Венера

      В арендованной студии гадко пахнет краской. У Ирины от этого запаха кружится голова, а перед глазами словно появляется белая пелена, но она не бежит на воздух — лишь просит открыть окно шире у красящих стены рабочих. Она задыхается всю жизнь, тонет в этом сером мире, барахтается, изо всех сил тянется к поверхности, чтобы сделать хоть ещё один глоток. У Ирины не осталось сил плыть к поверхности. К её ногам привязан камень, и теперь она идёт ко дну, судорожно пытаясь ухватить остатки воздуха, чтобы было не так страшно остаться в темноте. Ирина знает, что впереди нет ничего, кроме этой темноты. Она поглотит её, проглотит без остатка. И эта студия, пропахшая какими-то гадкими запахами, куревом рабочих и краской для стен — единственный её путь к свету, который она боится потерять. — Здесь совсем нечем дышать! — слышит она резкий голос, полный возмущения. Девчонка, совсем молоденькая, явно моложе Ирины лет на пять, если не на десять, бежит к окну и распахивает его настежь. Её длинные рыжие волосы тут же подхватывает порыв ветра, солнце игриво пробегает по ним, окрашивая их в медное золото. Кожа молочно-белая, усыпанная веснушками, и глаза яркие, цвета молочного шоколада, с огромными ресницами. Ирина чувствует, как мутнеет в глазах, но фигура незнакомки остаётся всё такой же яркой. Завораживают её легкие движения, её красивые руки, необычная внешность. Ирина чувствует, что ей душно, что ей нужно на воздух. А ещё — что ей нужно её нарисовать. Она станет её спасением, её последним шедевром перед тем, как она позволит темноте поглотить себя. — Вы здесь работаете? — она озорно улыбается, подходит к художнице, смотрит с прищуром. Она явно далека от искусства, но в Ирине это не вызывает раздражения. Напротив, она желает погрузить её в этот мир с головой, показать, насколько может быть прекрасна реальность глазами художника. Её глазами, для которых мир скоро опустеет. Перестанет существовать. — Работаю, — Ирина отвечает сухо, смотрит исподлобья, — а вы? — А я нет, — просто отвечает девушка, её взгляд скользит по белому холсту, где есть лишь пара пятен, имеющих мало общего с реальностью, — это студия моей мамы. Она просила забежать. Всё становится ясно: хозяйка предупреждала Ирину, что дочь должна будет заглянуть, чтобы проверить, как идут дела с покраской стен. Она называла её имя. Теперь Ирина вспомнила: такое же необычное, как сама девушка — Есения. От неё веет теплым апрелем, корицей и ярким солнцем. Ирина видит в голове цвета, которыми распишет свой холст. Молчит, как первоклассница, впервые встретившая красивого мальчика. Не знает, как предложить, чтобы не показаться странной. Всё таки сложно быть натурщицей, согласится не каждая, и уж тем более не случайная, едва знакомая девушка. Но Ирина всё равно предлагает, отведя взгляд в сторону: — Не хотите попозировать? Для картины. — Хочу, — Есения соглашается, не раздумывая. Она солнечно улыбается, и Ирина думает, что никогда не видела людей, похожих на неё, раньше. В сером мире вокруг неё существуют лишь такие же серые люди. Их внутренний свет быстро гаснет в повседневной рутине, тухнет от безысходности, которая суждена каждому жителю этой серой страны. И даже ей, Ирине. Но Есения — она другая. Вокруг неё словно находится золотистый ореол — она вся будто светится изнутри и излучает невидимое, но ощутимое тепло. У Ирины дрожат руки и теряется дар речи. Её мир внезапно сужается до размеров этой душной комнаты, насквозь провонявшей запахом гадкой краски. Сужается до хрупкой фигуры молодой девушки, которая смотрит на неё. Хитро щурится, улыбаясь, будто знает, о чём Ирина думает. У Ирины идёт кругом голова, и ей кажется, что все её мысли в голове звучат странно. Она хочет думать лишь о том, что