проведёте в компании тех самых вонючих солдат. Вам незачем так нервничать, для учёных у нас отдельное место работы и проживания, но еду получать будете все вместе, — совершенно спокойно и профессионально отвечает старший офицер, стараясь не вестись на провокации своего врага. Но если хорошенько пораскинуть мозгами, только так, чтобы их потом собрать, то можно заметить, как виртуозно немец способен играть на условиях, даже если со стороны кажется, что он совсем в невыгодном положении. — Вас поселят в отдельную от всех казарму, предоставят лабораторию со всем необходимым. Если будут какие-то пожелания в рамках разумного и доступного, или же какой-то материал будет исчерпан, мы всё предоставим. За вами всеми будет наблюдать двое солдат нашей прославленной армии. Думаю, если не райские, то хотя бы работоспособные условия мы вам предоставили, — продолжил старший офицер, глядя на учёного из-под козырька фуражки. — Дико извиняюсь, но я всё ещё недоволен условиями. И мне плевать на то, что вы думаете о моём положении. В конце концов, я знаю себе цену и пока не будут соблюдены удовлетворяющие меня условия, я отказываюсь работать на вашу жалкую капиталистическую страну, — твёрдо высказав свою позицию, учёный демонстративно отвернулся и сложил руки на груди, всем своим видом показывая, что не желает ни с кем сотрудничать, пока его огромное эго не будет утешено. Он словно маленькое дитя, что выпендривается у прилавка в магазине, потому что ему предлагают лимонный леденец, вместо яблочного, которого в наличии нет вовсе. — Хорошо, и какие же у вас условия, доктор? — Спать, есть, испражняться и работать я должен в отдельном помещении. Мне нужен абсолютно здоровый сон для максимальной продуктивности. Трапезничать я предпочитаю в гордом одиночестве, не переношу шум и человеческие звуки во время приёма пищи, это мешает концентрации. Уборная тоже должна быть отдельной, я не потерплю стоять в очереди и пользоваться одним туалетом с вонючими отбросами, не сумевшими удержать оружие в руках. Работать я тем более должен один. Эта орава псевдоучёных даже в лаборанты мне не годится по уровню знаний, что уж говорить о том, чтобы работать вместе с ними на одном уровне, они будут меня тормозить. Я понятно изрекаюсь? Надеюсь, да, потому что я не хочу разжёвывать для вас всё ещё более плоско, — пока немец подробно расставлял все точки над “ö”, у старшего офицера потихоньку начал дёргаться глаз. Настолько вопиющую наглость ещё нужно поискать, хотя будет нереально, ибо перед ним единственный её представитель. — Хорошо. Что будет, если мы откажем вам в ваших требованиях? — Всё проще, чем квадратное уравнение. Я откажусь работать и то, что можно сделать за год, с этими инвалидами вы сделаете за каких-то пять, может семь лет, и то не факт, что без ошибок. — Я вас понял. Я доложу вышестоящим о ваших требованиях, а после сообщу их вердикт. Всех распределить по казармам, учёных отвести в корпус на ожидание дальнейших действий! — Сэр, есть, сэр! Путь до главного корпуса, где находился штаб и офис старших офицеров, таких как тот, что их встретил, был не слишком долгим. Ожидание вердикта вышестоящих офицеров — наоборот. За это время простых смертных, а-ля вонючих немецких солдат, уже распределили по казармам и сразу же отправили на отработки, поэтому рядом с корпусом внезапно образовалась тишина. Только редкий скрип металлических ворот нарушал её. Учёному уже хотелось потребовать у кадрового сотрудника штаба заварить ему кофе, но он и звука не успевает издать, как в помещение заходит высокий, крепкий мужчина в военной форме с автоматом почти на перевес. Вот это пушка... Его идеально блондинистые волосы опрятно уложены назад, не считая одной широкой пряди, но так даже лучше. Зелёные, словно сочная трава в тёплый майский день, глаза обрамляют пышные ресницы, а губы идеально подчёркивает тёмно-красная помада. — Unglaublich elegant , — шёпотом, практически под нос проговаривает немец, глядя на вошедшего солдата. — Кто здесь Ксено Хьюстон Уингфилд? Выйти из строя! — сразу звучит звонкий, пронизывающий до мурашек голос, что даже кадровик за офисным столом чуть не подскакивает с места. Поправив воротник рубашки, вперёд выходит тот самый шумный седой учёный, что недавно посмел поставить ультиматум высокопоставленным генералам. — Так значит, ты тот самый бывший инженер Третьего рейха. — Ваша проницательность впечатляет, — остро подмечает учёный, продолжая оглядывать нового офицера и, судя по наградам, выше того, с кем он говорил до этого, а на вид ровесник. — С этой минуты ты работаешь на нас, условия необходимые мы тебе предоставим. Если попытаешься что-то выкинуть, я лично застрелю тебя, без разбирательств, — строго, холодно, по-армейски приказным тоном заявляет мужчина, не оставляя и шанса на сопротивление. — Прошу прощения за бестактность, но “я” это кто? Извольте представиться. — Стэнли Снайдер. Больше знать тебе не положено. — Что ж, Стэнли, надеюсь мы с вами сработаемся, — Хьюстон натягивает на лицо премерзкую улыбочку, в которую так и хочется всадить целый магазин патронов, не жалея. — Не сомневайся.***
На дворе ноябрь, солнце нещадно пекло с раннего утра. Несмотря на дальнее расположение корпуса для отдыха краем уха всё равно можно было уловить сигнал к подъёму. Ровно 6 утра. Пунктуальные, суки. Далее разнеслись крики американских солдат, что гнали в шею опоздавших пленных. Те проснулись ещё раньше, дисциплина на высшем уровне. Хьюстон запускает секундомер, мысленно считая с поразительной точностью. Как он думает, в запасе есть достаточно времени, чтобы сменить нижнее бельё и надеть халат. Занятно, он даже успевает небрежно, из-за отсутствия лака, уложить свои волосы в привычную причёску. Наконец, слышатся тяжёлые шаги за дверью, и она открывается ключом снаружи. — 3 минуты, 46 секунд. Готов поспорить, вы не сильно торопились сюда, чтобы меня забрать, командир, — с неподдельной усмешкой начинает диалог немец, поправляя с помощью карманного гребня небольшой пушок волос перед ухом. — Выпендриваться расчётами будешь на рабочем месте, а не здесь. На выход, — и солдат этот диалог сразу же пресекает. Да, его явно мало волнует, с какой скоростью и как долго он шёл до своего подопечного. Снайдера сейчас вообще мало, что волнует. Он даже мог отказаться от всей этой затеи со службой в концентрационном лагере и просто вернуться домой, как многие из выживших его сослуживцы, да только ему не к кому. Сейчас тот дом, в котором он вырос с родителями и старшими братом с сестрой, пустует. Печально, но что поделать, это война, а он смирился с этим ещё в самом её начале. Лирические отступления про жизнь командира Снайдера бурно обсуждались коллегами, а он сам предпочитал отмалчиваться, пусть говорят, что хотят, не колышет. Путь от данного корпуса до лаборатории занимает не больше 7 минут. Ксено снова считает, каждую секунду. С улицы доносятся крики разъярённых солдат и уже замученных пленных, хотя сигнал к подъёму прозвучал не так давно. Мозги и авторитет дают свои плоды даже в таких адских условиях. Железные двери со скрипом открываются, освещая тёмное помещение. В нос сразу же бьют прекраснейшие ароматы Франции. Пот, гарь, окисленный металл, нотки серы и оседающий на язык привкус пороха. Свет включает Стэнли и перед глазами предстаёт огромный захламлённый какими-то бумагами стол, слева, о господи, сам ENIAC , а справа гора непонятных простому обывателю всяких железяк. И это при том, что Хьюстону досталось всё самое лучшее. Страшно представить рабочее место его недалёких коллег. — И здесь я должен посвятить всего себя работе? Выглядит прискорбно, но я удивлён наличию у вас электронного цифрового вычислителя, ещё и для широкого спектра задач. Радуете, командир, но прибраться и проветрить помещение перед работой не помешает, — Уингфилд делает саркастичное замечание с явным намёком на то, чтобы этим занялся кто-то другой. Негоже светлому уму всея Германии протирать пыль, да мусор всякий сортировать. Снайдер был иного мнения. — Вот и займись этим. У тебя есть час, после этого приступай к работе. К отбою жду подробный отчёт обо всех действиях пошагово и затраченных материалах. И не вздумай схитрить или попытаться сбежать, башку прострелю, — резкости Стэнли было не занимать, но в его положении это было практически обязательным требованием. Строгий тон, чёткие слога, хмурый взгляд и даже самый борзый