Kingdom Cum: War and Lust

Смех угас, сменившись ледяным страхом. Ян выдохнул, горло сжалось: "Ноги бы унести, пока шеи целы!" Индржих шагнул к нему, глаза сверкали: "Или биться, пока не придавил!" Жижка мотал головой, бормоча: "Чёрт дери этого Гануша..." Войтех вцепился в прототип, пальцы побелели: "Если слухи до него дошли — мой труд погибнет! До утра бы дожить!" Они сгрудились в кузне, жар горна обжигал спины, а тень Гануша нависала, точно мгла, готовая их поглотить. Вдруг Ян ударил кулаком по столу, голос сорвался: "Хватит трусить! Индро, вмажем этому пану!" Индржих кивнул, оскалился: "Точно, шляхтич! Покажем, что не шавки — врежем и точка!" Жижка грохнул посохом, гаркнул: "Вы что, олухи, очумели? Какой бой? Мы в кузне, а не в рати! Хотите Ганушу хрен в нос засунуть и провернуть?" Войтех вскинулся, пот заливал лоб: "Кузню мою спалят, черти! И трубу заберут! Если он про неё прознал, мне конец — попам сдаст или себе утащит!" Он стиснул прототип сильнее, пальцы дрожали, будто держали ускользающий сон. Ондржей в углу шепнул: "С войском идёт, мастер. Коней много, мечи наготове." Ян выдохнул, шагнув к Жижке: "Гануш упрямый, как дьявол. С детства меня гнул — шаг в сторону, и плетью по спине. Просто так не отступит, пока бошку мне не снимет!" Индржих хмыкнул: "А мне и подавно, после всего я ему как кость в горле!" Жижка прищурился, смятение бурлило в голове: "Говоришь, твёрдый, как бык? Всё по своему закону кроит? С конями пришёл — это не прогулка. Видать, выследил вас." Войтех простонал, потирая лоб: "Заберет, ой заберет трубы..." Ян рявкнул: "Да мне не железо жалко, а шеи наши!" Жижка поднял руку: "Тише, дурни! Драться — последнее дело. Надо с ним говорить." Ян скривился: "С ним болтать? Да он меня в колодки загонит, не успею рта открыть!" Индржих буркнул: "Не получится у нас с ним разговора...!" Жижка шагнул ближе, голос окреп: "Закройте пасти, олухи! Он принципиальный, но не дурак. Я с ним потолкую — найду, чем зацепить, хоть зубы заговаривать буду. Всё выжму. Вы пока в кузне схоронитесь. А пиздюлей дать успеем — огонь-то наш стреляет!" Ян хмыкнул: "И что ты ему скажешь? ‘Пан, не серчай, мы просто дурачки’?" Жижка оскалился: "Скажу, что резать нас — пустая трата. Намекну на барыш, но огонь не сдам. Пусть думает, что мы нищие." Индржих влез: "А если пошлёт нас к чёрту?" Жижка глянул на него: "Тогда бери трубу и пугай, пока я бегу!" Войтех взвыл: "Только не тут! Спрячьте эту штуку, умоляю! Мне кузня дороже жизни!" Они сгрудились у верстака, голоса метались, как искры над горном, а тень Гануша — упрямого, строгого пана — нависала, точно буря, готовая разнести их в щепки. Напряжение душило, но Жижка цеплялся за слова, держа прототип как последний козырь. Кузня гудела от жара и тревоги, пламя горна бросало тени на стены. Ян стоял у верстака, сжимая край стола до белых костяшек, светлые волосы прилипли ко лбу от пота. Индржих прислонился к стене, скрестив руки, но его тёмные глаза неотрывно следили за Яном, ловя каждый дрожащий выдох. Жижка мерил шагами тесное пространство, бормоча себе под нос, опираясь на посох. Войтех стискивал "Небесный огонь", бросая тревожные взгляды на дверь. Ондржей жался в углу, теребя подол рубахи, пальцы дрожали. — Хватит паниковать, как куры перед ножом! — рявкнул Жижка, стукнув посохом о камень. Гул отскочил от стен. — Гануш идёт, и что? Коней немного — не орда Сигизмунда. Мы не мальчишки, чтоб нас плетью гонять. Сядем, подумаем, башки свои включим! Ян вскинул голову, голубые глаза сверкнули, голос дрожал от злости и страха: — Подумаем? Это Гануш, Жижка! Он мне родня, но скорее шею свернёт, чем подумает! Хотел меня к Дубравке приковать — земли, казна, род! А я сбежал, с Индржихом, с этим… — он запнулся, бросил взгляд на Индржиха, и в горле встал ком, — с бастардом Радцига, как он скажет. Для него это позор, а я — предатель! Индржих оттолкнулся от стены, шагнул вперёд, сапоги стукнули по полу. Он положил руку на плечо Яна — твёрдо, но нежно, пальцы сжали ткань, чувствуя тепло под ней. — Ян, — голос его был низким, тёплым, как угли, — ты не предатель. Ты выбрал себя, а не его клетку. Ему плевать, кто я — бастард или грязь под ногами. Но мы не шавки, чтоб хвосты