Kingdom Cum: War and Lust

Глава 11

Солнце садилось, бросая красноватые отблески на воду. Ян натянул вожжи, но Индржих остановил его: "Нет, надо в монастырь. Лукашу хуже, а там брат Никодим — монах-лекарь, мой знакомый. К нему свезём". Ян глянул назад. Лукаш лежал на соломе, бледный, лоб в поту, повязка на плече потемнела от крови. Дыхание его было тяжёлым. Катерина, сидя рядом, нахмурилась. "Жар у него. Надо что-то делать". Шмуэль, проснувшись, кивнул. "Рана гниёт. Вытаскивать болт надо". "Никодим вытащит," — отрезал Индржих. — "До монастыря недалеко, гони". Они двинулись вдоль реки, телега заскрипела по тропе. Вскоре впереди вырос Сазавский монастырь — большой, из красного камня, с высокими стенами и узкими окнами, что блестели в закатном свете. В монастырском огородике копошился монах в тёмной рясе. Лицо его, чисто выбритое, вытянулось от удивления, когда он заметил телегу и узнал Индржиха. "Индро? Ты, что ли?" — крикнул он, чуть не выронив корзину. Голос его был звонкий, с ноткой изумления. — "Господи, откуда ты взялся?" Индржих спрыгнул с телеги, ухмыльнулся. "Брат Никодим! Соскучился, поди? Выручай, в неприятности попали. Ранили парнишку, глянь". Никодим, всё ещё ошарашенный подошёл к телеге, качая головой. "Ну ты даёшь, кузнец... Сразу с телегой и проблемами". Он кивнул Яну, Катерине и Шмуэлю. "Тащите сюда," — сказал он, указав на скамью у стены. Шмуэль и Ян вытащили Лукаша, тот застонал, но не сопротивлялся. Никодим разрезал повязку, осмотрел рану — кожа вокруг болта покраснела, пахло гнилью. "Арбалетный, глубокий," — буркнул он. — "Держите его". Катерина сжала плечи Лукаша, а Никодим щипцами выдернул болт — резко, но точно. Лукаш дёрнулся, зашипел, кровь потекла, но монах прижал тряпку с настоем, потом мазь наложил и перебинтовал. "Жить будет," — сказал он, вытирая руки. — "Ночь полежит у меня, жар спадёт". Снимая с Лукаша рубаху, Никодим заметил крест на его груди — деревянный, простой, но с завитушками на концах, чуть не такой, как у католиков. Он взял его в пальцы, пригляделся. "Занятный крест. Откуда такой?" Лукаш, слабый, открыл глаза. "От матери... память," — прохрипел он, отводя взгляд. Никодим хмыкнул. "Ну, память так память". Он уложил Лукаша на скамью, укрыл плащом. "Оставьте его тут, я присмотрю. А вы во дворе располагайтесь, телегу в сарай спрячьте". Ян кивнул. "Спасибо, брат. Утром в Прагу двинем". "В Прагу?" — Никодим вскинул брови, но тут же отмахнулся. — "Дело ваше. Только тихо тут, не шумите". Они увели телегу в сарай, расседлали коней и устроились на ночлег. Ночь в Сазавском монастыре опустилась холодная и тихая. Река Сазава плескалась за стенами, а луна бросала бледный свет на двор, где Ян, Индржих, Катерина и Шмуэль устроились спать рядом с сараем, укрывшись плащами. Телега с серебром стояла под крышей, Лукаш остался в келье под присмотром Никодима — жар его мучил, но монах дал отвар и обещал к утру поднять. Ян и Индржих спали крепко, привалившись к стене сарая, их дыхание смешивалось с шорохом ветра. Катерина лежала чуть поодаль, подложив под голову седло, арбалет под рукой — она всегда спала чутко. Шмуэль, устроившись рядом, долго ворочался, потом тихо придвинулся к ней. "Катка," — шепнул он, голос хриплый от сна. — "Холодно же. Давай ближе, погреемся". Он протянул руку, коснувшись её плеча, пальцы скользнули к талии. Катерина мгновенно напряглась, глаза распахнулись. Она рывком села, сбросив его руку, и сжала кулаки. "Отвали, Шмуэль," — процедила она, голос резкий, как лезвие. — "Не трожь меня". Шмуэль замер, но не отступил сразу. "Да ладно тебе," — пробормотал он, ухмыляясь в темноте. — "Чего ты? Всё равно одной спать паршиво". Она вскочила, схватив арбалет, и наставила его на Шмуэля — не целясь, но угрожающе. "Я сказала, отвали. Ты