Нас шили по разным меркам, кроили из лоскутов

Кэролайн семь лет, когда медаль ложится ей на грудь: блестящая и новая, так старательно пытающаяся казаться золотой, что это почти смешно. Настоящее золото ждет Кэролайн позже — отец обещал подарить новые серьги. Она не сомневается — никто не заслуживает этой победы больше, иного исхода и быть не могло. Ей почти скучно. Медаль ждет такое же скучное будущее на стене ее комнаты — но затем Кэролайн видит взгляд девочки, стоящей чуть ниже — мрачный взгляд со второго места. Взгляд, полный зависти. Она обхватывает тёплый металл обеими руками и улыбается в камеры — так широко, как только может. Все правильно. Семья Шарлотты покидает Ирландию, когда ей исполняется семь. — Мне здесь не нравится, — говорит Шарлотта, глядя дом бабушки, красивый, но холодный. До нового катка добираться почти полчаса, и дети снисходительно улыбаются, когда она падает от волнения, больно ударяясь коленями о лед. Дети уже не улыбаются, когда смотрят со зрительских мест на ее элегантный каскад и уверенные прыжки. Они не знают, что в ее комнате на шкафу стоит ящик, а в ящике — то, чего она лишает своих соперников вот уже который год. Там лежит победа. Англия для нее — темное небо, Англия для нее — светлые волосы и надменный взгляд Кэролайн Бартли из Южного Йоркшира, забравшей ее золото прямо из-под носа. Мама вытирает ей слезы и ведет в кафе, где Шарлотта ест самый вкусный чизкейк в своей жизни и уже продумывает новую программу, чтобы не оставить Кэролайн Бартли ни шанса. Она покажет, на что способна. Никто в этой чертовой стране не будет смотреть на нее свысока. Никогда. Через полгода девочка насмешливо смотрит на нее сверху вниз. Кэролайн вскидывает подбородок и делает вид, будто ей все равно, какого цвета медаль висит сейчас на её шее — но внутри царапает досадой, внутри мысли «почему» и «как» переплетены тесно, что не распутать. Она привыкла получать все, что захочет. Она привыкла быть первой, быть в центре, быть лидером. — Поздравляю со вторым местом, — говорят после награждения, улыбаются приторно, а ей кажется, что ком в горле сейчас взорвется. Ей хочется уйти в туалет и плакать. Ей хочется накричать на кого-нибудь — она уже знает, на кого. У девочки тёмные волосы в тугом пучке, белая кожа и ирландский акцент. Кэролайн злится так сильно, что почти ненавидит её. — Отойди, — шипит она, и девочка отходит, молча усмехаясь. Кэролайн надеется, что ударила её плечом достаточно сильно. Она не помнит, кто занял третье место. Она не может назвать имен своих соперниц уже через полчаса — кроме одного. Тренерша — Кэролайн зовет ее наставницей, ведь это звучит так красиво, — просматривает запись выступления, указывая на каждый недочёт, цепляясь к каждому изъяну в отработанной до тошноты программе. Кэролайн терпеливо кивает: понимаю, запомню, исправлю. Затем они проходятся по остальным. — О’Хаган, — говорит наставница, и Кэролайн вскидывает голову так резко, что все вокруг плывет. Она хочет услышать, что эта девочка неидеальна. Ей нужно услышать это. — Посмотри, как неуверенно вот здесь она зашла на прыжок и недокрутила аксель. А вот здесь… Ее слова подтверждают то, о чем она думала и так — их можно победить. У них есть слабые места, которые она укрепит у себя — и она начинает тренироваться с удвоенным рвением. Они встречаются на региональных — Кэролайн так внимательно следит ее тренировкой, что едва не падает. Она уже может предсказать ошибки большей части своих соперниц, просматривая их предыдущие прокаты часами — но не Шарлотты О’Хаган, потому что ноги Шарлотты О’Хаган живут отдельно от тела, а прыгает она так, словно гравитации не существует. Шарлотте О’Хаган одиннадцать, и Кэролайн ненавидит то, какое большое будущее все ей пророчат — потому что знает, что это правда. Они встречаются на национальных, и Кэролайн забирает золото. Костюм Шарлотты О’Хаган сверкает в свете ламп, когда она спокойно встает на второе место, не глядя на других, гордая и прямая. Дома Кэролайн протягивает медаль в руки отца, слыша лишь: — Мне сказали, что ты была близка к провалу. Между вами разница в балл. — Но я победила. Этот балл — мой. — В следующий раз он будет ее, если ты не станешь серьезнее. Она не знает, ругают ли Шарлотту О’Хаган за неудачи, хвалят ли за победы. Отец Кэролайн — министр, ее мать владеет крупным бизнесом, и они, несомненно, любят ее, но еще больше они любят чужое мнение. Мать обнимает ее соперницу после проката. Кэролайн ненавидит ее еще сильнее. — Идеальный четверной риттбергер у Шарлотты О’Хаган! — Черт возьми, — шепчет наставница, — ей еще двенадцать, а она уже ставит рекорды. Кэролайн сжимает