пленный будет вынужден подчиниться. Хьюстон оказался немного из более прочного теста, сказались годы службы под началом его замечательного фюрера. — Забавно, как вы говорите об этом с таким пафосом. Можете не притворяться, что вам интересно. Вы просто солдат. Все мои расчёты и вычисления для вас просто цифры. — А для тебя это тоже просто цифры? Разве не эти же расчёты уничтожили города и людей, проживавших в них? Отрицать правду было бессмысленно. Не важно уже, для каких целей будут использовать его знания сейчас, важным остаётся только то, для чего его использовали ранее. Фау-1 и Фау-2 — чистейше его рук дело. Под его руководством было создано множество чертежей теоретически неподражаемого и самого мощного орудия, но, к сожалению или к счастью, подобное не было выведено даже на единичное производство, что уж говорить про массовое. — Хорошо. Тогда сядьте куда-нибудь в сторону. Я не люблю, когда меня отвлекают, особенно люди, которые не понимают, над чем я работаю. Этот холодный обмен задал тон их дальнейшей совместной работе, если можно таковой её назвать. Ксено был сосредоточен, методичен и, казалось, безразличен ко всему, кроме науки. Стэнли, напротив, видел в нём угрозу, а не человека. Вот уже на протяжении 15 минут Снайдер, сидя на каком-то старом ящике, дёргая ногой, слушает немецкую брань. В его голове в редкие секунды появлялась мысль, что он не за учёным присматривает, а на уроке немецкого мата сидит, причём учитель даже не удосуживается давать перевод всего того, что вылетает из его рта. А ведь он им когда-то маму целовал. — Verdammt, das ist einfach ekelhaft ! — ругается необыкновенно красиво и в то же время крайне грубо Хьюстон. Но немецкий такой язык, даже признание в любви на нём может звучать, как проклятие. — Что ты там постоянно возникаешь? Неужели тяжело молча наводить порядок? — наконец взъелся солдат, резко прекращая судорожно дёргать ногой. Учёный сам же изъявил желание находиться практически в полном одиночестве, чтобы его светлый ум не подвергался стрессу, а тут сам всех окружающих в стресс вгоняет. Бедные солдаты снаружи лаборатории в открытое решётчатое окно периодически заглядывают, чтобы побороть любопытство, а по итогу страшатся ещё сильнее. — Сами попробуйте привести этот сарай в божеский вид, а я вас с превеликим удовольствием послушаю. — Ты проходил когда-нибудь обязательную службу в армии? — Стэнли решает, что сбивать с ног учёного подробностями его первых месяцев службы в спецназе будет слишком жестоко даже для лагерного режима, поэтому заходит издалека. — Нет. В 11 лет я экстерном закончил школу и поступил в лучший институт страны, а там уже было как-то не до службы. Работа в исследовательском отделе третьего Рейха с лихвой компенсировала это маленькое мальчишеское упущение. А что? — Ксено выпрямляется, поправляя сбитую в абсолютный хаос причёску, и радуется возможности хотя бы с командиром поговорить, чтобы сделать небольшую от работы передышку. — Тогда не мне тебе говорить о тяжести подобного труда, — даже несмотря на то, что Снайдер служил по контракту, это не значит, что он не прошёл весь тот ад для простых смертных солдат, что жаждали откосить, да не вышло. Хьюстон принимает такой ответ за убедительный и уже было собирается вернуться к изнурительной уборке, но щелчок зажигалки заставляет его выпрямиться куда более резче, чем он, как думал, способен. В глаза бросается мягкое пламя, что поджигает разящий запахом табака свёрток. — Если вы собираетесь курить, то покиньте помещение, — впервые немец позволяет себе такой тон с тех пор, как закончил университет. Это даже приятно удивляет Стэнли, но лишь на мгновение. — С чего бы? — едкий дым заполняет легкие и покидает их через секунду, устремляясь прямо в скривившееся лицо Уингфилда. — Мне противен запах табака, а ещё это недопустимо по технике безопасности, — кто бы что ни говорил, но армейская дисциплина это то, к чему стоит относиться серьёзно, поэтому Хьюстон делает это маленькое дополнение, чтобы основания уйти у Снайдера были более веские. На удивление, это срабатывает. Солдат покидает насиженное место и скрывается за железными дверьми, закрывая их на замок. — Неженка. — Arschloch .***
Дни в этом аду тянулись неимоверно долго, невыносимо тягуче, но отнюдь не как мёд или карамель, что тешили надежду на сладость, а густо, как дёготь или солидол. Каждое утро Хьюстон видел одно и то же. День сурка. Иногда появлялось лёгкое желание вернуться в прошлое, чтобы быть занятым чем-то действительно интересным, а не вот этим всем. Конечно, наличие хорошего оборудования значительно упрощало задачу, но верхушка требовала невозможного, и это так бесило, что приходилось срываться на солдата, что в общем-то тут совершенно не причём. Но что раздражало больше всего, так это мнение каких-то грязных отбросов, которым не повезло остаться в живых. Лучше бы их трупы лежали где-то в сожжённых пустошах, чью плоть доклёвывают вороны. Так думал Ксено, постоянно слышащий в свой адрес что-то в духе “да ему просто повезло”, “привилегированный”, “жопу верхушке подлизал”, но поставь хоть одного из них на его место, все будут таращиться на Снайдера, не способные и двух звуков в слог связать, что уж говорить о работе с вычислениями. Сам Стэнли неоднократно пресекал этот гонор в сторону человека, который в отличие от этих пустозвонов чётко и структурированно выполняет свою работу. Это в Хьюстоне он уважал, хоть и понимал, что таким его слепили далеко не честные люди с рыцарской доблестью. В какой-то момент всё чуть не переступило все дозволенные границы. — Слышь, мозгач, а ну подойди, перетереть надо, — Ксено слышит чёткую немецкую речь и на немой вопрос сопровождающего его обратно в комнату Снайдера отвечает чистым английским. — Поговорить они хотят, но судя по стилю, прям побазарить. Стэнли на секунду делает послабление мышцам лица, чтобы выдать усмешку, ведь подобный стиль общения такому интеллигенту, как Уингфилд просто не подходит и из его уст это звучит достаточно забавно. Солдат хмурит брови, глядя на эту компашку бездельников без присмотра, словно они какие-то мелкие беспризорники. — Хьюстон, не смей. Ничем хорошим этот разговор не закончится. Ты поужинал и скоро отбой. За ними скоро придут, — и всё же Снайдер был невероятно дисциплинирован и побоища даже среди пленных не одобрял, ведь это бы означало, что его коллеги потеряли над ними контроль, а он такое допустить не может. — Да будет вам, командир. Вам же хуже, если со мной что-то случится, поэтому встать на мою защиту в ваших интересах, — Ксено усмехается даже немного коварно. Чувство собственной важности пусть даже для одного такого солдата было как сладкий нектар. Почему бы и нет. — Только не жалуйся, что я тебя не предупреждал. Немец мысленно ставит галочку в невидимом списке под названием “уступки командира Снайдера”. Быть может, когда их количество перевалит за определённое число, то его отношение кардинально изменится. Не проходит и трёх минут с начала разговора, как солдат слышит знакомую немецкую брань в сторону своего подопечного, но вмешиваться пока не торопится. Он ждёт и наблюдает. Реакция Ксено однообразна и не отличается большим спектром эмоций. Но что самое интересное, с него просто невозможно содрать эту самодовольную усмешку. Кажется, он наслаждается процессом спуска на него накопившегося гнева. Стэнли реагирует только когда Уингфилда хватает за грудки халата один из компашки. Автомат в руках одним движением становится заряженным и направляется дулом в недовольного пленного. — Скажи своей американской шавке убрать оружие. — С чего бы? Он не моя шавка. И он правильно делает, что защищает меня. В отличие от вас моя жизнь хоть чего-то стоит. Хотя всей вашей оравы безмозглых солдат не хватит, чтобы расплатиться за меня. Я стою сотни тысяч таких, как вы, — Снайдер не понимает ни единого слова, но задницей чует, что Хьюстон тупо их провоцирует. С какой целью и какая ему от этого выгода, солдат узнает позже, а пока стоит хотя бы сообщить коллегам, чтоб занялись этими отбросами после отбоя за потасовку. — Ублюдок! — а это слово Стэнли слышал уже достаточно, чтоб начать его понимать, и оно ничего хорошего не предвещает. Глухой удар приходится в правую скулу, затем с размаху заносят ногу и бьют по груди в лежачего. Уингфилд слишком слаб, чтоб нанести хоть какой-то ощутимый урон, зато у Снайдера сил хоть