поджимать. — Он наклонился, поймал взгляд Яна, и в тёмных глазах вспыхнула искра. — Мы вместе, слышишь? И я тебя в обиду не дам, хоть ему, хоть чертям. Ян сглотнул, грудь поднялась от вдоха, и он накрыл ладонь Индржиха своей, сжав её в ответ. Этот миг — короткий, но горячий — стал его якорем. Он выдохнул, голос окреп: — Ладно, Индро. Ты прав. Бегать не будем. Встретим его с умом. Жижка кивнул, ухмыльнувшись в усы: — Вот это я понимаю, олухи! Он — бык упрямый, но быков тоже режут. Слушайте. Утром он тут, с конями. Силён, но не всесилен. Я выйду первый — потолкую, как старый пёс с хозяином. Намекну, что вы вольны жить как хотите, взрослые уже. Про огонь — ни слова, пусть думает, что карманы пусты. Войтех вскинулся, чуть не уронив прототип: — А если люди его сюда сунутся? Увидят эту штуку — мне конец! Попам сдадут или себе заберут, а меня в яму! — Голос сорвался, он прижал оружие к груди, точно дитя. — Спрячем, — отрезал Индржих, шагнув к нему. — В ящик с железом закинем, углём зароем. Гануш сюда не полезет, если Жижка его запутает. — Он обернулся к Яну, уголок рта дёрнулся в улыбке. — А ты, шляхтич, держись рядом. Если что, я его мечом поприветствую. Ян усмехнулся, в груди шевельнулась уверенность от слов Индржиха. Он кивнул: — Хорошо. Жижка говорит, мы прячем трубу. Но если он не купится? Если полезет драться? Коней много — не шутка, а нас пятеро, и то Ондржей в углу трясётся. Ондржей пискнул из угла: — Я не воин, панове! Я железо таскаю, а не топором машу! — Заткнись, малец, — буркнул Жижка, махнув рукой. — Драться — последнее дело. Но если дойдёт, у нас огонь есть. Войтех, сколько пороха? Войтех покосился на мешочек у горна: — На три выстрела, если не сырой. Шариков с десяток. Войско не разнесет, так спугнем. Один хлопок — и кони в панике разбегутся, а там посмотрим. Ян выпрямился, в глазах зажёгся холодный расчёт: — Тогда так: Жижка выходит, говорит. Мы с Индржихом за дверью стоим, трубу прячем, но держим наготове. Если он клюнет — уходим тихо, с прототипом. Если нет — стреляем разок, пугаем коней, и ноги в руки. До чащи добежим, там нас не найдут, хоть время выиграем. Индржих кивнул, рука всё ещё лежала на плече Яна, пальцы сжали его: — Согласен. Но ты, Ян, не лезь вперёд. Увидит он тебя — ярость глаза застелит. Я с Жижкой выйду, если что. А ты за трубу отвечай — руки у тебя ловкие. Ян хотел возразить, но взгляд Индржиха — тёплый, настойчивый — остановил его. Он сжал губы, кивнул: — Ладно, Индро. Ты знаешь, как меня удержать. Индржих улыбнулся шире, наклонился ближе, лбы почти соприкоснулись. — Знаю, шляхтич. И не только удержать, — шепнул он тихо, для Яна одного. Пальцы скользнули с плеча к шее, погладили её коротким, нежным движением — грубая, глубокая связь, как корни в земле. — Мы это переживём. И не такое переживали. Ян прикрыл глаза на миг, ощутив его ладонь, и кивнул. Жижка кашлянул, прерывая их: — Хватит ворковать! Войтех, прячь трубу. Ондржей, уголь тащи, засыпай ящик, чтоб ни черта не видно было. Ян, Индржих — оружие проверьте, мечи, кинжалы, что есть. До утра готовимся. Войтех метнулся к ящику, засунул прототип под ржавое железо. Ондржей потащил уголь, роняя куски на пол. Индржих взял топор с крюка, провёл пальцем по лезвию — острое, чуть зазубренное, но годное. Ян вытащил кинжал из ножен, лезвие сверкнуло в свете горна, он крутанул его в руке, проверяя баланс. — Готов, — сказал он, глядя на Индржиха. — Готов, — отозвался тот, и их взгляды пересеклись — твёрдые, с тенью нежности, что держала их крепче стали. Жижка фыркнул, глядя на них: — Ну, держитесь друг за дружку. Утро покажет, кто кого. А я ему зубы заговорю, пока он вам шеи не посворачивал. Кузня наполнилась звоном металла, шорохом угля и тихими переговорами. Они брали себя в руки, готовились к Ганушу, и в каждом слове Индржиха к Яну сквозила поддержка — грубая, мужская, но дающая Яну силу перед дядькиной яростью. К вечеру кузня Войтеха затихла — приготовления завершились. "Небесный огонь" спрятан в ящике у горна под углём и ржавым железом, сверху наброшена тряпка, пропахшая сажей. Ян сидел на скамье, опершись локтями о колени, светлые волосы падали на лицо, скрывая тревожный взгляд. Индржих стоял у стены, точил