кулаки, слыша это — кажется, что ногти вот-вот проткнут кожу до крови. Дело в том, что Шарлотта — чертов гений. Они растут и учатся справляться со своими стремительно меняющимися телами день за днем, они вращаются быстрее и прыгают лучше предыдущего поколения, но каждая часть Шарлотты существует в абсолютной гармонии, и Кэролайн боится, действительно боится, что рано или поздно уже не сумеет поспевать за ней, а с высоты, как известно, падать больнее всего. Нельзя останавливаться, нельзя прекращать ни на миг — она переходит в юниоры, и проклятая, ненавистная Шарлотта О’Хаган следует за ней словно нитка за иголкой. Их называют двумя сторонами одной медали — какая ирония, ведь золото ходит между ними, из рук в руки, — и за их противостоянием, затаив дыхание, наблюдает все Соединенное Королевство. Этого мало, думает Кэролайн. За мной должен наблюдать весь мир. У них меняются тренера — тренерша Шарлотты смотрит на Кэролайн темным немигающим взглядом, и ей становится иррационально жутко. Она падает на выходе из тулупа и видит чужую усмешку среди толпы — обида и ярость вспыхивают внутри, и весь прокат Шарлотты она молится, чтобы та упала тоже. Она прогоняет, прогоняет, прогоняет свою программу, пока та не становится частью скелета, пока не снится в кошмарах. Кэролайн хочет на чемпионат мира и говорит об этом в интервью. Позже она просматривает его, долго отматывает и отматывает время на моменте, где Шарлотта О’Хаган едва заметно хмурится при упоминании ее имени. — Она меня боится, — говорит Кэролайн своей наставнице. Та качает головой: — Может, хватит о ней и сосредоточишься на себе? — Если продолжишь в том же духе, никогда не попадешь на чемпионат мира, — слышит Шарлотта, сидя на льду и баюкая пульсирующую лодыжку. — Твои ошибки — билет для Бартли. Ты понимаешь, о чем я говорю? Ты еще помнишь свою цель? Помнишь, что мне обещала в первый день? — Конечно, я помню! — Так скажи мне. — Я обещала… обещала сосредоточиться на тренировках, откинуть все лишнее, что мешает, и никогда не расслабляться, ведь, если я хочу стать чемпионом и оставить свое имя в истории, я должна быть способна победить любого другого фигуриста в мире. — И? — И каждая слеза, каждая капля крови и каждая минута боли проложит мне путь к победе. — Хорошо, ты помнишь. Тогда вставай и повторяй эту часть программы до тех пор, пока я тебя не остановлю. — Но мне больно! — Разве это боль? — женщина, возвышающаяся над ней, жестоко улыбается. — Продолжай отдыхать, и тогда ты увидишь, что такое настоящая боль — прямо на следующем чемпионате. — Ваши фанаты ненавидят друг друга, — говорит Кэролайн ее наставница. — В сети бесконечные споры, несколько раз дошло даже до драк. Они берут пример с вас, и тебе стоит что-то сделать с этим. Кэролайн пожимает плечами: — Что, например? Словно все прекратится, стоит мне попросить. — Может, пока остановить это… то, что между вами? Для того, чтобы быть соперниками, необязательно быть врагами. У Кэролайн много друзей и приятелей, большая часть из них — дети известных людей, и в их обществе не принято показывать слабости. Она знает, что потеряет слишком многое, если сдастся на полпути. Но иногда… иногда, возможно, ей немного хочется узнать, что же представляет из себя Шарлотта О’Хаган кроме того, что является костью в ее горле. Может быть, она хочет иметь рядом хоть кого-то, кто понимает ее. Совсем чуть-чуть. — Взращивай эту ненависть, — приказывает Шарлотте ее тренерша. — Она даст тебе силы победить, она не позволит уступить никому то, что принадлежит тебе. Друзья приходят и уходят, но слава — слава будет с тобой еще долгие годы, если ты отбросишь лишнее и выложишься на полную. У Шарлотты нет друзей. У нее нет других увлечений, кроме фигурного катания. Только на льду она может почувствовать себя свободной — но лед сковывает ее, держит, как птицу в клетке. Иногда ей кажется, что она почти ненавидит его, когда в сотый раз повторяет одно и то же, когда разбивает локти и колени, окрашивая его в алый, стирает в кровь пальцы, проходит мимо пекарен и ресторанов, задержав дыхание, чтобы не чувствовать запахов, или смывает крошку слезами, получая очередную медаль, но когда она выходит на него под аккорды мелодии, под шум и рев толпы, под вспышки камер — она чувствует болезненную, мучительную эйфорию. И, как бы она это ни отрицала, часть этой эйфории — в Кэролайн Бартли. Никакая другая победа не приносит Шарлотте столько удовольствия, никакое другое поражение не заставляет ее выкладываться позже так яростно. Ничья другая фигура не привлекает и крупицы того внимания, которое она отдает своей верной сопернице. Ее сердце тревожно