отбавляй. Первый его удар приходится рукоятью автомата по животу пленника. Следом идет достаточно травмоопасный удар ногой по спине, который уже окончательно валит немца наземь. Вишенка на торте — это пинок тяжёлой обувью в лицо, пара зубов отлетело, ну или как минимум сломано. Ксено свистит тихо, как поражённый зритель, наблюдающий за представлением с первых рядом. — Чего встали, как истуканы!? Живо взяли всех их под стражу и отвели в карцер! — командует Снайдер достаточно громко и четко, чтобы все присутствующие американские солдаты обратили на этот дебош внимание. А пока собирается небольшая шумиха, Стэнли уводит пострадавшего учёного в корпус для отдыха, где ещё и медицинский кабинет располагается. — Сильно тебя приложило? — Прилично... Попади он в нос, тот непременно бы сломался. Не думал, что он всё-таки ударит, видать безразлично, что за это может понести наказание хуже того, что он имеет сейчас. — Я же тебя предупреждал. — И тем не менее, я рад, что вы за меня вступились практически сразу, — странновато тёплая улыбка расцветает на лице Ксено, пока он прикладывает холодную ладонь к ушибу. — Не обольщайся. Медицинский кабинет встретил их холодом и тьмой. Врач ушёл на отбой. Так даже лучше. — Садись на кушетку, снимай халат и верх, — с безразличием бросает солдат, кладя автомат на стол и скрывается за проходом в процедурный кабинет. — Вот это да, сам командир будет обрабатывать мне раны, какой почёт, — Хьюстон откладывает халат в сторону, но вот рубашку почему-то снимать полностью не торопится. — Будешь много болтать, добью. — Так точно, — очередная галочка в списке поблажек. Снайдер возвращается к своему подопечному с небольшой коробочкой. Сначала даёт выпить обезболивающее, потом прикладывает холодный компресс к щеке, но, когда дело доходит до осмотра груди, Уингфилд в наглую отказывается снять рубашку, по крайней мере полностью. — Что ж ты схватился за неё, как за последний глоток воздуха? Снимай давай. — И не подумаю. Вам прекрасно видно, куда меня ударили и этого достаточно, — и крепко придерживает рукав с правой стороны, словно пытаясь скрыть правую часть груди. И ладно бы, если бы дело было в простом стеснении раздеваться перед чужим человеком, но ведь тут и слепой увидит, что дело совершенно не в этом. — Хорошо, — Снайдеру лишь остаётся смириться с этим. Остаток процедуры и путь до камеры Хьюстона оба проводят в тишине. Прощаниями тоже не обменялись. Стэнли выходит на улицу, устремляя взгляд на затягивающееся тучами небо. В руках начинает тлеть последняя на сегодня сигарета.***
Карательная терапия, публичные наказания и казнь, это то, что должно было давно выйти из моды в современном обществе. Но сейчас, в день, когда погода благоприятствует своими прохладными ветрами и лёгкой моросью, Хьюстон с упованием наблюдает, как вчерашних его обидчиков публично выпарывают плетью по спине и ногам, не жалея сил. Конечно, было бы куда интереснее смотреть, как это делает Снайдер, но он отказался, к огромному сожалению. На последних ударах еле слышно можно было разобрать что-то вроде “Du wirst dafür bezahlen, Wingfield ”, но Ксено было до лампочки, особенно, когда такой человек, как Стэнли готов его защищать, несмотря на факт их вражды. — Налюбовался зрелищем? — спрашивает Снайдер, стоя где-то позади наблюдавшего представление учёного. Он видел и чувствовал весь тот гнев, что был направлен на его подопечного, но в голове структурировать мысли чётко не мог, точнее не понимал, что нужно... Нет, что будет правильным. Стэнли всегда был поборником справедливости. Но справедливо ли нападать на своего земляка? В таком случае, справедливо ли защищать своего врага от нападок со стороны его земляков? Это то, что засело беспорядочным роем в его голове, но реакции, к счастью, не притупляло. Быть рассеянным солдатом всё равно, что встать голым перед врагом и крикнуть: “Стреляй, куда хочешь!”. Такого допускать было нельзя. — Вполне. Даже аппетит появился. Не составите мне компанию? Снайдеру не послышалось? — Ты же не любишь есть в присутствии других людей. А моя компания подразумевает нахождение не только рядом со мной, но и в общей столовой. Не с пленными, конечно. Но будет ли тебе комфортно находиться в окружении кучи до зубов вооружённых солдат? — Стэнли позволяет себе усмехнуться, ведь только он согласился сопровождать этого чокнутого учёного с его странными и вопиюще наглыми требованиями. Ну чтоб не скучно было. — Oh, mein lieber Kommandant , на удивление сегодня у меня очень хорошее настроение, поэтому я готов немного сбавить спесь, чтобы насладиться обедом и чарующе вкусным кофе, что делает ваша повариха, — Хьюстон улыбается чересчур довольно, по-кошачьи даже. — Какой "командант"?.. Ладно, смотри не ляпни такой комплимент ей в лицо. Она женщина падкая, даже на такие высказывания может повестись, — Снайдер вытягивает руку с автоматов в сторону и таким образом подталкивает Хьюстона прямиком в направлении столовой. — А вы, как погляжу, уже опытны в отношении неё? — теперь усмешка Ксено выглядит коварно и даже с намерением задеть Снайдера, хотя тот ещё со школьных времён не мог выкупить прикол, почему факт влюблённости в тебя самой некрасивой девочкой должен оскорблять. Мальчик, воспитанный рыцарской доблестью и справедливостью везде и во всём. — Дело не столько в опыте, сколько в продолжительности знакомства. Так уж сошлись звёзды, что она была моей поварихой, когда я только пошёл служить, а это было без малого 14 лет назад, — Стэнли не боится делиться такой информацией. Ну что физик-инженер сможет с ней сделать? Ну, разве что построить робота чуть моложе внешне, хотя по мужчине и не скажешь, что он уже три десятка разменял, выглядит на все сто процентов и 20 лет. — Могу предположить, что вам 32 года, мне столько же. — Я знаю, читал твоё досье. Мы ровесники. Хотя выглядишь ты неважно, я бы ещё несколько лет накинул, — у Снайдера не было намерений задеть. Это всё его исключительная честность и некая... обеспокоенность? Выглядит Хьюстон и правда не лучшим образом, синяки под глазами, глубокие глазные впадины, острые черты лица от чрезмерной худобы и полная седина с проплешинами у лба. Стресса в его жизни было вагон и маленькая тележка, хотя для нормального человека маленькой тележки хватит за глаза. Стэнли тоже часто подвергался стрессовым ситуациям, но чтоб до такого ещё не доходило. — Да, я знаю. Из-за седины. Это генетическое. Ещё подростком я стал замечать седые волоски, но, когда закончил университет и пошёл работать, процесс ускорился, а война добила. Где-то пару лет назад уже начал замечать маленькие проплешины, но пока их размах не критичен. Жалости не жду, это скорее я делюсь небольшим фактом о себе. Может вы тоже поведаете что-то интересное? — Хочешь, чтобы я любезничал с тобой, пока приставляю автомат к твоей спине? Ха, занятно... Что ж, где-то в период с 10 до 17 лет каждый год я забирал первое место по стрельбе. Оружие было разнообразным, но кубок всегда доставался мне. — Элегантно. Так вы, командир, ещё и снайпер. Потрясающе, — и Хьюстон действительно находит такой факт о своём солдате удивительным. Снайпер, спецназовец и прошедший вторую мировую войну солдат. При желании, учёный бы наверняка захотел бы увековечить его заслуги. Стэнли же, по всем канонам своей личности, отмахнулся бы от этого с доблестной фразой “это мой долг” и ушёл в закат защищать свою страну и её жителей дальше. Столовая сейчас была не такой уж пустой, но очереди за едой не было, так же пустовало достаточное количество столов. Снайдер не был привередлив по части еды, поэтому молча выбрал стандартную порцию из куска мяса с овощами, а вдогонку бутылку воды и парочку комплиментов в свой адрес. Что не говори, а Стэнли мог спокойно баллотироваться в конкурсанты “Miss Universe” и выиграть, чёрт возьми. Хьюстон тоже отхватил стреляющие глазки с порхающими ресничками, а заодно и рис, салат и тёртый сыр вместе с миской нарезанных фруктов, а что самое главное — тот самый вкусный кофе. — А ничего, что я ем вместе со штатными сотрудниками, а не дожидаюсь обеда для пленных? — внезапно задаётся вопросом Ксено, присаживаясь за стол. До этого все его приёмы пищи проходили в изоляции, точнее в той же лаборатории, а посыльным за едой всегда служил один из охраняющих лабораторию солдат. На немое возмущение все получали только махание головой и “делай, что говорю” от Снайдера. — По нашим