прекрасно знаешь, что у меня муж был и сын — разбойники их зарубили. Я траур ношу, понял? Ни с тобой, ни с кем другим мне не надо". Голос её дрогнул, но глаза горели злостью и болью. Шмуэль отшатнулся, подняв руки. "Тихо, тихо, Катка... Не знал я. Извини". Он отполз назад, бормоча что-то себе под нос, и отвернулся, натянув плащ на голову. Катерина опустила арбалет, но не легла. Села, прислонившись к стене, и смотрела в темноту, стиснув зубы. Воспоминания — крики мужа, кровь на земле, маленькая рука сына, холодная и неподвижная — жгли её, как угли. Она сжала кулак, прогоняя их, и до утра так и не сомкнула глаз. Рассвет пришёл с холодным туманом, что стелился над Сазавой. Ян проснулся первым, потянулся, разминая шею, и пошёл проверить коней. Индржих, зевая, выбрался из-под плаща. "Чёрт, холодно," — буркнул он, пнув сапогом сырую землю. Катерина уже стояла у кельи, где лежал Лукаш. Никодим возился с горшком травяного настоя. Увидев её, он кивнул. "Жар спал," — сказал он, голос звонкий. — "Болт я вытащил, рана чистая. Слаб ещё, но ехать сможет, если не дёргаться". Лукаш сидел на скамье, укрытый плащом, лицо бледное, но глаза ясные. "Спасибо," — прохрипел он, глядя на Никодима, потом на Катерину. — "Думал, конец мне". Катерина хмыкнула, скрестив руки. "Не конец, раз живой. Но под мои болты больше не лезь". Никодим усмехнулся, протянув ей миску с отваром. "Дай ему по дороге, если жар вернётся. И скажи Индро, чтоб заезжал, когда не с ранеными". Шмуэль молча подошёл к телеге, избегая смотреть на Катерину. Ян и Индржих вывели телегу из сарая, проверили сундуки — всё на месте. "До Праги день пути," — сказал Шмуэль, зевнув, но голос его был тише обычного. — "Успеем". Индржих хлопнул Никодима по плечу. "Спасибо, брат. Как Скалицу отстроим, заеду с подарком". Никодим вскинул брови, но улыбнулся. "Эвона что задумали! Ну, удачи. Радцига не забудьте спросить". Они помогли Лукашу забраться в телегу — он морщился, но держался. Катерина села рядом, Шмуэль поехал впереди, а Ян с Индржихом заняли козлы. Телега тронулась, монастырь из красного камня остался позади, растворяясь в тумане. Телега катилась по дороге от Сазавы к Праге, день прошёл спокойно. Солнце стояло высоко, туман рассеялся, открывая поля и далёкие шпили города. Лукаш, сидя в телеге, выглядел лучше — жар ушёл, рана подживала, хоть он и держался за плечо при каждом толчке. Катерина рядом молчала, но иногда бросала на него взгляд, проверяя, всё ли в порядке. Шмуэль ехал впереди, не заговаривал с ней после ночи, а Ян с Индржихом на козлах обсуждали, как бы уговорить Радцига на Скалицу. К вечеру они въехали в Прагу. Город гудел: торговцы орали на Староместской площади, кони цокали по мостовой, запах хлеба и дыма висел в воздухе. Ян направил телегу к дому купцов — толстый мужик в бархатном кафтане встретил их у ворот, пересчитал сундуки, хмыкнул и махнул слугам унести. "Долг закрыт," — буркнул он, бросив Яну свиток с печатью. — "Скажите Ганушу, чтоб больше не тянул". "Скажем," — кивнул Ян, пряча свиток. Дел больше не было, и они двинулись обратно. Обратный путь прошёл без сюрпризов — дорога сухая, небо ясное, ни разбойников, ни оленей. Лукаш окреп, уже сам слезал с телеги на привалах, хоть и морщился. Катерина дала ему кусок хлеба, что купила в местной корчме, и он жевал, глядя на неё с тихой благодарностью. Шмуэль держался ровно, Индржих шутил про "трубы", а Ян считал, сколько дней уйдёт на Скалицу. К утру следующего дня они въехали в Ратай. Гануш ждал во дворе, борода топорщилась, руки скрещены на груди. "Серебро сдали?" — рявкнул он, едва телега остановилась. "Сдали," — ответил Ян, протянув свиток. — "Купцы довольны". Гануш глянул на печать, хмыкнул. "Хорошо. А это кто?" — он ткнул пальцем в Лукаша, что