замирает, когда Кэролайн выходит на лед. Остальных для нее не существует. Может быть, думает она иногда, лежа в постели и глядя в потолок, эта ненависть — тоже любовь в некотором роде. — Неплохая программа, — замечает, скрепив сердце, Кэролайн, когда они встречаются на банкете лицом к лицу. На Шарлотте — закрытое темное платье, у Кэролайн — вырез на боку, ее мать считает, что растущую красоту нельзя прятать. Она не может не заметить, как взгляд Шарлотты ненадолго задерживается на ее голой коже. — Плохая не получила бы золото, — отвечают ей спокойно, и она стискивает зубы до боли, чтобы не сказать что-то, что тут же разлетится по интернету. Внимание людей направлено на них, и она хочет иметь больше от отца, чтобы подать себя в максимально выигрышном свете. — Но мне понравились твои каскады, — добавляет Шарлотта чуть погодя. Кэролайн почти в ужасе. Хочется спросить, не больна ли та. Что это, похвала? Нотки уважения в голосе? Может, она смертельно больна, и это — ее последний сезон? — Но в следующий раз я прыгну лучше. Ладно, вот это уже куда больше похоже на нее, и Кэролайн расслабляется. Даже может заставить себя почти искренне улыбнуться. — Попробуй. Но ты же не думаешь, что я не сделаю этого тоже? Шарлотта смотрит на нее цепко и внимательно — и кивает. — Будет скучно, если не сделаешь. В следующий раз, когда они встречаются, Шарлотта выполняет свое обещание. Даже уязвленная, Кэролайн не может не признать — та и правда хороша. Кэролайн побеждает на чемпионате Великобритании, и их соперничество выходит на новый уровень вместе с тем, как укрепляется их тело, улучшаются навыки и растет высота прыжков. Потихоньку, со скрипом, недоверчиво и осторожно, но они начинают общаться — перекидываются парой предложений перед прокатом, сдержанно поздравляют друг друга после. — Я хочу овладеть всеми видами четверных, — говорит Кэролайн однажды. — Овладеешь, — отвечает Шарлотта, пожав плечами, словно это желание из разряда «поесть мороженого». На самом деле, поесть мороженого даже сложнее. — И я тоже овладею. Она элегантна, невероятно красива и грациозна, как балерина –кажется, что с возрастом в ее теле исчезли кости, иначе непонятно, как она может так изгибаться. У нее всегда высший балл за артистизм, и именно он — слабое место Кэролайн, которая добирает потерянные там баллы техникой и элементами. Она может поменять программу прямо во время проката и откатать ее безупречно, но каждый раз, когда выходит Шарлотта, лед принадлежит ей. В эти моменты все вокруг для Кэролайн перестает существовать. В четырнадцать мечта Кэролайн исполняется — она едет на чемпионат мира, и даже здесь Шарлотта ее не оставляет. Восторженные и испуганные среди новых лиц, они непроизвольно держатся друг друга, даже номера в отеле получают соседние, и она полночи лежит без сна, касаясь пальцами стены и чувствуя, что не одна. Она не знает, но с другой стороны Шарлотта делает то же самое. Шарлотта привозит домой золото, едва держась на измученных ногах, и фанаты окружают их с матерью в кафе, не давая насладиться чизкейком. Отец Кэролайн недоволен вторым местом и кричит так, что приходит мать, и они долго ругаются за дверями, пока Кэролайн рыдает в коридоре. Она вновь чувствует себя неудачницей. Встретимся на Гран-При— пишет Шарлотта, и слезы Кэролайн высыхают в тот же миг. — А если, — голос Кэролайн дрожит от эмоций, и Шарлотта смотрит на ее раскрасневшееся лицо на экране, — если я прыгну программу с пятью четверными! Никто не делал этого в моем возрасте, но моя наставница считает, что у меня получится. Как тебе такое? Шарлотта усмехается: — Тогда я прыгну с шестью, — и Кэролайн знает, что она не лукавит. Успех одной из них всегда трамплин для другой. — Тогда меня точно запомнят. — Ты хочешь, чтобы тебя помнили? — А ты нет? На финале юниорского Гран-При Кэролайн прыгает пять четверных и получает звание самой молодой фигуристки, сделавшей это. Она плачет на награждении, она купается в лучах славы и мечтает, чтобы это длилось вечно. Тренерша смотрит на Шарлотту так, словно она убила всю ее семью. — Они помнят ее. Но кто такая ты? В пятнадцать Шарлотта прыгает шесть, впервые среди женщин, впервые среди юниоров, становится олимпийской чемпионкой — и настоящей сенсацией по всему миру. «… О’Хаган и Бартли, который год подряд занимающие пьедестал на юниорских чемпионатах…» «Соперники с тревогой и нетерпением ждут их в старшей лиге…» «Бартли и О’Хаган, впервые…» «О’Хаган и Бартли…» Всегда — О’Хаган и Бартли. Бартли и О’Хаган. Кэролайн перестает воспринимать свою фамилию в отрыве от чужой. Шарлотта — тоже. Она теряется, когда на чемпионате мира не находит Кэролайн: люди вокруг — чужие и лишние, а той единственной, которая нужна, нет нигде. Я в больнице, пыталась поехать все равно, но не вышло — пишет ей Кэролайн, и сердце Шарлотты тревожно колотится где-то в горле. На мгновение хочется бросить все и лететь обратно в Англию, чтобы убедиться, что она в порядке. Без Кэролайн рядом все не так. «Выиграй золото за нас двоих, ладно?» «Я сделаю это» Кэролайн смотрит трансляцию из палаты, забывает про еду и не видит никого, кроме Шарлотты: то, как она скользит по льду, то, как она отдает ему всю себя — Кэролайн кажется, словно она не видела зрелища притягательнее. На награждении Шарлотта рассеянно гладит золотую медаль и выглядит уставшей и расстроенной. Кэролайн улыбается и звонит вечером, чтобы поздравить — они разговаривают без остановки до трех ночи, не желая завершать звонок. Шарлотта О’Хаган ведьма. Инкуб. Сирена. Кэролайн не может выбросить ее из головы. Что-то внутри нее трепещет и колется постоянно — что-то, бесконечно возвращающее ее к звучному имени и синим глазам. — А ведь это могла бы быть ты, — вздыхает мать на следующее утро, показывая экран телефона. Там Шарлотта — и двухкратный чемпион мира среди мужчин Артур Фог, его ладонь — на ее талии. — Хорошо подсуетилась, смотри-ка, он же старше ее лет на пять. Нашла бы ты тоже себе там какого-то знаменитого и богатого мужа… Кэролайн вырывает телефон у нее из рук. Сглатывает горечь — за грудиной колет неприятно что-то, похожее на позабытую давно уже злость, но на этот раз направлена она не на Шарлотту, скрытый дискомфорт на лице которой она читает как открытую книгу. А ведь это могла бы быть я, понимает она вдруг — и что-то щелкает вдруг в голове молчаливым осознанием. Это могла бы быть я. Рядом с ней. С рукой. На ее талии. Мир Кэролайн рушится в тот день — и собирается заново. Шарлотта приезжает в больницу после соревнований с небольшим букетом, и Кэролайн восторженно любуется ее алеющими скулами. Тишина между ними странно неловкая. — Выздоравливай, — выдавливает Шарлотта. — Без тебя… ну, скучновато. — Я не развлекаю тебя, я пытаюсь выиграть. — У тебя не выходит, пытайся получше. Я опережаю тебя на три золотые медали. Кэролайн хмурится и бьет ее по плечу. — Не зазнавайся, я еще отыграюсь. Следующий чемпионат мира точно будет моим. — Хм, — насмешливо отвечает Шарлотта. С возрастом они становятся все больше похожи на своих тренерш, и это беспокоит Кэролайн. Ее собственный характер выравнивается, приглушается детское высокомерие, перетекая в твердую уверенность в собственных силах, но язык Шарлотты — ядовитое острие иглы, жгучие угли и ожог крапивы. Она обижает, не осознавая этого, она категорична, а не компромиссна, как Кэролайн. Она отстраняется от людей, отказывается от социализации, худеет и бледнеет, красивая и холодная, как статуя, полная лишь одного желания — быть лучшей. Но она нравится Кэролайн. Нравится такой, и Кэролайн знает, что она будет нравиться, даже если станет еще хуже. Шарлотта признает силу, и потому Кэролайн идет, ползет, цепляется, рвет себя зубами — лишь бы продолжать стоять с ней рядом, лишь бы она все еще смотрела только на нее одну. Шарлотте тяжело, так тяжело смотреть на Кэролайн. Но не смотреть — еще тяжелее. Они продолжают соревноваться, продолжают ждать новых встреч, разговаривать по ночам, гулять вместе по городам, где проходят чемпионаты, ходить на шоу в межсезонье, сниматься в рекламах и клипах, искать друг друга на льду, помнить наизусть не только свои программы, но и чужие, пересматривать вырезки из интервью и с эфиров, разбирая по деталям каждое движение, и не уступать друг другу даже сотой балла. Их соперничество — свежий воздух, земля под ногами и твердая надежда на успех. Их взаимодействия — пища для многочисленных шипперов и фанклубов. Кэролайн листает эдиты в тиктоке, сдавленно смеется в подушку и сохраняет каждый. Шарлотта отказывается говорить об их отношениях с журналистами и грубо требует не лезть не в свое дело, за что после получает от тренерши. — Мисс О’Хаган, теперь, в новой возрастной категории, кто из соперников кажется вам наиболее опасным? Она не думает ни секунды. — Кэролайн Бартли. — Но… Среди взрослых фигуристов есть множество других, которые… — Я ответила на ваш вопрос, не так ли? — Эти двое вообще когда-то бывают раздельно друг от друга? Я хотела поговорить с Кэролайн, но ОХаган смотрела на меня так жутко, что я не смогла и слова сказать… — Годы идут, а Хартли все так же вместе. — Хартли? — Хаган и Бартли, ну? Хартли! — Какой кошмар… неужели нельзя было придумать что-то получше? Например… — Смотрите, смотрите, они сидят вместе с кафе, и Шарлотта О’Хаган… подожди, она