спискам ты так же числишься, как штатный сотрудник. Мы записали тебя в исследовательский отдел военных разработок. Но для меня, моих коллег и других пленных ты такой же заключённый. При твоём желании и моём дозволении ты можешь пользоваться всеми благами, которыми могу пользоваться я. — То есть, если бы не вы, то вместо обеда здесь, я бы ел у себя в лаборатории, как обычно? — Нет, речь идёт не о месте, а о качестве. Ты бы ел всё то, что мы даём этим отбросам, чтобы они не сдохли раньше времени. — О, так с самого своего первого дня я нахожусь в вашей милости? Очень удивительное открытие, учитывая наши с вами не совсем приятные взаимоотношения. — Не шибко обольщайся. Я видел, что творит война, а ты просто человек, застрявший на её краю. Бьюсь об заклад, у тебя и выбора тогда особо не было. Я не вправе винить тебя за это. Тебе дали шанс искупить вину, работая на благо, я просто не препятствую этому, — Снайдер наконец приступает к еде после долгой паузы. Видимо, у Хьюстона не нашлось, что ответить по этому поводу. По крайней мере сразу. — Пусть вы и говорите не обольщаться, но я всё равно рад, что участь приглядывать за мной выпала именно вам, командир. С кем-то другим всё могло бы быть иначе, — не глядя можно было бы почувствовать то, с какой теплотой это говорил Уингфилд, но это обычное “спасибо”. Стэнли хочет так думать. — Меньше думай об этом. — Так точно, командир.***
В этом году зима в целом вышла суровой. Нет, не было никаких метелей, снегопадов, цунами или торнадо, что уж говорить про аномально низкие температуры, нет. Конец декабря, вблизи канун Рождества, а на улице стоит нещадное пекло. Это один из единичных случаев, когда температура зимой почти доходила до пика летней. Близится засуха, не иначе. Но как поётся в одной советской песне “Что мне снег? Что мне зной? Что мне дождик проливной?” — все дружно пахали, как проклятые. Пленные буквально вспахивали сотни и тысячи гектар земли, а Ксено, отказавшись из-за погоды от горячего завтрака, сидел в душной лаборатории, помахивая на себя любезно одолженной кепкой Снайдера в расцветке хаки. Сам же солдат, невозмутимо развалившись на удачно сворованному из штаба стуле, казалось, вообще жары не ощущает, хотя разодет он достаточно закрыто, пусть и под расстёгнутой технической ветровкой только майка. Ясен красен, Стэнли родился и вырос в Техасе, для него такая погода дело обычное, плёвое. А вот для европейца Хьюстона это буквально варка в котле, так ещё и с постоянным подливанием водички, чтоб было не только жарко, но и душно, как в бане. — Если у вас такие зимы, я не хочу даже представлять, как ужасно может быть летом, — замученно делает своё заключение учёный, еле стоя на ногах от такой пытки. Словно медный бык, только раза в четыре больше. Хотя бы по полу можно безопасно передвигаться, без риска получить ожог ступней. — Зря переживаешь. Зимы у нас обычно не такие жаркие, просто сейчас, возможно, предвестник событий пятнадцатилетней давности, — Стэнли рассуждает об этом спокойно, ведь ему бояться нечего. Тот период он пережил, с трудом, но пережил, ещё будучи подростком. — Вы о пыльном котле, накрывшем юг штатов? Довелось услышать, когда в университете исследовали резкие температурные изменения в Тихом и Атлантическом океанах. Это был достаточно сильный удар и по инфраструктуре, и по продовольствию, — слышится лёгкое сожаление в голосе Уингфилда, когда ему не в первый раз приходится представлять, через что прошёл Снайдер. Теперь ещё и без малого пять лет сплошного ада в самой настоящей пустыне, хоть и накрыло по большей части только север Техаса. — Ну, как видишь, я перед тобой, живой и здоровый, без каких-либо последствий пережитого. Только давай сейчас без этого твоего “а если бы да кабы”, — но Стэнли не успевает закончить поговорку, как учёный тут же её подхватывает. — Да во рту росли бы грибы, то был бы не рот, а целый огород, — смеются оба в унисон, но улыбка Хьюстона выглядит чересчур уставшей, он продолжает. — Хорошо, не буду. Но ничего в таком духе я не хотел говорить. Наоборот, даже с научной точки зрения обсудил бы этот феномен. — Я тебя понял. Думаю, лет через 50 об этом обязательно напишут в учебниках по истории, а я с гордым видом перед внуками буду затирать, что прошёл через это, — сейчас их общение скорее похоже на беседу неплохо знакомых приятелей. От работы друг друга они не отвлекают, социализацию проходят, а язык не забывает, что значит разговаривать. Вполне себе неплохое сотрудничество, если опустить тот факт, что Снайдер до сих пор с подозрением относится к Уингфилду. Никогда не знаешь, что может быть на уме у человека, что своими руками создал оружие, способное положить тысячи людей, причём иногда не важно чьей стороны. — Я выйду покурить. — Хорошо. Кепку возьмёте? — Нет, я постою под козырьком, — Стэнли открывает дверь и выходит, но слышит глухой звук, будто что-то упало. — Хьюстон, ты что-то уронил? — ответа нет. — Хьюстон? — Снайдер резко выбрасывает из головы мысль о недостатке никотина и одним шагом возвращается обратно в лабораторию, но нога встречает чью-то руку. Посмотрев вниз, солдат видит учёного в бессознательном состоянии и тело будто само двигается. Стэнли осторожно поднимает Ксено на руки, думая положить его на плечо, но отбрасывает эту идею, лучше нести его обычно. Почему-то сейчас дорога до медицинского кабинета занимает больше времени, чем казалось раньше. Волнение, словно густой дёготь окутывало разум и сковывало тело, и дело было далеко не в тяжёлой серой массе на руках. Ксено был очень лёгким, на удивление, и нести его было легко. Он словно создан, чтобы находится в сильных руках своего солдата. Врача снова не было на месте. Чёрт, сейчас же обеденный перерыв. Хоть дверь не заперта и на этом спасибо. Цель номер 1, то есть отнести Ксено в медицинский кабинет, выполнена. Теперь цель номер 2. Привести его в чувства. Стэнли суетливо стал искать компресс, спирт и ватку, нельзя оставлять его в таком состоянии слишком надолго. Снайдер не простит себя в таком случае. Он не знает почему, но знает, что точно не простит. Уингфилд с трудом разлепляет глаза и щурится от яркого света лампы перед глазами. Лицом он ощущает холод, а носом тошнотворный запах нашатырного спирта. Тело ощущается ватным и до ужаса непослушным, словно он поймал сонный паралич. Мозг в полном рабочем состоянии, а тело настырно твердит ему, что дрыхнет беспробудным сном. Но сейчас и мозг отказывается функционировать здраво, ведь вопрос “а как я здесь оказался?” до сих пор вертится в голове, хотя ответ очевиден, как то, что Земля круглая. — Неужели... Наконец-то ты очнулся, — словно под грузом падающих с плеч гор, Снайдер присаживается на кушетку с краю, прикрывая взмокшее от пота лицо рукой. — Я потерял создание? Не удивительно. Такая жара, что это было практически неизбежно, — учёный приподнимается, стягивая со лба холодный компресс и только сейчас замечает, с каким лицом сидит его солдат. — Командир, вы беспокоились? — Почему ты не сказал, что тебе плохо? — вместо ответа спрашивает Снайдер, поднимая наконец взгляд на своего подопечного. — Ха, вы так спрашиваете, что мне даже кажется, что вам действительно есть до меня дело. Наверное, это и была причина, почему я вам ничего не сказал, — взгляд Хьюстона мрачнеет, осознавая, что такое действительно может быть. С каких пор этот паршивый американский солдат стал поводом для того, чтобы всерьёз задуматься о собственной важности для кого-то кроме себя самого? С каких пор Ксено вообще посещают мысли, отличные от эгоистичных? — Ты вроде умник, но сейчас сказал самую тупую в жизни вещь... До отбоя пробудешь здесь, считай у тебя выходной. Когда придёт врач, так и скажешь. Я схожу за обедом, — Стэнли не стал ждать каких-то ответных слов от учёного и просто ушёл. Он позволил себе расслабиться и покурить, но тяжёлые мысли и переживания от чего-то голову покидать не торопились. Снайдеру впервые было страшно, не от физической угрозы, но было. Очень страшно. Больше с Уингфилдом сидеть желания не было. Дежурный врач, словно читая мысли, поддержал идею со словами “он под моим надзором, иди погуляй, траву потрогай”. Стэнли только еду приносил, а остальное время торчал у входа в корпус, периодически покуривая. Может врач за Ксено и присматривает, но он точно не отведёт того в его камеру, потому солдат караулил. Через пару минут после сигнала об отбое