топор камнем — шорох металла успокаивал, грубые пальцы чувствовали каждый скол. Жижка расхаживал у входа, посох постукивал, а Войтех с Ондржеем, закончив с углём, переглядывались, ожидая неизвестного. В воздухе висел запах железа, пота и страха, но тревога чуть улеглась — до утра казалось далеко. — Ну что, ребятишки, выдохнем? — буркнул Жижка, потирая шею у двери. — Он утром явится, а мы тут как на углях. Войтех, тащи брагу, глотнём, пока кишки не скрутило. Войтех хмыкнул, потянулся к кувшину, но замер — снаружи раздался стук копыт, глухой и близкий, будто кони мчались к кузне. Все оцепенели. Руки Индржика разжались, топор звякнул о пол. Ян вскочил, рука легла на кинжал. Жижка шагнул к щели в двери, прищурил глаз и выругался: — Чёрт меня дери! Гануш тут, прямо сейчас! Войтех побледнел, кувшин выпал из рук, треснул о камни, брага растеклась тёмной лужей. Ондржей пискнул и юркнул за горн. Ян рванулся к Индржиху, их плечи соприкоснулись, он шепнул: — Какого чёрта он так рано? Индржих выглянул поверх Жижки, напрягся: — Коней немного. Пятеро. Гануш впереди, суровый, как гроза, но без войска. Западня? Жижка оттолкнул их от двери, голос окреп: — Пятеро — не орда, но он один стоит десятка. Я выхожу, вы за мной, но тихо. Ян, Индржих — стойте у стены, не лезьте, пока не скажу. Войтех, сиди и не дыши! Дверь скрипнула, Жижка вышел, посох стукнул о землю. Закат гас над Кутной Горой, окрашивая её багрянцем, а перед кузней стояли пятеро всадников. Гануш — высокий, широкоплечий, в тёмном плаще, с сединой в бороде и взглядом, острым, как клинок — спешился первым. Лицо его было каменным, но не яростным, а холодно-сдержанным. За ним четверо стражников в простых доспехах, мечи у пояса. Это был не штурм, а визит — точный, выверенный, как удар топора. — Жижка, — прогудел Гануш, голос низкий, рокочущий, как далёкий гром. — Ты-то мне и нужен. Где мой племянник и этот его… пёс? — Он сплюнул последнее слово, будто оно жгло язык. Жижка выпрямился, оперся на посох, ухмыльнулся криво: — Пан Гануш, рад видеть, хоть и не ждал так рано. Ян тут, Индржих рядом. Но ты ж не с войском пришёл, а пятёркой. Чего хочешь? Поговорить или головы рубить? Гануш шагнул ближе, глаза сузились: — Говорить, Жижка. Я не мальчишка, чтоб сгоряча мечом махать. Но племянник сбежал, как вор, плюнул на честь рода. С бастардом Радцига он мне позор принёс. Хочу знать, зачем они драпанули. Выкладывай. Внутри кузни Ян стиснул зубы, грудь сжалась от старой обиды. Он рванулся к двери, но Индржих поймал его за запястье, сжал крепко, но нежно, притянул к стене. — Тише, Ян, — шепнул он, дыхание тёплое, коснулось уха. — Пусть Жижка его запутает. Ты не один, я с тобой. — Пальцы скользнули по его руке, сжали сильнее — сила и обещание в одном касании. — Он тебя не заберёт. Мы сбежали, чтобы жить, и я тебя не отдам. Ян выдохнул через сжатые губы, ладонь легла на руку Индржиха, сжала в ответ. Этот миг дал ему силы. Он шепнул: — Спасибо, Индро… Я в порядке. Пока ты рядом. Снаружи Жижка кашлянул, шагнул к пану, голос смягчился: — Ты ж Яна знаешь — горячая голова, молодой ещё. Сбежал не от тебя, а от узды. С Индржихом по лесам шатались, от планов с Дубравкой укрылись. Воли хотели, не позора тебе. Чего с них взять? Гануш прищурился, взгляд скользнул по кузне, но внутрь не двинулся. — Воли, говоришь? А мне плевать на их волю. Ян — мой род, моя кровь, а он выбрал этого… — он кивнул в сторону кузни, — вместо чести и долга. Не ври мне, Жижка, я правду чую. Они что-то мутят, раз в Кутной Горе сидят. Жижка ткнул посохом в землю: — Слухи — что ветер, пан. Что мутить-то? Войтех тут железо гнёт, молотом стучит — вот и вся тайна. Хочешь, зайди, сам глянь, только там ржавчина да уголь. Гануш молчал, ладонь легла на рукоять меча — не сжала, а просто легла, как намёк. Он глянул на стражников — четверо стояли недвижно, кони топтались. Наконец он кивнул: — Ладно, Жижка. Пока верю. Но Яна я видеть хочу. И этого его… друга. Пусть выйдут. Без фокусов. В кузне Ян напрягся, но Индржих сжал его руку, наклонился ближе, лбы почти соприкоснулись: — Мы выйдем, Ян. Он тебя не утащит, пока я жив. Дыши ровно, ты выбрал меня, а я тебя — это сильнее его. — Голос дрожал от нежности, глаза