что, улыбается? — Покажи! Боже мой, они на свидании, я же говорила, что они пара! Они точно на свидании, смотрите, они же сидят так близко!.. — Бартли зависима от О’Хаган, и это заметно. Я считаю, что она могла бы найти подругу и пример для подражания и получше… Но они удивительные спортменки, этот факт отрицать невозможно. — Если на этой вечеринке есть Кэролайн, то и Шарлотта там будет, вот увидишь. Впервые вижу такую дружбу между соперницами, это даже… очаровательно в некотором роде. — Как ты думаешь, кто из них двоих красивее? — Тебе же нравились блондинки? — Да, но ты видела Шарлотту О’Хаган? Черт возьми… — Этот опрос ужасен! Они обе потрясающие, как вообще можно выбрать кого-то одного? — О боже, Шарлотта, — смеется Кэролайн, протягивая бокал. Шарлотта принимает его, кутается в покрывало и откидывается на спинку дивана. Им двадцать пять, они в квартире Кэролайн, уже украшенной к Рождеству — от гирлянд рябит в глазах, но Кэролайн в белом платье выглядит более яркой и светящейся, чем любая из них. — Это же твое детское выступление, правда? Сколько тебе здесь? — Пять лет, и я тогда получила лишь третье место. Не лучший момент для этого видео, я получила первое золото всего через три месяца. — Да, это немного странно. Может, они его просто не нашли… ой, ты тут пыталась выполнить бильман? Это так мило! — Выключи! — Нет, стой, дай досмотреть… ох, эти дорожки шагов, Шарлотта, я сейчас расплачусь… — Отдай пульт! Выключи! Почему ты вообще смотришь эту чушь? Кэролайн хохочет так звонко, что перекрывает звук из колонок. На экране — видео с ютуба про становление Шарлотты О’Хаган из маленькой, никому не известной ирландской девочки в двукратную олимпийскую чемпионку, и Кэролайн, разумеется, никогда не признается, что просмотрела это видео уже раз десять. — Отдай! — Этот флип, хаха, этот флип! Ну что за милашка! Смех встает в горле комом, она задыхается, когда Шарлотта, теряя равновесие, падает на нее всем весом. Пульт выскальзывает из вмиг ослабевших пальцев и остается на полу, но никому уже нет до него дела. Кэролайн сглатывает — теплое дыхание на ее губах, глаза Шарлотты — синие и глубокие, как морские глубины. Если ты не поцелуешь меня сейчас, хочет сказать Кэролайн, но ее губы сухие, а язык тяжелый как тектоническая плита; она хочет этого так сильно, что не может думать ни о чем другом; если ты не целуешь меня сейчас, то я сама сделаю это, и будь что будет. Она не успевает — в кармане брюк Шарлотты звонит телефон, и она отшатывается, растерянная и почти испуганная. Шарлотта почти убегает из ее дома, и Кэролайн не может ее остановить. Остаток вечера она смотрит видео снова. И снова. И снова. — Как ты думаешь, Фредди, что бы изменилось в мире фигурного катания, если бы О’Хаган и Бартли не дебютировали одновременно? — Могу сказать одно, Сэм — мы лишились бы поистине незабываемых моментов. — О’Хаган и Бартли нельзя считать друзьями в полном смысле этого слова. Всем понятно — они общаются только лишь из-за титула. Будь кто-то из них простой малоизвестной фигуристкой — разве посмотрела бы другая на нее хоть раз? Окажись вдруг одна из них внизу или потеряй способность соревноваться — и для другой она тут же потеряет всякую ценность. Вы со мной не согласны? — В ваших словах определенно есть смысл, мэм, не могу не согласиться с ними. Значит ли это, что все фанатские домыслы о том, что они закончат карьеру так же одновременно, как и начали ее — глупость в долгосрочной перспективе? — О, ну конечно! Если одна прекратит карьеру, для другой отроется лишь еще больше возможностей. Сейчас они ладят, потому что это выгодно, потому что таковы их роли и образы. Понимаете, это привлекает внимание зрителей: куда интереснее наблюдать за сражением двух друзей, нежели двух врагов. — Какое удивительно проницательный и нестандартный взгляд на их взаимоотношения, мэм! — Какая чушь, — вздыхает Шарлотта и отбрасывает телефон на скамейку и присоединяясь к Кэролайн для разминки. — Ну, — замечает та легко, — справедливости ради, мне действительно нравится видеть тебя своей соперницей. Но еще больше, добавляет она мысленно, я бы хотела видеть тебя не ею. Она хочет сказать это вслух — намек, подсказка, ты же умная, наверняка догадаешься — но слова не идут, и она кусает губы, когда Шарлотта поднимается, странно мрачная. — Смотри не пожалей об этом, — говорит она так резко, что Кэролайн вскидывает брови в недоумении. Шарлотта забирает золото в тот день. Что-то между ними неуловимо меняется, и Кэролайн понимает — нужно собраться. Дома она долго смотрит на себя в зеркало после душа: собирает волосы, распускает, проводит кончиками пальцев