входная дверь открывается, и выходит сначала дежурный врач, а за ним уже и сам учёный, держа халат на предплечье. Стэнли просто смотрел в небо, выдыхая ядовитые пары, которые Хьюстон почему-то даже не старался смахнуть в другую сторону. — Командир, вы видите вон ту звезду? — первым молчание решает прервать Ксено. — Иногда своим сиянием она будто зовёт меня. Глядя на неё, я хочу изо всех сил расправить свои несуществующие крылья и взмыть вверх, прямо к ней. — Ты хоть понимаешь, насколько это иронично? — спросил Снайдер, прислонившись к стене. — Ты бывший нацист, создавший страшные оружия, сейчас стоишь здесь, в американском лагере, работая на нашу страну, а что самое главное вот так любезничаешь со своим врагом. — Вы думаете, у меня был выбор, — в его голосе не было оправданий, лишь усталость. — Учёные часто оказываются пешками. Я хотел строить мосты к звёздам, а не машины смерти. Но иногда путь диктует не разум, а страх. На это у Стэнли не нашлось ответа. Он ожидал услышать гордость или хотя бы защиту своих поступков, но нашёл в глазах Ксено лишь сожаление. И полное отражение ночного неба. Красиво, взгляд не оторвать. — Если я сейчас попрошу тебя пойти со мной, ты пойдёшь? — внезапно спрашивает солдат, не прекращая глядеть в эти чёрные, впалые от худобы, с явными синяками от недосыпа глаза. Контура зрачков в них почти не выделить, что действительно невероятно удивительно, ведь Ксено бледный, как поганка, так ещё и волосы до поседения были очень светлые, почти как у самого Снайдера. — Возможно, для вас это будет открытием, но я обязан ходить с вами, даже если вы поведёте меня на расстрел, — пусть учёный и говорил о такой страшной вещи, на его лице продолжала играть лёгкая улыбка. Наверное, это из-за маленькой подколки над солдатом. Или нет? — Блять, я не об этом. Сигнал к отбою уже прозвучал, так что от должности твоего надсмотрщика я освобождаюсь. Сейчас я спрашиваю тебя, как человек человека, — Снайдер поверить не может, что ему действительно приходится это разжевывать, ведь объяснять смысл своих слов и просьб выглядит достаточно неловко. Как и он сам сейчас. Хьюстон позволяет себе прыснуть, а затем выпустить смешок. — Что смешного? — Ничего, командир. Для уточнения на ваше пояснение я скажу, что всё равно пойду за вами, даже на собственный расстрел, — после этих слов не сползающая улыбка Хьюстона начала пугать ещё больше. По дороге Стэнли решает заполнить разум дымом от сигарет, как он обычно проделывает это с лёгкими. Ксено не любил задавать лишних вопросов. Даже сейчас. Даже когда его ведут в ту часть лагеря, где он никогда не был. Даже когда его пропускают вперёд, чтобы подняться по деревянной лестнице наверх. Даже когда крепкой хваткой грубой и мозолистой руки его поднимают на крышу смотровой башни. Он не задал ни одного вопроса и молча присел на деревянную кровлю, рядом со своим солдатом. — Зачем вы привели меня сюда? — наконец спрашивает Уингфилд, повернув голову к своему компаньону в эту бессонную ночь. — Помолчи и просто смотри на звёзды. Я не романтик и сантименты мне незнакомы, поэтому будет лучше, если ты молча будешь любоваться ночным небом, — Стэнли отворачивает голову. Пусть сейчас и непроглядная темень, он не хочет показывать своё лицо учёному, не то место и, не то время. Нет, место, может быть, и то, даже очень то, но точно не время. Внезапно своим крепким плечом он ощущает чью-то голову, а шею приятно щекочут мягкие волосы. — Вы удивительный человек, командир. Я думал, что ненавижу вас за ваше высокомерие, но теперь потихоньку начинаю понимать, какой вы человек там, за всей этой толстенной бронёй из льда и металла, — Ксено даже не думает о последствиях ни своих действий, ни своих слов. Но от чего-то кажется, что если не сказать сейчас, то потом будет уже поздно. — Не начинай. Ты для меня всё ещё враг, — прошептал солдат, но в его голосе звучала неуверенность. — Тогда почему вы не ненавидите меня так, как раньше? Вопрос остался без ответа. Вместо него лишь тихий свист ветра, редкое стрекотание насекомых и ощущение тепла чужого тела под боком на всю ночь.***
Хьюстон просыпается далеко не от сигнала на подъём, и не по своей воле от плохого сна или кошмара, как он делает это обычно, а от навязчивого для чуткого обоняния запаха выкуренных сигарет. На часах около 4 утра. До рассвета ещё рано, а для того, чтобы засыпать снова уже поздно. Виновник противного запаха мирно спит в кресле рядом с койкой прямо в камере своего подопечного. В моменте это заставляет учёного даже улыбнуться и почти вынуждает встать, чтобы рассмотреть лицо поближе, но холод в помещении ненавязчиво намекает на конец января и что лучше всего отлежаться, пока комнату не прогреет утреннее солнце. Спать сейчас Ксено уже явно не планирует, а вот полюбоваться своим солдатом, пока тот дремлет просто святое дело. То, как он крепко сжимает свой автомат, находясь практически в глубокой фазе сна просто дух захватывает. Стоит ведь издать хоть малейший странный звук и Снайдер подорвётся на месте, как в жопу ужаленный. Эх, и хочется, и колется. Стэнли просыпается самостоятельно, словно чувствуя на себе пристальный взгляд. — Сколько ты уже на меня так пялишься? — Мм, — Хьюстон делает задумчивый вид, словно вообще не следил за временем, так ещё и Снайдера в этом убедить пытается, — Около 22 минут. Вас это смущает, командир? — Мне просто не по себе, когда ты на меня так смотришь. Ощущение, что в своей голове ты испытываешь на мне всё своё самое страшное оружие, — солдат действительно так думает, без шуток. Этому есть вполне логичное объяснение. Обычно он привлекал к себе взгляды, полные любви, вожделения, возбуждения, желания, хотения и прочие синонимы, но никогда искренне заинтересованного. Для него словно в новинку, что Уингфилд просто интересуется им как человеком, вместо того чтобы привлечь внимание и затащить в постель. — Да будет вам. Может я и бывший учёный Третьего рейха, но такие зверства, уж простите, не по мне. Негоже на испытания пускать таких удивительных людей вместо пушечного мяса, — Ксено не торопится собираться, да и Снайдер пока сидит на жопе ровно, развалившись на кресле, словно это его законное спальное место. — Fuck... Когда-нибудь я точно привыкну к этим твоим ненавязчивым комплиментам, — Стэнли отворачивает от него голову, чтобы подпереть её рукой и помять переносицу. — Когда я это замечу, то будьте уверены, я перейду на прямые и... — Достаточно. Хватит, Хьюстон, — солдату уже вошло в привычку называть учёного его вторым именем, словно это его первое. — Почему вы всегда отступаете, когда дело касается вас? — Потому что мне это совершенно незнакомо. С войной всё просто. Увидел врага? Стреляй. Но ты... — он выдерживает небольшую паузу, пытаясь подобрать подходящие слова. — Ты, чёрт возьми... Ты мне не враг, ты ещё хуже. И поверь, будет лучше всем, если оставить всё так, как есть сейчас. Комната пустеет резко, оставляя за собой дуновение холодного раннего ветра, заставляя укрыться в одеяле ещё сильнее, а не бежать сломя голову как в тех сопливых романах, что пытаются тебе втюхать под предлогом культового бестселлера. Ксено вынужден сейчас оставить своего солдата в покое. Ничем хорошим его настойчивость и внимание не кончатся. Но что же это за странное чувство в груди. Словно каменные плиты сжимают каждый твой желудочек, замедляя движение клапанов и прекращая здоровую циркуляцию крови. Это тоже Хьюстону в новинку, словно до этого болезненных ощущений не было. Они были, разумеется, где он работал до этого, но ощущались не так, как сейчас. У тех была просто тупая боль, а тут особенная, с изюминкой, мать твою. Уингфилд ненавидит изюм. Он предпочитает виноград в исконном или жидком виде, но никак не сморщенном без капли влаги, из которой можно сделать потрясающий живительный напиток как раз для улучшения сердечно-сосудистой системы. К чёрту сухих и сморщенных, сейчас речь о гладковыбритом, с мягкой кожей и сильными мускулами военном, что вернулся только после сигнала о подъёме с задачей отвести на завтрак. День обещает быть паршивым. Когда ты полностью погружён в работу, даже забываешь о существовании патруля рядом с собой, который иногда лишь даёт о себе знать вопросом “Ты ещё не голоден?”