блестели в полумраке, пальцы легонько сжали шею Яна, возвращая уверенность. Ян сглотнул ком в горле: — Вместе, Индро. Пошли. Жижка обернулся, махнул в сторону кузни: — Выходите, мальцы. Пан Гануш вас зовёт. Только без глупостей, он говорить хочет. Дверь скрипнула, Ян и Индржих вышли, плечом к плечу. Ян выпрямился, светлые волосы блеснули в закате, подбородок задрался: он не прятал глаза. Индржих стоял рядом, топор за поясом, тёмные волосы растрепались, взгляд твёрдый, как сталь. Гануш смотрел на них — сурово, но без ярости. Тишина повисла, тяжёлая, как предгрозовой ветер. Они предстали перед ним, воздух дрожал от напряжения. Жижка отступил, опираясь на посох, единственный глаз следил за каждым движением. Войтех и Ондржей притаились в кузне, словно мыши перед котом. Гануш — высокий, с сединой в бороде и взглядом, острым как лезвие, — двинулся вперёд, плащ колыхнулся на ветру. Он молчал мгновение, разглядывая племянника и его спутника, затем заговорил, каждое слово разрывало воздух как удар молнии: — Ян, ты меня разочаровал. Сбежал, как трус, бросил долг, семью, меня. Ради чего? Ради этого? — Он кивнул на Индржиха, в тоне сквозило презрение, но под ним пряталась боль. — Я растил тебя, учил чести, а ты плюнул мне в лицо. Объяснись. Ян стиснул кулаки, грудь вздымалась. Слова Гануша — резкие, как плеть из детства, — рвали плотину внутри: — Объясниться? Да ты меня хоть раз слушал? Ты не растил — ломал! С малых лет — стой прямо, молчи, делай, как я сказал! Ни шагу в сторону, ни слова против! Ты хотел куклу, а не человека! — Он двинулся вперёд, глаза горели, слёзы жгли уголки, но он не смахнул их. — Дубравка? Это цепи, а не брак! Ты навязал её ради земель, казны, а я задыхался! Спросил хоть раз, чего я хочу? Нет, тебе плевать! Я для тебя — твой долг, а не Ян! Индржих напрягся, чувствуя дрожь Яна. Он придвинулся, положил руку на его плечо, сжал ткань рубахи — твёрдо, но ласково. — Ян, дыши, — шепнул он, голос низкий, успокаивающий. — Я тут, с тобой. Не дай ему тебя сломать. — Пальцы скользнули к шее, сжали мягко, возвращая его к себе. Ян сглотнул, слова хлынули дальше, полные правды: — А Индржих… Ты его псом зовёшь? Да он больше человек, чем ты! Увидел меня настоящего, не твоего пана Птачека, а просто мальчишку! С ним я дышу, даже под твоим взглядом! Мы сбежали, потому что я его люблю, Гануш! Люблю, слышишь? И мне плевать, что ты думаешь, ты не поймешь, что значит быть свободным! Крик отскочил от стен кузни, Ян задохнулся, грудь ходила ходуном. Индржих обнял его сзади, одной рукой обхватив плечи, другой притянув за талию, прижался подбородком к виску. — Всё, Ян, хватит, — прошептал он. — Ты сказал. Он услышал. Я с тобой, всегда. — Ладонь легонько погладила грудь Яна, успокаивая сердце. Гануш стоял молча с каменным лицом, но в глазах мелькнула тень — удивление или боль. Он не перебивал, не рычал, смотрел, пока Ян изливал душу. Стражники переглянулись, кони топтались, но он поднял руку, заставив их замолчать. Когда Ян затих, тяжело дыша в объятиях Индржиха, Гануш опустил взгляд, сжал губы, заговорил тише, хрипло: — Думаешь, я тебя не видел, Ян? Думаешь, я железный? — Он двинулся ближе, сапоги впечатались в грязь, но без угрозы. — Я растил тебя, как умел. После смерти твоего отца я остался один — без сына, только ты. Хотел дать тебе всё — землю, имя, будущее. Да, давил, бил, ломал. Не из злобы, а из страха, что ты пропадёшь, что род сгинет. Дубравка — мой путь тебя защитить, не заковать. Ян замер, дрожа в руках Индржиха, глаза расширились. Гануш продолжал, голос смягчился, стал почти уязвимым: — Ты говоришь про любовь… Я её не знаю, Ян. Не так, как ты. Моя жизнь — долг, честь, клинок. Я не умею иначе. Но когда ты сбежал, я не спал ночами, думая, жив ли ты. Не из позора, а потому что ты — мой мальчик, хоть и вырос. И вот ты стоишь с ним, — он кивнул на Индржиха, без презрения, — и кричишь, что свободен. Может, я ошибся. Может, не видел тебя. Индржих чуть ослабил хватку, пальцы гладили плечо Яна, поддерживая молча. Ян сглотнул, слёзы скатились по щекам, но он не отвернулся. — Ты… правда этого не видел, Гануш? Я не хотел тебя ненавидеть. Но я не мог жить твоей жизнью. Индржихдля меня больше, чем