вслед за каплями воды по шее, меж ключиц, до пупка, не решаясь опуститься ниже. Это все, думает она меланхолично, принадлежало Шарлотте с самого начала — мои мышцы, мое тело, затем — мое сердце. Вся я — параллельная ей линия. Параллельные линии не пересекаются? Значит, это моя очередная сложная задача — сделать так, чтобы мы пересеклись. Я признаюсь ей в Париже на финале Гран-При, решает она. Париж — город любви, и настоящей — тайной — темой моей следующей произвольной программы будет ее имя. — Ты очень активная в последнее время. Наставница протягивает бутылку с водой. Кэролайн вытирает лоб и тяжело выдыхает. Ее ноги дрожат от усталости, но каждое движение сейчас — для Шарлотты, о Шарлотте, и она хочет танцевать вечность. — Правда? Приятно слышать. — Мне странно говорить это, но тебе стоит немного отдохнуть. Ты почти не выходишь с катка — такими темпами к Гран-При совсем вымотаешься. — Я не устала. — Ты уходишь за полночь, а рано утром вновь здесь. Разве ты забыла, как важен для спортсменов здоровый сон? — Я знаю, но… — она не может объяснить, настолько эта программа, это выступление важны для нее. — Я просто хочу выложиться на полную в этот раз, чтобы Шарлотта… — Ах, конечно же, дело опять в О’Хаган. Уходи, Кэролайн — иди домой и отдохни. Мне не нужно, чтобы ты упала в самый неподходящий момент и что-нибудь себе повредила. — Я… — Иди. Это приказ тренера! Или ты теперь настолько важная персона, что и мои слова для тебя пустой звук? Кэролайн со вздохом утыкается лицом в ладони. Затем кивает. — Хорошо. Ты права. Но послезавтра я приду снова. Мне нужно отработать все так, чтобы я была идеальна. Как у… Как у Шарлотты — звучит непроизнесенное в воздухе, повисает между ними. Кэролайн отталкивается от скамьи. Голова кружится — она хочет увидеть Шарлотту прямо сейчас, она хочет позвонить ей, но все, на что хватает сил — доехать до дома и рухнуть в постель. Она прилетает в Париж ночью и не решается звонить Шарлотте, чтобы узнать, когда и где ее ждать. — Вы завтра встретитесь на льду, беспокойная, — вздыхает ее наставница. — Если я что-то узнаю, то скажу. — Спасибо! Лежа в отельном номере, она перекатывается набок и касается пальцами стены, как тогда — много-много лет назад, когда Шарлотта лежала с другой стороны, и Кэролайн казалось, что между ними протянута тонкая и слабая нить понимания. Тогда рождались ее чувства к Шарлотте — распускались, наливались силой, крепли, чтобы не сломаться под ветром и бурями всеобщего внимания и тех эмоциональных качелей, которыми Шарлотта так любила баловать всех вокруг себя. Она вспыхивала и остывала, она кричала и говорила мягко — Кэролайн училась привыкать, Кэролайн училась любить каждую ее черту, даже те, что раздражали, и себе иногда казалась жалкой — а иногда она гордилась собой и собственной выдержкой. Шарлотта была такой — за вспыльчивым, резким и грубым фасадом пряталась нежная чувствительная душа, и Кэролайн не имела бы права любить ее, если бы не понимала это. — Удачи, Шарлотта, — шепчет она в тишину. — Удачи. Ее нет. — Кэролайн, привет! — Кэролайн! — Кэролайн, как дела? — Доброго утра, мисс Бартли! — Мисс Бартли, позвольте на пару слов… Голоса, лица — она здоровается, обнимается, кивает и улыбается, но ни на секунду не перестает искать. — О’Хаган? Слушай, я не видела ее. — Может, она еще не прилетела? Ты звонила ей? Наверное, авиарежим… Кэролайн звонит снова и снова, но бесконечные гудки сбрасываются, а нервный узел в животе тянет до тошноты. Шарлотта не приезжает утром. Не приезжает днем. Кэролайн не может найти себе места, тренировки пролетают мимо разума — тело отработанно двигается само, но мысли ее не здесь. Наставница тревожно молчит и переплетает пальцы. — Ты что-то знаешь? — С чего ты взяла? Кэролайн поднимает на уши всех, и к вечеру новость пронзает ее сердце раскаленным прутом. — Шарлотта О’Хаган попала в аварию по пути к аэропорту, — шепчутся фигуристы, провожая Кэролайн любопытными, сочувствующими и торжествующими взглядами. — Шарлотта О’Хаган в реанимации, вы слышали? Так и не вылетела из Великобритании… — Посмотрите на Кэролайн, да на ней лица нет… — У нас больше шансов! — Если Бартли провалится, наконец-то золото сможет взять кто-то другой… — Говорят, О’Хаган совсем плоха, может, она больше даже не сможет выступать… За ужином Кэролайн смотрит в тарелку пустым взглядом. Вокруг смеющиеся, счастливые люди, она — словно черное нефтяное пятно между ними. — Только посмей испортить все, чего мы так добивались, — говорит наставница неожиданно жестким тоном. Кэролайн сглатывает, ее тошнит. — Ты откатаешь, получишь золото — и тогда можешь лететь. Слышишь