стоял позади, держась за плечо. "По дороге подобрали," — бросила Катерина. — "Мой болт в него попал, вот и забрали". Лукаш кивнул. "Я с ними останусь, если возьмёте". Индржих хлопнул его по здоровому плечу. "Возьмём, парень. В Скалице руки пригодятся". Гануш вскинул брови, шагнул ближе, голос стал громче. "Скалица? Это что ещё за новости? Вы там Радцигову землю отстраивать собрались?" Он прищурился, глядя на Индржиха, потом на Яна. Ян выпрямился, спокойно ответил: "Радцигу выгодно, пан Гануш. Скалица пустует, а мы её поднять можем — стены, дома, кузню. Люди вернутся, земля оживёт. Вам же меньше забот". Индржих добавил с ухмылкой: "А я ‘трубы’ там налажу. Если что, отцу подмога будет". Гануш фыркнул, потёр бороду, но глаза его блеснули. "Хитрецы, мать вашу. Ладно, отстраивайте, лишь бы Радциг не орал потом, что вы ему под носом хозяйничаете. Но если возьмётесь, то с вас первый урожай — и мне доля, ясно? А то знаю я вас, мечтателей". Он ткнул пальцем в Индржиха. Индржих рассмеялся. "Договорились, пан". Гануш махнул рукой. "Идите, отдыхайте. Славно поработали, заслужили, ребятишки". Они разошлись довольные — Ян с Индржихом строили планы о Скалице, Катерина чувствовала, что груз вины за Лукаша спал, Шмуэль молчал, но уголки губ дрогнули, а Лукаш, шагая за ними, думал, что здесь, может, и найдёт себе место. Ратай гудел вокруг, а телега осталась пустой у сарая. К декабрю зима укутала Ратай пушистым снегом. Мороз кусал носы, дым поднимался над крышами, а замок суетился перед Рождеством. Сигизмунд ослабил хватку, и люди могли выдохнуть. Ян, Индржих, Катерина, Шмуэль и Лукаш задумали праздновать с размахом, а тут ещё гости: Радциг Кобыла с малой свитой и Ян Жижка со своими волками. Утро 24 декабря началось с мессы в ратайской церкви. Колокол гудел, народ нёс свечи и омелу. Ян стоял впереди, в чистой рубахе, рядом ёрзал Индржих. Катерина, в тёмном платье, держалась ровно, без лишних эмоций — прошлое давило, но она, казалось, смирилась. Шмуэль и Лукаш жались сзади: Лукаш теребил крест с завитушками, Шмуэль стоял молча, чуть в стороне — еврей, он не пел псалмы, но пришёл с друзьями, уважая их праздник. Гануш кашлял в бороду в первом ряду, Радциг сидел в новом кафтане, а Жижка с отрядом заняли угол. Отец Богута, священник с мечом на поясе, вёл мессу — голос гремел, псалмы звучали резко. Сухой Чёрт, тощий и жилистый, хрипел песню, Кубенка, уже надравшись, пьяно подпевал, Янош Венгр притопывал сапогом, а Муса гудел низким голосом, пробиравшим до костей. После мессы замок загудел. Гануш расщедрился: закололи кабана и двух гусей, приволокли бочки эля и меда. Столы ломились — мясо с чесноком, капуста с мёдом, пироги с яблоками, каша с маслом. Очаг жарил, слуги бегали. Гануш поднял кубок: "За Христа и нас, чтоб Сигизмунд в Венгрии сгнил!" Жижка стукнул кубком: "За правду!" Радциг кивнул молча. Пир шумел. Индржих подкатил к Жижке: "Пан Ян, как вам ‘трубы’ моей работы?" Жижка хмыкнул, Сухой Чёрт бросил: "Громко". Кубенка, хмельной, рыгнул: "Дай эля, кузнец!" Муса хлопнул Индржиха по плечу: "Сделай мне такую, меч надоел!" Ян шепнул Индржиху: "Про Скалицу расскажем?" Индржих встал: "Пан Радциг, пан Гануш, мы с Яном решили, что Скалицу неплохо бы отстроить. Ваша земля, а мы поднимем — стены, кузню, поля, рудники возродим". Радциг кивнул: "Если люди вернутся, стройте". Гануш рявкнул: "Моё мнение вы знаете, щеглы!" Янош Венгр прогудел: "А я там пограблю кого-нибудь". Жижка отвесил ему подзатыльник: "Я те пограблю по заднице!" Катерина ела молча, но когда Лукаш уронил мясо, поддела: "Не в лесу, ешь спокойно". Лукаш улыбнулся. Шмуэль, хлебнув эля, держался от неё подальше. Он ел мясо, но тихо буркнул Яну: "У нас Ханука была неделю назад, свечи жгли, а тут ваши козлы да омела. Но с вами