титулы. Я не вернусь, даже если ты простишь. Гануш кивнул медленно, рука соскользнула с рукояти меча, повисла вдоль тела. Он смотрел на Яна, потом на Индржиха, в глазах мелькнуло понимание. Он отступил и заговорил: — Даю вам месяц. Докажи, что твой выбор — не конец Птачеков. Найди способ — земли, союз, что угодно, — чтобы я не потерял всё, за что боролся. Тяжело это осознавать, но я вижу, как ты стоишь за него, а он за тебя. Если не выйдет, вернусь, и без разговоров женишься. Пиркштайн, земли, род — твоё, если докажешь, что держишь их в руках. Жижка кашлянул, двинулся вперёд, посох стукнул о землю: — Ну что, пан Гануш, сделка? Месяц на дело, и без плетей? Щедро, не поспоришь. Гануш кивнул, не глядя на него, взгляд всё ещё на Яне: — Сделка, Жижка. Пусть докажут. Останусь в Кутной Горе, буду ждать. Не ради себя, а ради рода. Покажи, Ян, что твоя свобода — не пустой звук. Ян выдохнул, прислонился к Индржиху, чувствуя его крепкую хватку. Индржих наклонился, шепнул на ухо: — Мы найдём способ, он увидит, что мы не просто беглецы. Я с тобой, до конца. — Губы коснулись виска Яна, тёплым касанием, и он улыбнулся, ощущая решимость в теле любимого. Гануш отступил ещё, скрестил руки, фигура в плаще высилась недвижно. Стражники молчали, кони фыркнули, но он не двинулся к седлу, ждал ответа. Ян выпрямился, смахнул слёзы тыльной стороной ладони, посмотрел на Индржиха, потом на Гануша: — Мы докажем, Гануш. Не ради твоего прощения, а ради нас. Увидишь, что я могу быть Птачеком и остаться собой. Гануш буркнул, уголок рта дёрнулся в слабой улыбке: — Посмотрим, мальчик. Месяц. Жду. Не подведи. Жижка ухмыльнулся, хлопнув посохом: — Ну, петушки, крылья расправили? Теперь думайте, где земли брать да союзы ковать. А я за брагой схожу, мозги прочистить. Гануш отступил, тёмный плащ качнулся, словно воронье крыло. Ян рухнул на колени в грязь, руки задрожали, слёзы прочертили горячие дорожки по щекам. — Он… дал нам шанс, Индро, — выдохнул он, голос ломался от облегчения и страха, смешанного с любовью. Индржих опустился рядом, топор глухо шлёпнулся в грязь. Он обхватил Яна, сильные пальцы впились в плечи. — Ты был прав, Ян… он нас не сломал, — шепнул он хрипло, слёзы скользнули на светлые волосы Яна. — Думал, конец. Думал, он утащит тебя, и я останусь один, как в Скалице, когда всё пожрало пламя. Но ты здесь, со мной. Жижка стукнул посохом, шагая к кузне: — Хитрый пёс, пташки. Восхищён, говорит? Ха! Это не милость, а вызов. Месяц — ваш шанс, не проморгайте, или вернётся с верёвкой. Войтех кивнул из проёма: — Месяц — песчинка, но с мозгами хватит. Вы не одни, я с вами, и Жижка тоже. Шевелитесь, парни. Ян поднялся, сжал руку Индржиха — грубые пальцы переплелись с тонкими. — Мы найдём выход, Индро. Не знаю как, но я не вернусь в его клетку. Не после всего. Индржих притянул его, обнял, сердца стучали в такт: — Вместе, Ян. Никому тебя не отдам — ни Ганушу, ни Дубравке, ни чертям. Мы выстоим, как всегда. Ты — моё всё, и я скорее сдохну, чем потеряю это. Они побрели в таверну, шаги гудели по земле, запах железа и пота смешался с дымом очага. Месяц стал их передышкой, любовь и отвага — оружием к свободе. Вечер окутал таверну мягким светом. Закатные лучи пробивались сквозь ставни, багрянец растекался по потёртым доскам. Очаг потрескивал, искры вились, сплетаясь с ароматом эля и похлёбки. Ян сел за стол, локти упёрлись в шершавое дерево, пальцы сжали деревянную кружку. Индржих рядом, плечо к плечу, тепло их связи укрывало от мира. Дверь скрипнула, вошёл Гануш — один, плащ с вышивкой повис на крюке, кожаная куртка скрипела. Его лицо, будто высеченное из дуба, испещренное морщинами сейчас было ясным и спокойным.. Скамья треснула под его весом, он махнул служанке: — Налей, девка, и побольше, горло промочить. — Эль плеснул в кружку, пена потекла, он глотнул, крякнул: — Крепкое, чёрт возьми. Лучше того уксуса, что в Ратае вином зовут. Ян вскинул взгляд, пальцы стиснули кружку: — Зачем вернулся, Гануш? Дал нам месяц, ушёл — и вот ты здесь. Чего ещё хочешь? Мы и так на грани. Индржих сжал его колено под столом: — Говори, старик. Слушаем. Но не жди, что побежим к тебе с поклоном. Гануш обхватил кружку, шрамы белели на костяшках: — Вернулся, потому что не могу иначе. Вы мне ядом рану полили — не смертельным, а тем, что рану чистит. Всю дорогу думал — плюнуть или ехать, но ноги сами принесли. Задели вы меня, глубоко. — Он глотнул, эль капнул на бороду. — Я не просто пан с замком. Я человек, что слишком много потерял. Твой отец, Ян, мой брат… он был мне светом. Вместе росли, мечи держали, а я опоздал к той битве. Не успел его вытащить. Его кровь на мне осталась, землю пропитала. Дубравка, её угодья — не жадность, а долг перед ним, перед его могилой. Ян всхлипнул, эль плеснул из кружки: — Почему молчал, Гануш? Я думал, тебе плевать, лишь бы титул сохранить. Не знал про отца, про твою боль. Видел в тебе плеть и клетку. Но Индржих — мой воздух, я без него задыхаюсь. Не хотел тебя ранить, клянусь. Индржих сжал колено крепче: — Думал, ты старый упрямец без сердца. Но ты бился за своё, как я за Яна. Знаю, что такое терять — дом, родных, всё в огне. Ян вытащил меня из тьмы. Люблю его так, что грудью на клинок лягу, лишь бы он жил. Почему месяц дал? Чего ждёшь? Гануш отставил кружку, звук гулко отозвался: — Потому что вы не просто беглецы. Вы дерётесь за своё, как я за брата дрался. Сегодня стояли передо мной, как скалы, и я понял — не сломаю вас. Ты, Ян, его кровь, его лицо в тебе вижу. А ты, Индржих, его душа — держишь его, как я не смог брата удержать. Устал терять, парни. Хотел силой вас вернуть, но вы напомнили, что такое семья — не титул, а тепло, что я похоронил с ним. Ян схватил его руку через стол: — Ты мой дядя, родной человек. Не хотел быть врагом, не хотел стены между нами. Прости, что не видел их стенаний. — Облегчение грело грудь. Индржих обнял его за плечи: — Спасибо, старик, что не махнул мечом, дал нам дышать. Уважаю тебя за это. Мы не подведём. — Любовь и почтение сплелись в голосе. Гануш сжал руку Яна, хрипло рассмеялся: — Вы мне как сыновья, которых не завёл, чёрт возьми. Пейте со мной, хватит сырость разводить. За брата, за вас, за этот месяц, что вы из меня вырвали. — Кружки звякнули, пена плеснула, смех загудел. Ночь укрыла таверну, очаг грел, и этот миг стал их новым началом. Таверна гудит тёплым шумом — очаг потрескивает, искры взлетают, смешиваясь с запахом эля, травяной похлёбки и едкого дыма, что стелется под закопчённым потолком. Гануш и Жижка сидят за длинным столом, кружки звякают в очередном тосте, голоса — хриплые, низкие — режут воздух рассказами о старых битвах. Гануш хохочет, хлопает по столу, дерево гудит, Жижка фыркает, подливая эль, пена стекает по глине. Ян и Индржих сидят рядом, плечи соприкасаются, их тепло — как нить, связавшая их после дня, полного страха и надежды. Ян допивает кружку, ставит её с тихим стуком, наклоняется к Индржиху: — Пойдём наверх? — шепчет он, голос мягкий, но с искрами, сулящими бурю. Индржих смотрит на него, глаза темнеют в свете огня, жар дыхания Яна касается щеки, в груди вспыхивает голод — не просто желание, а потребность, рвущаяся наружу. — Пойдём, — отвечает он хрипло, встаёт, сапоги скрипят по доскам. Ян идёт следом, сжимает его плечо. Они пробираются через зал, мимо кухарки, что точит нож у очага, её взгляд скользит по ним, губы чуть кривятся в усмешке. Гануш замечает, поднимает кружку: — Идите, голубки, отдыхайте. Мы с Жижкой ещё погудим! — Его голос тёплый, как угли. Жижка хмыкает: — Кровать не сломайте, щенки! — Смех гудит за их спинами, но они уже на лестнице, доски стонут, перила шатаются под ладонью Индржиха. Тесная комната с низким потолком, продуваемая ветром, что просачивается сквозь ставни, уже ждет. Кровать узкая, солома в матрасе продавлена, одеяло грубое, пахнет сыростью и дымом. У стены — шаткий столик: кувшин с липким мёдом, бурдюк с вином, красные пятна на дереве, оплывшие свечи, охотничий кинжал с зазубренным лезвием и моток верёвки, пахнущий сеном. Лунный свет сочится через щель, серебрит потёртый пол, где видны царапины и следы сапог. Ян закрывает дверь, тонкие пальцы задвигают засов, металл скрипит. Он подходит к Индржиху, кладёт ладони на его грудь, гладит рубаху, ощущает твёрдость мышц, тепло кожи. — Мы смогли… хочу тебя почувствовать, — шепчет он. Индржих смотрит в его глаза, кладёт руки на талию Яна, большие пальцы касаются