Есения станет для неё главной музой, венцом её творения. Людей будет восхищать и захватывать юная, как раннее лето, девушка с невозможными огненными волосами и светлым взглядом. — Здесь краской пахнет, Вам как? — девушка наивно улыбается, и Ирина понимает, что просто не имеет права держать её здесь. Она не хочет, чтобы этот солнечный лучик погас раньше положенного. Тупит взгляд, сжимая в руках кисти, стоит, с трудом соображая. Туман перед глазами становится плотнее, и ей приходится выйти к окну. Свежий воздух, резко бьющий по лицу, прогоняет странные мысли прочь, заставляет вернуться с небес на землю. Есения всё ещё стоит, улыбаясь, и ждёт, что скажет художница. — Можем поехать ко мне домой, — нехотя тянет женщина, продолжая вертеть в руках кисть. — Давайте, — слишком быстро соглашается Есения. С энтузиазмом помогает Ирине убрать свои принадлежности, свой незаконченный эскиз. Потом выходит, не убегает далеко вперёд — ждёт Ирину, со всем её скромным имуществом. Неподалеку слышится, как заводится машина. Брови Ирины успевают взлететь вверх. Есения отвечает короткой улыбкой, её глаза игриво блестят. Ирина чувствует, как всё её тело немеет и дрожит от этого взгляда. С трудом заставляет себя продолжить идти. Старается думать лишь о том, насколько хорошо сможет поработать. Пускай сама она уже не увидит картину, ей смогут насладиться другие люди. Она не будет волноваться, что так и не создала что-то великое, прежде, чем уйти из творчества насовсем. Ей кажется, что невозможно придумать картину, на которой бы Есения могла плохо получиться. Отмахивается от глупого наваждения, кладет вещи назад, сама садится спереди. Пристёгивается. В машине пахнет дорогим кофе всё с той же корицей, а ещё каким-то свежим ароматом цветов, совсем весенним. Есения не вписывается в существующую реальность, в серый пейзаж такой же серой страны. Она словно сошедший с небес ангел, который всегда кажется ярким, она нечто особенное, нечто по-настоящему живое. Яркие глаза, яркие волосы, цветные вещи... Вся она соткана из цвета, её жизнь — полотно из самых разных красок, брошенных на холст в беспорядке и всё же создающих между собой причудливую гармонию. — Говорите адрес, — улыбается Есения, отъезжая с парковки. Тонкие пальцы с коротким красным маникюром тянутся к магнитоле. В салоне звучит какая-то негромкая мелодия. Ненавязчивая, но теперь прочно переплетённая с образом натурщицы. Уже водит машину, а на вид совсем юная. Сколько ей, лет двадцать? До дома они добираются в молчании, художница лишь изредка бросает взгляды на пейзаж за окном. От невыносимой серости уже тошнит, и ей кажется, она давно ослепла: все эти серые дома, серые улицы и серые люди, спешащие на свои серые работы кажутся почти невидимыми, несуществующими. Эта серость тушит всякий огонь вдохновения, какой только мог бы появиться внутри неё. Подъезд внутри дома такой же серый, но она не замечает — ступени наверх тоже забываются, потому что рядом маячит Есения. Её образ затмевает здесь всё и становится идеальным фоном для такой заметной, яркой девушки. В доме Ирины холодно и одиноко. Пахнет вчерашним супом и пылью, хотя она делает уборку каждый день. За спиной три брака, и ни одного ребенка нет. Квартира пустеет всё время, пока Ирины нет дома. Но, возможно, это и к лучшему — состояние, до которого она себя довела, не позволило бы ей заботиться о ком-то ещё кроме себя. Тем более, с её болезнью. Единственное, что пугает — некому будет ухаживать за ней, когда она ослепнет. Когда всё же мир станет сильнее, и она опустится на самое дно, перестав бороться. — Мне нужно раздеться? — уточняет Есения непринужденно, осматривая квартиру. Она не стесняется, проходит в самый её центр, в зал. Мольберт стоит именно там и привлекает