меня? Кэролайн пишет Шарлотте в туалете по меньшей мере сотню смс, читает новости и не может сдержать тревожных слез — все говорят, что ситуация серьезная, что ее доставили в больницу с очень тяжелыми повреждениями, а от вида машины она зажимает рот, с трудом сдерживая рвотный позыв. — Я не могу… Я не могу просто кататься, когда она там… — Ты можешь. Ты должна! Чем твой проигрыш ей поможет? — Мы должны были сделать это вместе! Она помнит, как сама, лежа в больничной палате, писала Шарлотте «выиграй золото за нас двоих», как болела за нее изо всех сил, как радовалась ее победе. Сейчас Шарлотта не может написать ей того же, и Кэролайн впервые в жизни действительно плевать на свои баллы. Программа, написанная для определенного человека, отработанная вплоть до положения пальцев, становится лишь болезненным напоминанием. — Это было ужасно, — говорит наставница после проката, но обнимает за плечи нежно и утешающе. Кэролайн без интереса смотрит на экран, скользит взглядом по именам, где нет того, от которого сердце всегда, с самого детства, волнительно замирало. — Я знаю. Она побеждает с минимальным отрывом — но не чувствует радости. Она прилетает обратно в Великобританию ночью, не оставшись на банкет и пропустив мимо ушей все поздравления, искренние и не очень, добирается до квартиры и до утра не может сомкнуть глаз, просматривая новости в браузере с надеждой услышать что-то хорошее. Шарлотта до сих пор в реанимации — Кэролайн не пускают ни в этот день, ни на следующий. Через три дня прилетает ее наставница и первым же делом ободряюще похлопывает по плечу. Через пять дней Кэролайн встречается с родителями Шарлотты и обнимает ее мать, позволяя ей расплакаться на своем плече. — Спасибо, что остаешься с ней. Ты — ее единственная, самая близкая подруга. Прошу, не бросай ее, только не бросай ее теперь Раньше это польстило бы Кэролайн, обрадовало бы ее, но сейчас ей горько — так горько, что она не находит ответных слов и молча кивает. Шарлотта стежками проходит через большую часть ее жизни — она не знает уже, что такое жизнь без этого имени рядом со своим собственным. Она скучает по Шарлотте так сильно- — Я хочу поехать на чемпионат мира, — говорит с экрана десятилетняя Шарлотта. Лицо у нее все еще по-детски округлое, несмотря на суровые диеты и истощающие тренировки, в глазах — восторг. Кэролайн отпивает глоток вина и улыбается. — Я хочу выиграть чемпионат мира, — тринадцатилетняя Шарлотта еще не знает, что ее мечта сбудется совсем скоро. — Кэролайн Бартли? Ну, думаю… Она хорошая спортсменка, для меня честь быть с ней знакомой, и будет вполне ожидаемо, если мы встретимся на чемпионате рано или поздно… Улыбка двадцатишестилетней Кэролайн дрожит. Она маленькая — где-то там, на фоне, мелькает белой вспышкой, и Шарлотта оглядывается зачем-то. — Впереди финал Гран-При, и я надеюсь не разочаровать тех, кто поддерживает меня, — Шарлотте пятнадцать, она высокая и худая, с острыми скулами и еще более острым взглядом. Она смотрит как победительница — и что-то внутри Кэролайн вздрагивает восхищенно. Шарлотте подошла бы роль королевы, думает она, переключая видео. Или лебедь — черный лебедь, холодный и элегантный. — Мир не может тебя потерять, — шепчет Кэролайн в воздух, смаргивая слезы. — Ты всегда была такой упрямой… пожалуйста, не сдавайся и сейчас. Проходит больше месяца, прежде чем Кэролайн вновь видит Шарлотту. Сначала ей пишет миссис О’Хаган, и в возбужденной спешке Кэролайн сносит с тумбочки в прихожей любимые духи, пока одевается. К счастью, думает она. Пусть даже это и не посуда. У Шарлотты одиночная платная палата — с личной ванной и телевизором, и руки Кэролайн, сжимающие роскошный букет, дрожат, когда дверь тихо приветственно поскрипывает, отворяясь. Она представляла этот момент множество десятков, сотен раз — что скажет, как поведет себя, и в ее мечтах Шарлотта, вероятно, тоже рада видеть ее, и они могли бы долго говорить, и Кэролайн рассказала бы ей все, что она пропустила, а потом Шарлотта поправилась бы и снова вышла на лед, и они опять соревновались бы, и Кэролайн все же показала ей ту программу, созданную для нее, и призналась бы прямо на льду, в месте, которое их свело, которое объединяет их… Однако все, на что ее хватает в тот самый момент, когда их взгляды встречаются — на судорожный, шумный вдох. Сжатые цветочные стебли возмущенно трещат. — Уходи, — сипло говорит Шарлотта. Она бледная, такая худая, а ее нога… — Шарлотта… — Убирайся! Все убирайтесь! Все! Сердце Кэролайн разрывается на ошметки от боли в ее голосе. Нежные мечты рушатся, надежда покрывается сетью трещин. Она выскакивает наружу, роняя цветы, сползает