рёбер, жар просачивается сквозь ткань. — Ты мой… не спеши, — отвечает он низко, наклоняется, целует уголок губ, задерживается, вдыхая запах — пот, дым, близость. Ян обхватывает его шею, зарывается в тёмные волосы, влажные от пота, целует в ответ, язык мягко трогает губы Индржиха, скользит внутрь, вкус эля смешивается с теплом. Индржих гладит его спину, ладони спускаются к пояснице, чувствуют дрожь. Поцелуй углубляется, дыхание тяжелеет, предвкушая. Индржих тянет рубаху Яна вверх, ткань шуршит, цепляется за плечи, падает на пол. Кожа Яна бледная, веснушки проступают в лунном свете, синяки темнеют, он вздрагивает от холода. Ян расстёгивает рубаху Индржиха, пуговицы звякают о доски, ткань распахивается, обнажая крепкую, грудь с темными волосками. Ладони Яна гладят шрамы, ощущают грубость, тепло. Индржих касается плеч Яна, нажимает на синяки, целует шею, язык оставляет влажный след, спускаясь к ключице. Они падают на кровать. Индржих кладёт Яна на спину, гладит грудь, пальцы сжимают соски, заставляя из затвердеть. Ян вздыхает, грудь поднимается чаще. Индржих наклоняется, язык обводит сосок, втягивает его, кусает совсем чуть чуть. Ян стонет тихо, тянет его за плечи. Индржих целует живот, чувствует напряжение мышц, Ян шепчет: — Индро… ниже... Градус растёт. Индржих стягивает штаны Яна, пояс рвётся, ткань падает в угол. Ян расстёгивает пояс Индржиха, пряжка звенит, штаны слетают, обнажая ноги и уже напряженный, будто рукоять меча с рубиновым навершием, член. Они ложатся рядом, тела соприкасаются, Ян плюёт на ладонь и медленно гладит ствол Индржиха. Тот отвечает ему стоном, сжимая его член, трёт головку, чувствует влагу. Поцелуй становится жёстче, языки сплетаются, запах пота и возбуждения густеет. Индржих хватает бурдюк, льёт вино на грудь Яна, холодные капли стекают по соскам, Ян вздрагивает, хрипит: — Холодно… лижи. — Индржих наклоняется, слизывает вино, вкус терпкий, смешанный с солью, Ян стонет громче, тянет его за волосы. В ответ на такую дерзость, Ян берёт кувшин с мёдом, льёт на пенис Индржиха, густая струя стекает, липкая, тёплая. Наклоняется, обхватывает губами, начинает жадно сосать, мёд липнет к горлу, сладость бьёт в язык. Индржих рычит, продолжая ласкать Яна. Он зажигает свечу,поливая горячим воском живот Яна, капли застывают, жар пробивает кожу. Ян вскрикивает, тело выгибается: — Жжёт… ещё. — Воск падает на бёдра, ближе к паху, Ян стонет, пятки впиваются в покрывало. Ян хватает верёвку, обматывает запястья Индржиха, затягивает узел, привязывает к балке, верёвка впивается в кожу. Индржих дёргается: — А ты сегодня в ударе. — Ян льёт мёд на его грудь, слизывает, кусает шрамы, оставляя багровый след. Индржих рвёт верёвку, она трещит, падает. Тянет Яна на колени лицом вниз, хватает кинжал, плюёт на рукоять, раздвигает ягодицы, вводит медленно, Ян хрипит: — Глубже… да. — Индржих двигает рукоять, льёт вино на спину Яна, слизывает, вкус пьянит, Ян дрожит, цепляется за одеяло. Индржих ложится на спину, тянет Яна сверху, входит в него, толкает бёдрами, не переставая ублажать его рукой. Они двигаются так неистово, что бурный конец не заставляет себя ждать. Ян кричит, тело содрогается, тепло разливается по животу, липкое, горячее. Индржих рычит, толчки ускоряются, семя выплёскивается, стекает по бёдрам, смешивается с мёдом и воском. Они падают рядом, потные, липкие, в пятнах страсти. Ян гладит лицо Индржиха, касается щетины: — Это было… безумно. — Индржих ухмыляется, притягивает его: — Люблю тебя, чёрт бы тебя побрал. — Луна светит, снизу доносится пьяный хохот Гануша и Жижки. Таверна тонет в тёплом полумраке — очаг потрескивает, угли шипят, искры вьются к закопчённому потолку, оставляя запах дыма и жжёного дерева. Длинный стол завален пустыми кружками, глиняные бока блестят от пролитого эля, рядом стоит кувшин, почти опустошённый, горлышко влажно блестит. Гануш и Жижка сидят напротив, сапоги топают по потёртому полу, где царапины проступают в свете огня. Гануш, грузный, в потёртой кожанке, откинулся на скамью, рука сжимает кружку, пальцы в шрамах, вторая постукивает по столу. Жижка, худой, с единственным глазом, что сверкает, как уголь, наклонился вперёд, локти на столе, посох прислонён