Человеческая глупость

Агент Стоун сворачивает за угол, словно собирается столкнуться с дикой кошкой. В каком-то смысле так и есть, если можно сравнить Роботника с каким-либо существом, не оскорбляя его интеллект. Но этого достаточно, чтобы Стоун остановился у входа в лабораторию и собрался с мыслями. Стоун знает Роботника. Он знает его так хорошо, что может предугадать, как у того перехватывает дыхание, когда он собирается заговорить. Он знает, как тот шаркает ногами, когда утром встает с постели и тащится на кухню за кофе, который приготовил для него Стоун. Он знает, как его волосы падают на глаза, когда он слишком сильно наклоняет голову, как он барабанит пальцами по ноге, когда становится вялым, как он ёрзает, когда его спина слишком сильно напрягается от долгого наклона над рабочим столом. Стоун знает Роботника, как солнце знает землю, а луна — океан, как Икар знал Аполлона; он заперт в осторожном наблюдении и непреодолимой дистанции между тоскующим сердцем и богом. Поэтому он знает, когда Роботнику нездоровится, когда его разум, блестящий, невероятный, прекрасный, пытается замкнуться в себе и прогнуться под собственным весом. Независимо от того, как сильно он пытается превратить себя в роботов, которых он так любит, его постоянно тяготит сокрушительная реальность того, что он целиком, безраздельно, полностью человек. Но Стоун здесь не для того, чтобы напомнить ему о его предполагаемых недостатках. Он здесь, чтобы помочь, как и обещал много лет назад. Это просто… В последнее время Стоун кое-что заметил. Мелочи. Мешки под глазами Роботника из-за бессонных ночей. Агрессия, с которой он произносит слова, кусая губы так, что идёт кровь. Его пальцы сжимаются в кулаки, оставляя на ладонях полумесяцы, когда он наконец разжимает их. Его челюсть всегда работает, чтобы снять напряжение от слишком долгого сжатия. Признаки стресса, из-за которых он ходит чуть медленнее, ест чуть меньше, говорит чуть тише. Но больше всего — и в этом заключается проблема — Роботнику не хватает прикосновений. Стоун знает это. Он знает Роботника и знает признаки одиночества, он знаком с изоляцией так же хорошо, как любой человек, находящийся в тени величия. Роботник дольше принимает горячий душ, плотнее кутается в одеяло, медлит, когда Стоун протягивает ему то, что он держит в руках. Он знает. Он очень хорошо знает. Может, Стоуну не стоит так нервничать. Конечно, у него всё ещё появляются бабочки в животе, когда Роботник смотрит на него, и ему всё ещё приходится сглатывать сухость во рту, когда Роботник говорит слишком близко к его лицу. Но он также знает, что Роботник выделил место в своей жизни для агента Стоуна. Роботник может этого не признавать, но никто другой не может дать ему «пять», когда он делает что-то выдающееся, или потанцевать с ним, когда он включает свой плейлист, или поднять его, когда неудачное творение взрывается и отправляет его в полёт. Он единственный, к кому Роботник обращается со своими идеями, единственный, чьему мнению он доверяет, даже если оно незначительно. Он единственный, кому Роботник когда-либо доверял. Так что Стоун надеется, что Роботник сделает то же самое и здесь. То есть доверится ему. Было бы намного проще, если бы это была какая-нибудь другая проблема, а не тактильный голод. Он бы предпочёл ослепнуть, чем убеждать доктора в том, что ему нужны объятия. Но он подготовил речь, чтобы убедить Роботника. Он репетировал её днём и ночью. Он даже бормотал её про себя, пока шёл по коридору в мастерскую Роботника. Он мог бы быть полезным. Он мог бы помочь. Собравшись с духом, или с той его частью, которую он смог наскрести, Стоун отрывается от стены коридора и входит в лабораторию. — В чем дело, Стоун? — раздается рычание дикой кошки. Роботник наклоняется, положив руки на стол, его плечи высоко подняты, почти у ушей, а голова повернута так, что эти глаза смотрят прямо на него, и даже