. Но Хьюстон даже этот вопрос старается игнорировать, как и само чувство лёгкого голода. Солнце уже не печёт, небо затянуто тучами, и погода напоминает больше май в Германии, чем январь в Техасе. Приятные воспоминания. Сейчас лишь только чирканье ручки нарушает тишину, даже этот супермощный компьютер не гудит на всю округу. Уингфилду проще сначала всё сделать самому и только потом прибегать к помощи от груды железа и микросхем. Снайдер же, как всегда, сидел на стуле, выходя покурить примерно каждые полчаса. Коллеги, да и сам Ксено уже перестали воспринимать его без сигареты в зубах. А ведь раньше этот милый ребёнок только леденцы на палочке, да колоски в рот брал. — Стэнли, — внезапно кликнул его учёный по имени, что даже такой подготовленный военный всё равно опешил, заходя обратно в лабораторию, чтобы забрать своего подопечного на отбой. — Сможете меня снова отвести на крышу смотровой башни? — Без проблем. А с чего вдруг такая внезапная просьба? Снова хочешь посмотреть на эти свои звёзды? — Да. Вы открыли для меня возможность смотреть на них, я не хочу упускать шанс насладиться этим даже на пол часика, — Ксено подходит непозволительно близко, но не встретив сопротивления, осторожно поправляет воротник технической ветровки, а затем осторожно проводит ладонью по груди, ощущая под тканью майки медальоны и крестик на цепочке. — Вы носите крестик? Никогда бы не подумал, что вы человек веры, командир. — Это не мой, а матери. На сумке висит деревянный медицинский крест сестры, а на ключах в качестве брелока жетоны брата и отца, — сухо отвечает Снайдер, ведь это практически не вызывает у него эмоций, что же до Ксено... Он бегает взглядом по одежде военного и наконец заглядывает ему в глаза. — Мне жаль, Стэнли. — Не бери в голову, я свыкся с этим. Они погибли ещё в 41 году, так что было время привыкнуть. Пойдём, — дальше учёный видел лишь спину солдата, на которой поблёскивал автомат из-за единичных источников освещения. Каким-то образом Хьюстон ощущал холод ночи не только телом, но и в глубине своего разума, словно знобящий ветер напрочь сдул все его мысли и нужные слова. Нечего сказать было даже когда они удобно устроились на крыше смотровой башни. — Вы когда-нибудь думали, что будет дальше? Когда всё это закончится, — учёный поджимает ноги и обнимает их, чтобы те не скользили по черепице. — Я думаю об этом каждый день. И каждый день не знаю, что будет дальше. С одной стороны — всё до жути очевидно, но вдруг завтра очередная война или того хуже. После этого думать совсем не хочется, — Снайдер отвечает честно, без утайки. Они слишком сблизились, и это пугало его до чёртиков. Так нельзя, так быть не должно, он твой враг, из-за деятельности его начальства погибла твоя семья, прекрати сейчас же! — Постарайтесь не думать в негативном ключе, — мягко сказал Хьюстон, — Иногда звёзды светят только для тех, кто осмеливается мечтать. — Опять твои звёзды. — И опять вы рядом. Снайдер чувствует дежавю, когда вновь ощущает голову на своём плече. Только теперь учёный жмётся, как замёрзший кот к тёплому хозяину. Хьюстон только собирается расслабиться и поднять голову, как чувствует нагретую ветровку на своих плечах. Это заставляет улыбнуться по-дурацки тепло, даже утренняя боль меркнет на фоне этого растекающегося по телу жара. — Стэнли, могу ли я с вами быть откровенным? — Тебе ничего не мешало делать это раньше, почему же сейчас ты это спрашиваешь? — Потому что это... Это то, что я ненавижу всем своим сердцем и хочу, чтобы знание этого хранилось не только у меня, — отстранившись, Уингфилд осторожно положил в сторону чужую ветровку, затем расстегнул халат и приступил к рубашке. — Хьюстон, не дури, что ты делаешь? — Снайдер даже догадываться не может, что на уме у этого человека, что он внезапно начал раздеваться, поэтому поспешил его остановить, схватив за руку. — Всё нормально. До гола раздеваться я не буду, только опущу плечо, — учёный чувствует, как нежно солдат держит его за запястье, а после медленно убирает его. Почему-то меньше всего сейчас хочется отпускать руку Стэнли. Она очень тёплая, грубая и мозолистая, но это совсем не отталкивало. Хотелось уменьшиться до размеров оловянного солдатика и просто укрыться только за ней от всего этого отвратительного мира, но пока... Уингфилд продолжил. Он медленно опустил плечо халата, а затем рубашки, открывая ту самую правую часть груди, что скрывал когда-то. Даже в таком тусклом свете можно было заметить огромный рубец, шрам в виде свастики Третьего рейха. Опытный глаз солдата распознал третью степень ожога. В горле неприятно скопился ком, от которого стало даже тяжело дышать. — Чем? — лишь это спросил Стэнли, глядя на этот отвратительный ему символ. — Раскалённой кочергой за отказ работать в составе исследовательского отдела Третьего рейха. После этого у меня просто не было выбора, — учёный вздыхает и прикрывает глаза, предвидя негативную реакцию своего солдата, ведь тот всеми своими фибрами ненавидит нацистскую Германию. Но чего Хьюстон не ожидал, так это прикосновения той самой мозолистой тёплой руки к своему шраму. Он рассчитывал разделить свою ненависть между ими обоими, но никак не ожидал взгляд, наполненный действительно душевной болью, словно Снайдер прямо сейчас проходит через все эти страдания. Какое-то очень приятное тепло исходит от этого касания, словно рука военного заменяет ему сердце, заставляя кровь бурлить в жилах, разогревая тело изнутри. Ксено не верит, что Стэнли это делает, но он делает. Медленно, словно боясь касаться, тёплая рука поднимается чуть выше, с нежностью касаясь щеки. Пальцы непроизвольно запускаются в пушок в висках, а большой палец свободно разгуливает по выпирающей скуле. — Иногда мне кажется, что я должен был просто ненавидеть тебя. Так было бы проще, — тихо шепчет военный, продолжая ненавязчивое касание рукой. — Простой путь редко стоит того, чтобы по нему идти, — так же тихо отвечает учёный, кладя свою холодную руку сверху, в надежде согреть её. — Ты слишком много думаешь. — А вы слишком много чувствуете. Это был невероятно трогательный и чувственный момент единения не только их тел, но ещё и душ. Ещё ни у одного из них не было такого, что хотелось просто смотреть и касаться, касаться, касаться бесконечно долго. Хотелось застыть каменной статуей в таком положении, чтобы навечно быть прикованными друг к другу. — Ты знаешь, что это безумие, — прошептал Стэнли. — Безумие, — вторит ему Ксено и неожиданно прижимается своими губами к губам солдата. Это больше было похоже на детский лёгкий и ненавязчивый поцелуй, чем на что-то действительно серьёзное, но этого было достаточно, чтобы лицо Снайдера переменилось в секунду. Он внезапно отталкивает от себя учёного ещё дальше и прикусывает в кровь губу, чувствуя что-то ужасно неприятное наряду с детским восторгом, но это оказалось куда слабее отвращения. Ничего не говоря, Стэнли ловко в три движения слез с вышки, оставляя Хьюстона на крыше одного. “Сам виноват”, — эта мысль не покидала его голову всю оставшуюся ночь. В холоде и одиночестве он сидел наверху, укутанный в уже остывшую ветровку, что лишь давала фантомное ощущение присутствия солдата рядом с помощью его запаха, что въелся в одежду. Только он не давал Ксено пойти на поводу у эмоций, но ужасное чувство собственной ничтожности не давало расслабить мышцы лица, что кривились от чертовки сильной боли. Даже любимые звёзды больше не могли принести ту радость, что делали это раньше. Почему он это сделал? Зачем? Кто его просил? Неужели нельзя было остановиться на том, что было? Всё, что он делал, всё то слабое доверие, что он заслужил в свою сторону, разбилось, как только что ещё тёплое сердце. — Was habe ich getan?.. Idiot .***