рядом, рука теребит рукоять кинжала. Ночь давно перевалила за полночь, хмель льётся в горло с хлюпаньем. Гануш крякает, вытирает бороду рукавом, ухмыляется, глядя на лестницу: — Слышь, Жижка, голубки наши наверх ушли, а мы тут, как два пенька, хмель глушим да языками чешем. Жижка фыркает, шрам над пустой глазницей морщится, подливает эль, пена шипит: — Да уж, Гануш, милуются там, а мы, как старые псы, пену слизываем. Щенки эти, небось, кровать в щепки ломают. Сверху доносится скрип — кровать ходит ходуном под весом Яна и Индржиха. Гануш прислушивается, брови лезут вверх, он хмыкает: — Слышал? Только разогреваются. Ставлю кувшин, что Ян там уже ноет, а Индржих его за шкирку таскает. — Он хлопает по столу, расплескав эль, облизывает пальцы, причмокивая. Жижка щурит глаз, крутит кинжал, остриё царапает дерево: — Ноет, говоришь? Да этот кузнец его, поди, к балке примотал да молотом шлёпает. Слышь, как скрипит — Ян под ним трещит, как телега. — Он рычит от смеха, прихлёбывает хмель. Сверху — глухой стук, что-то падает, потолок поскрипывает, пыль сыплется на стол. Гануш подливает в кружки, кувшин дрожит: — Вот тебе и кувырки. Индржих там молотом орудует, а Ян подмахивает, как подмастерье. Что они там роняют, чёрт их разбери? — Он чокается с Жижкой, эль плещется, пьёт, крякает. Жижка прислушивается — лязг металла, стон Яна, хриплый, громкий. Он ухмыляется: — Молотом, говоришь? Это они ножик таскают, слышь, как звенит! Лишь бы в зад ему не засунул. — Он пьёт, вытирает рот ладонью. Глухой шлепок сверху, Ян вскрикивает, кровать трещит, солома шуршит, падает через щели. Гануш качает головой, хлопает себя по колену: — Ух, горячие молодцы, шлёпают там друг друга, что ли? — Он кричит служанке: — Эй, девка, тащи ещё пойла, тут пляски такие, что без хмеля не уследить! — Служанка ставит кувшин, пена шипит. Жижка наклоняет голову — плеск, Ян стонет громче, кровать скрипит быстрее, пыль падает в их эль. Он ухмыляется: — Вот, Гануш, бурдюк опрокинули, слышь, как льётся! Янку окатили, а Индржих его молотит — стены гудят! — Он стучит посохом, эль брызжет на Гануша, тот рычит, но смеётся. Мягкий шлепок сверху, Ян кричит, Индржих рычит, стоны смешиваются. Гануш поднимает кружку: — Эх, горячие черти! Финальный крик сверху, кровать трещит, звуки затихают, только тяжёлое дыхание доносится через щели. Гануш ухмыляется: — Отгулялись голубки. Лежат теперь, задохнулись. Молодцы, душу вложили! Жижка кивает: — Таверну встряхнули, как псы на цепи. Пусть спят, а мы выпьем — за их прыть! — Они чокаются, смех гудит, таверна дрожит от их веселья. К утру все затихает — очаг тлеет, угли шипят под пеплом, дым стелется к закопчённому потолку. Стол завален кружками, эль засох в лужицах, кувшин лежит на боку, последняя капля темнеет на дереве. Утренний свет сочится через ставни, позолачивая потёртый пол. Гануш спит на скамье, грузное тело раскинулось, ноги вытянуты, сапоги царапают доски. Борода топорщится, а из носа вырывается раскатистый храп. Рука его все еще сжимает кружку, куртка сползла с плеча. Жижка сгорбился напротив, глаз закрыт, ладонь на кинжале, воткнутом в стол, посох прислонён к скамье. Наверху — тишина. Кровать кривая, ножка треснула, солома высыпалась на пол. Одеяло смято, пропахло потом, верёвка растрёпана, ремень поцарапан, воск застыл каплями. Ян и Индржих мирно посапывают в объятьях друг друга, волосы Яна прилипли к шее Индржиха. Стук в дверь гудит, как молот. Жижка вздрагивает, бормочет: — Кого черти притащили? Если твои псы, Гануш, прихлопну! Гануш встрепенувшись, роняет кружку, трёт лицо. В таверну заходит худой человек в пыльном плаще, щетина темнеет на впалых щеках, глаза блестят. На поясе — меч, в руках — свёрток пергамента. За ним — двое с арбалетами, лица в шарфах. Гануш хватает меч со стены, голос гудит: — Кто такие? Чего надо? Гонец бросает свёрток на стол, пергамент шуршит, открывает карту с красными крестами. — Радек, от Ладислава из Кутной Горы. Недобитки сигизмундовы идут к Ратаю. Три отряда. Скоро будут у стен. За серебром идут, долг хотят стрясти. Гануш в отчаянии хватается за голову: “Как же выстоять-то?” Жижка крякает и торжественно произносит: “Пойдем в кузню, пан, покажу тебе кое-что... “