весело". Ян хмыкнул: "Оставайся, Шмуэль, какая разница, чей праздник". Отряд Жижки запел наёмничью песню, Кубенка орал громче всех, махая кубком, Муса добавил странный мотив из своей земли, хлопая в ладоши. После еды начались ритуалы. Отец Богута вышел во двор, приволок соломенного козла. "Грехи жжём!" — рявкнул он, рубанув мечом по соломе и поджигая её с молитвой. Пламя взлетело, отряд загудел. Индржих рванул с "трубой", устроил фейерверк — искры осыпали снег. Гануш заорал: "Кузнец, спалишь всё!", Сухой Чёрт хохотнул: "Красиво". Муса кинул в огонь ветку: "У нас в Мали так духов гоняют!" Ян с Лукашем кинули яблоки в очаг, Катерина молча подбросила ветку омелы. Шмуэль пожал плечами, но кинул кусок хлеба: "У нас такого нет, но пусть будет". К полуночи всё затихло. Снег падал за стенами, колокола смолкли, народ разошёлся. Радциг удалился в покои, Жижка с отрядом ушёл в сарай, где Кубенка храпел над бочкой. Гануш спал в кресле, слуги убирали столы. Катерина сидела у очага с Лукашем, поддатый еврей ушёл спать. Ян поймал взгляд Индржиха, кивнул на дверь: "Пойдём". Индржих ухмыльнулся, поправил дублет, и они выскользнули во двор. Мороз щипал щёки, но они направились к церкви — пустой после мессы, тёмной, где свечи у алтаря отбрасывали золотистые блики на фрески. Над входом висела ветка омелы, оставленная по обычаю. Ян вошёл первым, Индржих следом, дверь скрипнула и захлопнулась. Тишина обволокла их, дыхание вырывалось паром, свет свечей дрожал на каменных стенах. Ян замер под омелой, обернулся к Индржиху. "Традиция," — шепнул он, голос дрогнул, глаза поймали его взгляд. Индржих шагнул ближе, не торопясь, словно растягивая миг. Их губы встретились — мягко, осторожно, но тепло разлилось внутри. Ян выдохнул в поцелуй, пальцы потянулись к шее Индржиха, теребя край дублета. Индржих обхватил его талию, углубляя контакт — вкус эля смешивался с угольным дымом, что всегда витал вокруг кузнеца. Руки Яна задрожали, сжимая ткань, ладонь Индржиха скользнула по его спине, изучая изгибы. Они отстранились, дыхание участилось. Ян коснулся его лба своим, выдохнул: "Если б не попы... я б с тобой под венец пошёл". Голос дрожал от тоски. Индржих сжал его плечи, взгляд потемнел. "Католики, чёрт их дери... Ересь, говорят. А я б тебя взял, Ян, хоть перед Богом, хоть перед людьми". Ян горько усмехнулся, сжал его руку. "Только в мечтах, Индро. Церковь нас спалит". Мгновение повисло, но взгляды их пылали — нежность смешивалась с необузданным порывом. Индржих придвинулся, прижал Яна к стене у алтаря — бережно, с лёгким напором, от чего у Яна захватило дух. "Пусть жгут," — шепнул он, губы нашли шею Яна, скользнули мягко, оставляя горячий след. Ян откинул голову, выдохнул с дрожью, пальцы запутались в тёмных волосах, пропахших гарью. Индржих не спешил — язык прошёлся вдоль ключицы, зубы слегка прикусили кожу, и Ян тихо застонал, притягивая его ближе. Индржих взглянул на него — в глазах горели нежность и страсть. Он потянул завязки дублета Яна, пальцы дрожали от нетерпения, ткань сползла, обнажая фарфоровые плечи, покрытые мурашками от холода. Ян рванул рубаху Индржиха, прижался к нему, ощущая жар его торса, пульс под ладонью. Индржих опустился ниже, губы коснулись груди, язык дразнил сосок, пока Ян не выгнулся, шепнув: "Ты сводишь меня с ума..." Индржих улыбнулся, ладонь скользнула к поясу штанов, развязала шнуровку, прошлась по чувствительной части бедра, чувствуя, как Ян дрожит. "Ты мой," — выдохнул Ян, голос сорвался, и Индржих кивнул, целуя его глубже, с тихим стоном, отдавшимся эхом. Они опустились на пол, к стене, где лежал плащ Яна — холод камня пробивался сквозь ткань, но их это не трогало. Индржих навис над ним, пальцы прошлись по шрамам на груди, спустились ниже, обхватили его напряжённую