внимание всех, кого не смущают разбросанные в беспорядке по дому вещи — такой же бардак, как и вся её жизнь. Есения относится именно к тем людям, кто сначала видит мольберт, потом остальное. У других обычно наоборот. — Да, — коротко отвечает художница, избегая мыслей о том, что вообще-то не планировала писать её так. Что-ж, если уже сказала об этом, поздно давать заднюю. Она медленно подходит к мольберту, готовит всё необходимое. Старается не смотреть в сторону Есении, хотя знает, что и так всё увидит немного позднее. Не знает, зачем ей смотреть на её красивое тело. Просто хочет. "Нарисовать во весь рост, как Венеру... И прекрасна так же, как она. Совершенная богиня красоты", — думает Ирина, и ей становится стыдно за собственные мысли. Она не понимает саму себя, чувствует, как всё внутри горит огнем, и щеки пылают ничуть не хуже, чем всё, что внутри. Поднимает взгляд, останавливает его на теле девушки. Судорожно вздыхает, видя, как та улыбается, будто нагота совсем её не смущает. — Поза... Вот так, — Ирина не решается подойти ближе, сама показывает, как нужно встать. Корректирует положение натурщицы тоже издалека, мучительно краснеет. Не раз и не два уже рисовала с натуры, но такое смущение испытывала впервые. Пожалуй, дело в том, что слишком душно. Прежде, чем начать работать, открывает окно. Карандаш не использует, коротко и плавно намечает контур изображения при помощи кистей. Размазывает цветные пятна по холсту, изредка поднимает взгляд на улыбающуюся Есению. Та наблюдает за Ириной с живым интересом, стоит расслабленно, непринужденно, будто ей совсем не приносит дискомфорта то, что она без одежды. — Вы замужем? — вдруг спрашивает девушка, и взгляд её становится пристальнее. Художница молчит, коротко и спокойно нанося точные мазки на холст. Отвечает, после небольшой паузы, видя, что интерес в глазах Есении не угасает: — Нет. В разводе. — А дети? — И детей нет. Беседа не клеится. Ирина чувствует неловкость и почему-то стыд за то, что в таком возрасте всё ещё не завела себе идеальную семью с обложки, о которой так мечтала её собственная мать. Водит кистью, почти не задумываясь, часто поднимает взгляд, краснеет, встречаясь с глазами девушки, снова отводит к холсту. Так продолжается до вечера. — Одевайтесь. Закончу завтра, — наконец, говорит Ирина, убирая кисти. Снова ловит взгляд натурщицы, краснеет. Разглядывает паркет на полу вместо того, чтобы убирать незаконченную работу. Девушка быстро собирается и убегает, даже не прощаясь. Не посмотрела на результат, бросила только, что приедет в то же время. В ту ночь Ирина впервые засыпает, не беспокоясь о том, что её поглотит темнота. Она оставляет на ночь яркий ночник — панически боится, что проснется во мраке, и уже не сможет его покинуть. Светильник для неё как якорь, хотя она знает, что пользы от него нет. Когда наступит темнота, даже он не спасёт её. Зато спасет Есения — её яркий силуэт будет ещё долго стоять перед уже невидящими глазами Ирины. Она станет для неё маяком, лучом света — её личным ночником по жизни. Вспоминается её хрупкое тело: тонкие изящные руки, острые плечи, длинная шея. Женщина краснеет и отворачивается к стене, боится, как бы кто не слышал её глупых мыслей. Прогоняет картинку прочь, не позволяет памяти окунаться глубже и опускать взгляд ниже. Потом засыпает. Весь следующий день крутится, как белка в колесе, даже не запоминая, сколько и каких людей сегодня видела за день — все они для неё серая безликая масса, все одинаковые, недовольные и грустные. Мыслями возвращается в свою комнату, вспоминает Есению и чувствует, как в груди теплеет. Нервничает из-за тумана перед глазами, хочет поскорее закончить работу: боится, что не успеет. Девушка оказывается на пороге её квартиры