Утро Хьюстона не задалось с самого начала. Всю ночь спалось так ужасно, что заснуть удалось только под утро, обнимая чужую ветровку, что ему молча оставили. Следующим ударом ниже пояса оказался новый солдат. Совершенно неотёсанный сержант. До элегантности Снайдера ему служить ещё три десятка, не меньше. На вопрос как раз о нём, солдатик невнятно промямлил что-то про отказ. Мир перевернулся верх ногами. Ксено стоял как вкопанный, пока его не пришлось ткнуть в бок дулом автомата. Постепенно теряющая аромат ветровка, как выяснилось теперь, оставленная на прощание, служила единственным якорем на берегу здравого рассудка, не дающим погрязнуть в глубоких водах отчаяния, чьи волны тревоги могли захлестнуть с головой. Ксено чувствовал полное опустошение. Всё буквально валилось из рук. Расчёты не выходили правильными, опыты проваливались неоднократно, рассеянность буквально правила им следующие несколько дней. Это могло продолжаться долго, ведь сержант ничем не мог ему помочь, кроме выполнения поставленных им задач. Он мог делать учёному поблажки, такие как легкие вечерние прогулки в зоне видимости хотя бы одного солдата. Некоторое чувство свободы давало Ксено хоть толику ощущения покоя и спокойствия, но мысли и чувства всё равно возвращали его к военному. К его гладким волосам пшеничного цвета, к его сочно-зелёным глазам в обрамлении пышных ресниц, к его невероятно мягким губам с еле уловимым привкусом помады цвета сладкого яда. А эти тёплые грубые руки, хотелось обвить ими всего себя, отдаться в них, чтобы всегда быть рядом, на самом, чёрт возьми, коротком из возможных расстояния. Хотелось ощутить их не только на щеке или груди, но и на всём теле одновременно. Мысли о Снайдере вызывали не только нежное чувство окрылённости, но и дикую необузданную страсть. Вдыхать его запах, касаться его тела самому, всё это вызывало бурление где-то под сердцем и тянущее чувство жажды обладать, но в то же время находится во власти. Сейчас Хьюстон гуляет по вечернему лагерю, наслаждаясь тишиной безлунной ночи. Прохладный воздух остужает опалённое лицо, а он сам пытается ухватить последние нотки запаха своего солдата с ветровки. Она уже не греет и не утешает, как раньше, это просто кусок грубой ткани, который теперь либо в стирку, либо на помойку. — Что, без своей американской шавки одиноко? — внезапно раздаётся позади четкий и до отврата знакомый голос, но Ксено не поворачивается. Знает, зачем они пришли. — Что, если так и есть? Я теперь абсолютно беззащитен, некому меня охранять. Чего ж вы ждёте? — страшно ли ему? Очень. Всё равно ли ему, что эти придурки задумали? Абсолютно. Знает ли он, что они задумали? Нисколько. — Вы его слышали, парни. Он сам сдаётся нам в руки. Уверяю тебя, Уингфилд, ты не пожалеешь о своём выборе не сопротивляться, — омерзительный шёпот где-то над ухом, а затем кромешная тьма. Теперь о его существовании напоминает только валяющаяся чужая ветровка на земле.***
Для Стэнли время, проведённое без учёного, тянется невыносимо долго. Но он привыкнет. Он твёрдо решил привыкнуть. Так будет лучше. Так будет лучше. Будет лучше. Будет лучше. Лучше. Лучше. Лучше. Лучше. Лучше. Лучше. Лучше. Лучше. Лучше. Лучше. Лучше чего, блять? Смерти? Возможно. Сначала казалось привыкнуть легко. Даже ночью спалось хорошо. Никто до самого рассвета не заставлял торчать на крыше грёбаной смотровой башни. Но позже сон словно специально не шёл к Стэнли, заставляя перекатываться с бока на бок. Потом и вовсе стало практически невозможно заснуть, даже после каких-то проверенных методов. Аппетит тоже со временем поубавился. Сейчас даже любимый завтрак не лез в глотку, словно её перегородил огромный булыжник. Сколько ни пей, а толку никакого. Ладно, это не сильно критично, много энергии, чтобы заполнять бумаги, ему не нужно. Сидя в кабинете его часто пробирало на холод и постоянно хотелось одеться или закрыть окно, только вот он уже тепло одет и окно закрыто наглухо. Даже сквозняка нет, а пальцы рук холоднее обычного. В надежде немного развеяться, Снайдер вышел покурить. И здесь его ждала подстава. Сигарет было критически мало, а ведь пачку он открыл только утром. Коллеги уже начали на него странно коситься. Кто-то даже отпустил пару шуток. — Что, по Уингфилду скучаешь, Ромео? — Захлопнись. Для всех, кроме Стэнли, его состояние было очевидно, но он только отмахивался. При разборе и сборке автомата он даже перепутал последовательность, и это тоже заметили. Заметили и постоянно срывающийся голос, ускорение темпа речи, а также внезапную раздражительность. Когда Снайдер на протяжении получаса крутил в руках всё, что под них попадётся, пугаться своего состояния начал и он сам. Навязчивые мысли, что что-то точно не так, не давали покоя. Словно тысячи голосов, гулкая басистая музыка и раздражающие звуки, словно вилкой по меловой доске, разом охватили каждую клеточку мозга. Сосредоточится не получалось даже на банальных задачах. Никотина становилось критически мало даже при огромном его количестве. — Fuck... Что он со мной сделал... — бормочет себе под нос Стэнли, периодически возвращая себя к мысли о Ксено. О его то коварной, то тёплой улыбке. О его холодных пальцах рук, но горячих щеках и шее. О его звонком смехе, но томном шёпоте. Это просто уму непостижимо! Это было всё так странно, ново, пугающе, что военный возжелал провести остаток дня в одиночестве, где компанию ему составит только пустующий кабинет с бумагами. Он настолько погрузился в работу, что даже вышло усиленно игнорировать сигнал тревоги под покровом ночи. Это не его дела, пусть разбираются с этим дежурные солдаты. Но сигнал навязчиво не хочет заканчиваться, а тревога в глубине души только нарастала сильнее. Желание самому встать и разобраться прервал настойчивый сержант, которому поручили присматривать за учёным. Что он делает после отбоя не на своей койке и почему такой ужасно забеганный вид? Только не говорите... Нет, это же бред, просто глупое предчувствие. — Командир Снайдер, Уингфилд пропал! — Как пропал? Куда? — с самого начала. С самого, мать его, начала Стэнли чувствовал, что что-то не так, и не мог понять причину, а когда выясняется, откуда всё это взялось, она просто ускользает из его рук, как необыкновенно мягкие седые пряди сквозь пальцы. — Мы не знаем. Он пошёл на небольшую прогулку, а на месте, где его видели последний раз, нашли вашу ветровку, — военный грубо выхватывает свой предмет одежды и практические не чувствует своего запаха, только еле слышные нотки учёного. Он таскался с ней всё это время и так тесно жал к себе, что так практически сменила хозяйский запах. — Я не должен был его оставлять... — шепчет Снайдер, примерно представляя, чьих это рук дело. — Что вы сказали...? — Живо взял ищеек и пошёл искать его, а я наведаюсь в камеры к паре отбросов, — военный грубо всучил свою ветровку и резко вышел из кабинета, хлопая дверью. Попутно схватив автомат, нож и пистолет, Снайдер твёрдо направился в казармы, где, как он помнит, находится та самая компания особо недовольных положением Хьюстона в лагере. Это не столько чутьё, сколько озарение. Ну может и чутьё, только жопой. Опасения подтвердились и, что хуже всего, были недооценены, ведь той шайки не было в камерах. Куда, сука, смотрят надзиратели! Похоже, придётся подавать прошение о переводе из этого чёртового лагеря, где даже простых безоружных солдат не могут удержать. Только вот у Ксено против них и шанса нет. Краем уха удается уловить лай собак. Толку от свидетелей нет, они и слова не понимают по-английски, а значит и помочь не смогут. Блять, ёбаные немцы! — Переверните лагерь вверх дном, но найдите мне Уингфилда живым любой ценой! — слышал бы сейчас это сам учёный, наверняка бы повис на шее у солдата за такую самоотверженность и готовность идти на что угодно ради него. Стэнли не знает, что сделает или скажет ему, когда увидит, но зато он знает, что сделает с теми ублюдками. Давненько он не охотился на диких тварей. — Командир, собаки вышли на след! — хоть что-то хорошее за сегодня. Снайдер самолично взялся за поводки, так он хотел хотя бы себе доказать, что этот чёртов нацист ему небезразличен. Ком в горле всё никак не отступал, и это был страх. Страх найти и разочароваться, что всё это безнадёжные потуги, что больше нет смысла стараться, нет смысла что-то чувствовать, кроме чужих холодных ладоней, что никогда уже не сожмут твою в ответ, как раньше. Что он больше не увидит в этих чарующих чёрных глазах целый бескрайний космос, лишь пустоту и отражение лампы на потолке. Псы остановились. Они окружили одну область и больше никуда не собирались идти, словно пустота это то, что они всё это время искали. — Чего встали!? Ищите, сейчас же! — Командир, мне кажется, они его нашли… — Здесь ничего нет, они тупо встали, как вкопанные!.. Вкопанные… Блять, тащите лопаты, немедленно! — он уже телом ощущал, как повышается его давление. К голове разом прилила чуть ли не вся кровь, когда он со злости стиснул зубы, глядя на раскапывающих грунт солдат. Отвратительное чувство тревоги, страха и непреодолимой ярости охватило военного с ног до головы, что обычному слабому человеку покажется такими американскими горками, сознания недолго потерять. Но Стэнли держится. Ради