в своей остроте они пронзают сердце Стоуна, и оно сжимается, как закалённая сталь, стремясь прорваться сквозь ледяную стену, чтобы добраться до своего доктора. Стоун смотрит на его зубы, обнажённые, как клыки, прежде чем заговорить. — Простите, что вмешиваюсь, доктор, — говорит Стоун. Его голос звучит гораздо мягче, чем он планировал; или, может быть, он говорит тихо из осторожности. Если он заговорит слишком громко, то этот кошачий рык может стать последним, что он услышит. — Это полностью зависит от того, почему ты это делаешь, Стоун, — отвечает Роботник. Он хмурит брови, смягчая напряжённую атмосферу. Хорошо. Дыши. Он знает, что должен взывать к бесконечному любопытству Роботника и его жажде знаний, а не к его основным человеческим потребностям. Доктора не будет волновать, что он испытывает стресс и изголодался по прикосновениям. Поэтому Стоун работал над тем, чтобы найти способ заставить его волноваться. И если он что-то и знает, то только Роботника. Так что это... должно сработать. — В последнее время я заметил некоторые… изменения в вашем поведении, — осторожно начинает Стоун. — Прошу прощения за беспокойство, но после продолжительного наблюдения я могу с уверенностью сказать, что уровень вашего норадреналина критически высок, а уровень окситоцина и серотонина критически низок. Роботник не перебивает его. Он просто выпрямляется, поворачивается, чтобы прислониться спиной к столу и посмотреть на Стоуна, скрестив руки на груди. Но он не перебивает. В этом вся суть. — Если бы вы проверили, я уверен, что ваше кровяное давление было бы зашкаливающим, — продолжает Стоун. Роботник приподнимает бровь, как будто собирается проверить прямо сейчас, но не делает этого. — Это привело к ошибкам в вашей работе, и ваше состояние может быстро ухудшиться. Я вижу, что вы расстроены, доктор, и не можете найти облегчение. Роботник на мгновение замолкает, склонив голову набок и размышляя. Похоже, он решает, стоит ли воспринимать это всерьёз. Стоун немного выпрямляется и умудряется сохранить зрительный контакт. — Если ты так думаешь, то что ты предлагаешь с этим делать? — спрашивает Роботник, потому что он слишком умен, чтобы не понимать, к чему всё идёт. — Самый простой и эффективный способ — это… физический контакт, — Стоун тщательно подбирает слова. Доктор хмурится, но не отвергает его сразу, поэтому Стоун продолжает, скорее и из-за нервного желания заполнить паузу. — Окситоцин и серотонин вырабатываются через семь секунд после физического контакта, а через двадцать секунд они могут эффективно снизить кровяное давление и уровень норадреналина. Если вы будете держать себя в отличной форме, доктор, мы когда-нибудь добьëмся успеха. Роботник наклоняет голову то в одну, то в другую сторону, размышляя. Стоун не может понять, что происходит у него в голове, но он всё равно скрещивает пальцы — не физически, конечно. Роботник отчитал бы его за такую глупость. — Ты предлагаешь… обнять меня? — размышляет Роботник, скорее обдумывая, чем спрашивая, как будто сначала пробуя это мысленно. Стоун молчит, не смеет перебивать его в надежде, что, может быть, может быть, он на полном серьёзе это обдумывает. Роботник хмыкает. — Я позволю тебе это. Сердце Стоуна останавливается в его груди. — Если только для проверки твоей гипотезы, Стоун, — добавляет Роботник, почти жестоко растягивая эти слова, как будто он не верит, что эксперимент пройдёт успешно. Стоуну всё равно, почему. Он сказал «да». Да. Чёрт возьми. Роботник не двигается, даже скрещивает руки на груди, но это не останавливает Стоуна. Он делает шаг, и когда Роботник не реагирует, делает ещё один, пока не сокращает расстояние между собой и доктором, который смотрит на него с хищным блеском в глазах, словно только и ждёт, чтобы нанести удар, вонзить клыки в мягкую плоть и рвать и терзать. Но он этого не делает. Он просто стоит там, наблюдая, выжидая, рассчитывая, пока