ровно в назначенное время. Всё проходит по прошлому сценарию: они идут в зал, потом Есения раздевается, а Ирина пишет, изредка краснея, когда смотрит на её фигурку. На этот раз они не молчат: первой начинает говорить Есения, спрашивает про разные неважные вещи. Ирина нехотя отвечает, потом не может удержаться и спрашивает сама. Беседа кажется бытовой, ненавязчивой, но это и не важно. Она вообще такого не ожидала. Внутри её греет шар света. А может, это от улыбки Есении вновь стало жарко? На картину уходит неделя. Чем чаще видятся Ирина и Есения, тем страшнее художнице, что всё подходит к концу. Она ни к чему не обязана, её венец творения почти готов, но удовлетворения от этого она почему-то не чувствует. Думает только о том, что Есения покинет её дом, и Ирина больше никогда её не увидит. Даже если встретятся, её яркий образ будет лишь продуктом памяти, а не истиной картиной. Есения не волнуется — она смеется, рассказывает смешные случаи с работы, будучи полностью голой и совершенно не испытывает смущения, как и всегда. — Готово, — женщина заканчивает картину и хмурится, когда натурщица остается стоять на месте. Смотрит на неё, снова краснеет, так и не привыкнув к её виду. Есения впервые за долгое время кажется расстроенной, и всё перед глазами Ирины тут же застилает ещё более плотный туман. Подавляя приступ мигрени, женщина снимает холст с мольберта и идет к натурщице, желая ей показать работу. Показывает — но девушка на работу не смотрит. Её пристальный взгляд как всегда прикован только к самой Ирине. Всё происходит слишком быстро, она не успевает понять. Есения вдруг склоняется к ней, оказывается почти вплотную. Заправляет прядь рыжих волос за ухо, а в следующую секунду Ирина чувствует горечь её губ на своих. Становится жарко и душно, небо, кажется, рушится на землю в этот момент. Ирина позволяет просто отдаться страсти, чувствуя, как сгорает в этой плавящей волне живительного солнечного света. Растворяется в её руках и позволяет углубить поцелуй. Вздрагивает, потом резко отшатывается, когда её холодные пальцы проникают под одежду Ирины. Теперь она чувствует злость и отвращение. Не только к Есении, но и к самой себе — за то, что повелась на это, за то, что ей было приятно. — Я не такая, — говорит хрипло, несмело. Потом с нажимом приказывает, — уходи. В глазах Есении — растерянность. Она сначала замирает, потом вздрагивает всем телом и, быстро одевшись, выбегает из её квартиры, как ошпаренная. Глаза печёт от подступающих слёз, и Ирина даёт им волю, не понимая, что произошло. Плачет почти весь оставшийся день, лежит на кровати. Ненавидит картину, оставшуюся там, в зале. Ненавидит Есению, ей кажется, она заразила её поцелуем, и теперь Ирина сама такая же неправильная, как Есения. Есения поцеловала женщину — это неправильно, противоестественно. И Ирину от этого факта тошнит, потому что она вспоминает этот момент раз за разом, прокручивает в голове и ещё сильнее страдает от того, что ей понравилось. Дни после этого снова превращаются в серую жевачку. Она несколько раз приезжает в студию, желая встретить там девушку, чтобы поговорить. Девушка не идёт на контакт, и день за днем Ирине становится всё хуже. Она чувствует невыносимую боль в сердце — её разрывают противоречивые чувства. Она хочет разобраться, хочет расспросить об этом Есению, но не может. Нигде не видит её, не знает, где она и что с ней. Разочарованная, идёт по дороге. Останавливается, когда в глазах мутнеет. Поднимает взгляд, замирая перед пешеходом — все вокруг как в тумане, и только хрупкая фигурка с рыжими волосами впереди кажется четкой, всё такой же невыносимо, неестественно яркой. Сердце прыгает в груди, и Ирина шагает вперёд, не замечая, как сигнал светофора сменяется на красный.