Хьюстона держится. Он должен убедиться, почувствовать хоть слабый сердечный ритм или же еле уловимое дыхание через нос, хоть какой-нибудь признак жизни, за который он ухватится обеими руками и не отпустит, лишь бы этот придурок был под боком всегда. Даже ноги ему переломает, но оставит рядом с собой, хотя это чересчур, и говорит больше ярость, чем переживание. — Командир, мы наткнулись на ящик, — погруженный в планы мести, Стэнли действительно не заметил, как солдаты прокопали полтора метра в глубину и обнаружили грязный деревянный ящик для хранения припасов. — С дороги, — не думая ни о чём, кроме Уингфилда, военный прыгнул вниз. То ли адреналин в его теле забурлил так, то ли от природы была такая мускулатура, но сил хватило выдрать эту грёбаную крышку с гвоздями. Видя учёного, лежащего скрученного и связанного по рукам и ногам, с самодельным кляпом из тряпки и повязкой на глазах, он определенно подумал весь план расправы над теми ублюдками, что позволили себе и пальцем прикоснуться к его Ксено. — Зовите медика, и похуй, что он спит! Дайте собакам выйти на след тех уродов и посадите в карцер на время, я самолично сделаю так, чтобы они и пальцем никого не тронули, — все чётко выполняют приказ, и это действительно радует. Теперь они чётко понимают, что, если этому учёному угрожают, командир будет вне себя от ярости и лучше с этим не шутить и не перечить. Быстро, стараясь не задеть серьёзные раны, коих было не мало, Снайдер развязывает Ксено и убирает все эти подранные тряпки, отдаёт ему свою ветровку, снова. Неся ещё живого учёного, Стэнли крепко жмёт его к себе и лишь тихо проговаривает: — Я здесь… Я рядом… Больше я никуда от тебя не уйду, я обещаю. На теле ученого просто уйма следов от тупых ударов, но раз он ещё жив, значит били не до внутреннего кровоизлияния, так, чисто чтоб больно было умирать в этом грязном ящике под землёй. Спина, словно в отместку исполосована, но точно не плетью. Раны ровные и имеют чёткий рисунок. Снова это проклятая свастика нацистов. Ёбаные ублюдки. Хуже всего пострадало лицо. Нежное лицо с чётким от худобы рельефом теперь усыпано синяками и ранами, а на лбу красуется кровавый крест, будто вина Хьюстона в его уме за черепной коробкой. На щеках кровь смешалась со слезами, оставляя засохшие размытые следы. Вот на что способны обиженные немцы за каких-то полтора часа. — Командир Снайдер, в этот кабинет, пожалуйста, — из мыслей мужчину вытягивает голос дежурного врача, что встретил его на подходе к кабинету первой помощи. Солдат заходит внутрь и слегка посвистывает. — Не знал, что у вас есть операционная, — с этими словами Стэнли осторожно кладёт учёного на постеленную простынь, убирая свою ветровку. — Я же полевой врач, и серьёзных ранений даже в концлагере никто не отменял. Доложите о повреждениях, — а пока он надевает перчатки с маской и подготавливает необходимые инструменты для возможной операции. — Множество ушибов по всему телу, глубокие порезы на лбу и спине, кости, к счастью, целы, но возможны трещины. Когда вы закончите, я хочу отвезти его в больницу, — военный так же надевает медицинскую экипировку, рассчитывая помочь врачу с его обязанностями. — Вы же понимаете, что есть риск, что его не примут, так как он гражданин Германии, то есть фактически является иммигрантом. Если у него нет серьёзных травм, то можете на реабилитации оставить его здесь. Я понимаю ваше беспокойство, командир, и поверьте, он бы не хотел, чтобы вы так пыжились за его жизнь. — Откуда вы можете это знать? — Скажем так, я был первым, с кем он поделился своими чувствами касательно вас. Советую позже вам расставить все точки над “i”. Эти слова заставили Снайдера замолчать надолго. Расспрашивать врача не было смысла, он бы ничего не сказал. Чувства — это настолько щепетильная тема, что их стоит обсуждать только наедине и вовлекать третьих лиц лишь в крайнем случае и то, за советом, не более. Но мысли о том, что же именно Хьюстон рассказывал и кому, не дают покоя. Об этом тоже стоит поговорить наедине. Этот чёртов немец позволил наглость заполонить собой и тело, и разум. Весь мир от бескрайней вселенной до мельчайших атомов сузился и сфокусировался на одном человеке перед глазами. Это было за гранью, за пределами мыслимого и немыслимого. Время словно загустело и остановилось, реальность встала с ног на голову, вывернувшись наизнанку, выбросив его за предел трёхмерности материального мира, туда, где пространство не имеет геометрии, где параллельные прямые пересекаются, плоскости сворачиваются в сферы, а привычные понятия и штампы теряют смысл. Был только Хьюстон, здесь и сейчас; ничто иное не имело никакого значения. Все доводы рассудка и логики остались за кадром, за порогом, за чертой и затерялись в бесконечных изломах вселенной. После всех медицинских процедур общими усилиями Стэнли с врачом наложили швы и бинты там, где они были необходимы. Военный настоял на том, что будет сидеть и глаз не смыкать, приглядывая за учёным. Переносить его куда-то было крайне опасно, чтобы не тревожить раны мужчину нужно оставить здесь, пока кожа не начнёт процесс регенерации клеток. Так он просидел час, второй, третий. На двадцатый повариха лично принесла ему поесть и тот вкусный кофе, что так нравился Ксено. С горем пополам, но он съел этот чёртов ужин, практически не ощущая вкуса. Мысли и планы о мести пришлось отодвинуть на второй план. На тридцать пятый час Снайдер почти клевал стол носом, но тут же поднимался, и чтобы как-то привязать своё сознание к реальности, он взялся за руку немца. Что он только не делал, гладил её, переминал пальцы, стараясь разогнать кровь, прикладывал к своему лицу, нежно целуя подушечки ладони. Когда время перевалило за вторые сутки, военный уже сдался оковам сна и тихо дремал, запустив чужую руку себе в волосы, но подорвался моментально, когда почувствовал лёгкий массаж, будто он пёс, которого осторожно чешут по макушке. С каким же он взглядом уставился в открытые глаза, наполненные бескрайним просторами вселенной. — Ксено... — Не смотрите так на меня, командир. Мне страшно, что вы тратили своё время и нервы на такого, как я, — тихо, почти неслышно произносит Хьюстон, выдавливая из себя лёгкую улыбку, а вместе с тем опуская руку на щёку Снайдера. — Не говори херни. Ты и представить себе не можешь, что я чувствовал все эти дни и что чувствую сейчас, — Стэнли так же понижает свой голос до шёпота, как бы стараясь создать между ними момент полного откровения. — Я, конечно, гений, но мне не хватает всех тех знаний, чтобы вас понять. Прошу, расскажите мне. Я хочу знать. В тот момент, когда их взгляды встретились, мир вокруг них словно замер, как вся вселенная на мгновение замолкает перед тем, как звезда взорвётся в суперновой. Их руки встретились, как два астероида, случайно пересекающиеся в великой пустоте, толкая их к опасной и завораживающей орбите. Поцелуй начался осторожно, как первый взрыв в далёкой галактике, когда звёзды только начали формироваться. Губы встретились в нежном прикосновении, словно светлые лучи, пробивающиеся сквозь туманность. Поцелуй, как полное тревоги и нежности, сокрытое ожидание. Поцелуй, как последний свет звезды, которая умирает, но оставляет след в памяти, становится символом их связи, способной выстоять даже перед лицом смерти. Поцелуй, как мгновение, их личная победа над тьмой и хаосом, искренний акт любви, который как звуковая волна распространяется в бескрайние дали, напоминая о том, что среди разрушений всегда можно найти свет. Когда их губы слились, это было похоже на вспышку света во тьме. Они оба ощутили, как их страхи и страдания как остатки звёздного пепла уходят в небытие. Они стали одним целым, как галактики, объединяющиеся в танце, и этот момент стал их личной победой. Стэнли, обнимая учёного, ощущал, как тепло проникает сквозь его броню, разбивая выстроенные им стены словно окаменелую крепость. Ксено, в свою очередь, чувствовал, что этот поцелуй, словно открытие новой планеты: каждый миг, каждое касание — непостижимо и прекрасно. Когда их поцелуй углубился, он стал похож на танец двух галактик, притягивающихся друг к другу с такой силой, что нельзя остановить ни одно движение. Снайдер погрузился в бесконечность чувств, а Хьюстон, словно неподвижная комета, добавлял нежности, которая давила на его сердце с силой самой Вселенной. — I love you, Xeno. — Ich liebe dich auch, Stanley.