Стоун не окажется в его пространстве. Они дышат в унисон, прежде чем сократить дистанцию, и у Стоуна остаётся последний шанс сбежать, а у Робоника — последний шанс оттолкнуть его. Ни один из них не двигается. Затем руки Роботника разжимаются — не сильно, но достаточно, чтобы Стоун увидел его уязвимость и воспользовался ею. Он протягивает руки, и когда Роботник не хватает его за запястья и не замирает, Стоун просовывает ладони в узкое пространство между руками Роботника и его телом, обхватывая его грудь и притягивая к себе, раскинув руки по его спине. Он наслаждается охватившей его эйфорией, ощущением того, что Роботник наконец-то в его объятиях, широкий, тёплый и живой. Он не знает, чего ожидал, но после столь долгой работы с доктором, возможно, он ожидал металла, или холода, или чего-то еще. Но Роботник тает над ним, его руки обхватывают Стоуна за спину и полностью притягивают его к себе. У Стоуна перехватывает дыхание, возможно, чтобы защитить свое колотящееся сердце от обнаружения, которое бьется так быстро, что ему кажется, он может потерять сознание. Стоун осмеливается уткнуться лицом в шею Роботника и устраивается в изгибе его плеча так, словно это самая естественная вещь на свете, и наслаждается мягкой, тёплой темнотой, которая его окутывает. Пахнет одеколоном, который он выбрал для доктора на прошлое Рождество, но если Роботник и замечает, как глубоко он вдыхает, то не говорит об этом. — Твоя сентиментальность погубит тебя, Стоун, — вместо этого говорит Роботник, стоя над ним и не отпуская его. — Когда это начнёт работать? — Семь секунд, — бормочет Стоун, и безумие затягивает его глубже, когда его губы касаются мягкой кожи, а от невыносимой близости у него кружится голова. Роботник хмыкает над ним, и он чувствует вибрацию в своей груди. Стоун не собирался считать, но, конечно же, после семи он чувствует, как тело Роботника расслабляется, когда тот поворачивает голову и упирается подбородком в волосы Стоуна. Роботник осторожно проводит рукой по его спине, и он осмеливается крепче обнять доктора. Он и представить себе не мог, как приятно будет обнимать его, быть в его объятиях, быть так, так близко, близко ко всему, чего он когда-либо хотел, прямо здесь, в его руках. Солнце опускается к горизонту, чтобы поцеловать его, луна притягивает океан к берегу во время прилива, пальцы Икара касаются пальцев Аполлона, когда его крылья начинают таять, Стоун сворачивается калачиком в объятиях Роботника, и ничего больше не имеет значения, ничего, ничего, ничего, кроме уникального сочетания одеколона и Роботника и ощущения, что их сердца бьются в унисон. Он даже не осознаёт, что секунды тикают, пока Роботник не поворачивает голову так, что его щека прижимается к виску Стоуна, и он чувствует, как губы Роботника касаются его виска, когда он говорит: "Полагаю, я должен похвалить тебя за хорошо выполненную работу, Стоун". Стоун разрывается от гордости, и эти тихие слова эхом отдаются в его голове: "Кажется, ты был прав. Это… то, что мне было нужно". — Спасибо, доктор, — отвечает Стоун, уткнувшись в его шею. Он не уверен, от чего на него накатывает волна спокойствия — от объятий или от похвалы, но ему все равно. Он счастлив. — Но в следующий раз не позволяй ситуации зайти так далеко, прежде чем обращаться ко мне, — добавляет Роботник почти рычащим голосом, почти угрожающе. — У нас нет времени на неудачи и ошибки, а твоё… решение… оказалось довольно эффективным. Стоун думает, что Роботник собирается сразу же от него избавиться, раз уж он больше не нужен. Но Роботник ещё сильнее наклоняется к столу, фактически заставляя Стоуна прислониться к нему. Несмотря на то, что прошло уже двадцать секунд, доктор, похоже, не собирается уходить, и Стоун думает, что, возможно, нашёл рай. Он вздыхает, испытывая чувство восхищения и удовлетворения, и чувствует, что Роботник испытывает то же самое. — Да, сэр. Конечно.