плоть. Ян выдохнул резко, вцепившись в плечи Индржиха, а тот двигал рукой медленно, сжимая, дразня, пока Ян не заёрзал, шепча его имя. Индржих стянул с него штаны, наслаждаясь каждым движением, Ян дрожащими руками сорвал одежду с любимого. Их тела слились — кожа к коже, жар против мороза. Индржих взял с алтаря бутылку церковного масла, полил на ладонь и себя, провёл скользкими пальцами между ягодиц Яна и вошёл в него нежно, но уверенно, вырвав низкий стон. Ян вцепился в его плечи, оставляя следы ногтей. Правая рука Индржиха вернулась к члену Яна, сжала его, двигаясь в такт — медленно, глубоко, каждый рывок нёс невысказанное. "Ян, мой Ян..." — хрипел Индржих ему на ухо, а Ян отвечал, цепляясь за него, ноги обвили его талию. Свечи мерцали, тени плясали, воздух наполнился ароматами воска, пота и ладана. Ритм ускорился, страсть нарастала — Индржих сжал бёдра Яна левой рукой, правая ласкала быстрее, пока Ян не задрожал, хватая ртом воздух. Стоны смешались — тихие, полные любви и желания. Ян излился первым, выгнувшись с сдавленным вскриком, пальцы стиснули плащ, а Индржих, чувствуя его пульс в руке, последовал за ним, уткнувшись в его шею с хриплым выдохом. Они замерли, сплетённые, пот остывал, сердца бились в унисон. Спустя минуту Ян рассмеялся — тихо, тепло, гладя волосы Индржиха. "Можно ли считать это нашим венчанием?". Индржих поднял голову, улыбнулся, глаза блестели. "Надо будет у Богуты спросить". Он поцеловал его мягко, смакуя вкус. Они поднялись, привели себя в порядок, но руки тянулись друг к другу — поправить рубаху, завязать шнур. Выйдя в ночь под снег, Ян глянул на омелу: "Традиция удалась". Индржих хлопнул его по спине: "Лучше не бывает". Они пошли к замку, довольные, повенчанные грехом. Заря разливалась над Ратаем ласковым шелком. Снег хрустел под сапогами, дыхание вырывалось белыми облаками, а первые лучи рассвета, робкие и золотистые, пробивались сквозь голые ветви, окрашивая замок в мягкий свет. Ян и Индржих вышли из замка, усталые после бессонной ночи, но с улыбками, что теплились в уголках губ. Их волосы были растрёпаны, дублеты слегка помяты, а глаза, хоть и сонные, блестели от пережитого — их тайного "венчания" под омелой, что всё ещё качалась над входом. Они остановились во дворе, где мороз щипал щёки, а тишина рождественского утра укутывала мир. Ян потянулся, зевнул, глядя на шпили замка, что искрились инеем. "Холодно, чёрт возьми," — пробормотал он, потирая ладони, но голос его был мягким, полным покоя. Индржих, стоя рядом, хлопнул его по плечу, ухмыльнулся: "Ничего, шляхтич, отогреемся в Скалице, как оттепель придёт". Ян повернулся к нему, поймал его взгляд — тёмный, тёплый, полный обещаний. "Да... Скалица," — сказал он тихо, словно пробуя слово на вкус. Он представил её: чёрные камни, что поднимутся в стены, дым из кузни, смех людей, поля, что зазеленеют весной, звенящие серебряные рудники. Их Скалица. Их дом. Рассвет разлился шире, заливая двор золотом, и Ян шагнул ближе к Индржиху, их плечи соприкоснулись. "Как только снег сойдёт, мы поедем. Ты, я, Жижка со своими псами — возродим её". Индржих кивнул, его рука невзначай легла на пояс Яна, пальцы сжали ткань. "И кузню поставим. С горном, как я хочу. И пусть Радциг только попробует намекнуть, что это не наше". Он усмехнулся, но в голосе звенела решимость. Ян рассмеялся — звонко, легко, и эхо отскочило от стен, смешиваясь с далёким звоном колоколов. Они стояли так, глядя на восходящее солнце, что обещало новый день, новую жизнь. Мороз отступал перед их теплом, а впереди маячила весна — время, когда они возьмутся за своё будущее. Вместе. Навсегда. И в этом морозном, романтичном рождественском утре, под взглядом звезды, что ещё мерцала на небе, они знали: Скалица ждёт их...

Конец 1 части