по стене и плачет навзрыд, зажимая рот ладонью. Она приходит снова. Шарлотта выгоняет ее. И снова. И снова. И снова. — Она и нас видеть не хочет, — миссис О’Хаган растерянно качает головой. — Ее психическое состояние ничуть не лучше физического, дорогая. Она никак не может принять тот факт, что теперь ее жизнь полностью изменится, но мне, как матери, ее здоровье куда дороже хоть тысячи золотых медалей! — Я найду хорошего психолога, — обещает Кэролайн и весь вечер проводит в звонках. Когда она приходит на следующий день, дверь в палату оказывается тревожно заперта. — Двери запираются только на ночь, — объясняет дежурная медсестра и хмурится. — Днем мы не позволяем запираться, вдруг что случится… Минутку, я проверю. Кэролайн нервно ерзает за ее спиной, пока та стучит и требует открыть дверь. — Мисс, я вынуждена войти! Вместо ответа изнутри доносится грохот. — Что это, — шепчет Кэролайн испуганно. — Что происходит? — Успокойтесь, мисс, я взяла ключ. — Пожалуйста, быстрее! Она кричит, вне себя от ужаса, отталкивает ее, преграждающую путь, когда дверь открывается, и бросается вперед, успевая ухватить Шарлотту за одежду — Шарлотту, почти перевалившуюся через подоконник распахнутого настежь окна и яростно вырывающуюся из ее рук в желании умереть. Кэролайн не может связно думать. Ей кажется, что успокоительное, вколотое Шарлотте, сейчас циркулирует и в ее крови тоже. Она сидит на кушетке, привалившись обессиленно к стене, ждет мистера и миссис О’Хаган, разговаривающих с лечащим врачом за закрытой дверью, и раз за разом видит перед глазами одну и ту же картину: больничная одежда, культя вместо правой ноги, тело, перекинутое через подоконник. Не хватало единственного толчка, достаточно сильного, чтобы отправиться в полет. Я могла, думает и думает она на повторе, сгрызая кожу с губ до крови, я могла никогда больше не увидеть ее. Никогда. Она бы умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Умерла. Ум- Шарлотту держат под пристальным наблюдением. Никто из прессы и журналистов ни о чем не узнает. К ней ходит психиатр, найденный через связи Кэролайн, родители оплачивают ей дорогой и качественный протез. — Восстановление может затянуться, особенно с учетом ее психологического состояния, но со временем она привыкнет к нему, — говорит им доктор спустя несколько бесконечных месяцев, и, несмотря на его недовольство, никакие силы мира не смогли бы выгнать Кэролайн из этого кабинета. — Она сможет продолжать жить прежней жизнью и… — Да? — мягко спрашивает Кэролайн. — Правда сможет? Он осекается. — Зачем ты здесь? — спрашивает Шарлотта тихо и безжизненно. Это — первый вопрос, заданный ею за долгое время. Она больше не выгоняет Кэролайн, сидящую на краю постели, просто лежит, отвернувшись к стене, и молчит, и лишь сегодня привычный односторонний монолог разбавляется ее голосом. Кэролайн растерянно моргает. — Я… Я хочу видеться с тобой. — Зачем? — Потому что… А почему я не должна хотеть этого? На смену растерянности приходит злость — хочется схватить ее за плечи, встряхнуть несколько раз, крикнуть в лицо — ты нужна мне, нужна, ты дорога мне так сильно, что это почти сводит меня с ума! — но ей хватает одного взгляда на бледное лицо, чтобы успокоиться. Шарлотта ложится на спину, затем приподнимается на руках, прислоняясь к спинке кровати спиной, усмехается — остро и холодно. Кэролайн знает это движение ее губ, этот взгляд. Она всегда выглядит так, прежде чем сказать что-то грубое. Она выглядит так, когда чувствует себя неуверенно и хочет защититься — когда боится и бьет первой, чтобы не ударили ее саму. — Я больше тебе не соперница, Бартли. Ты победила раз и навсегда. Я больше никто. Калека, которую все забудут, чье имя уже никогда не засияет снова. Я уже никогда не смогу сравниться с тобой или кем-либо еще. С этим, — кивает она на культю, — я ничего не смогу тебе дать. Так какого черта ты все равно не оставляешь меня в покое? — Шарлотта… — Уходи. Кто я такая, чтобы тут со мной чемпионка мира сидела. Какая честь. — Ты — чемпионка мира, — напоминает Кэролайн жестко, и губы Шарлотты болезненно кривятся. — Ты –чемпионка Европы. Сколько раз ты получала эти титулы? Еще не сбилась со счета? Я — я помню каждый, Шарлотта. Я помню каждую твою программу, я знаю твои достижения как свои собственные, потому что мы всего, всего добивались вместе. Я и ты. О’Хаган и Бартли. И ты не смеешь говорить мне такие слова, потому что я потому что я пойду дальше только рядом с тобой. В палате повисает тишина. Сердце Кэролайн бешено бьется, она смотрит на Шарлотту, но та молчит, отвернув голову к стене. Проходит несколько бесконечно длинных мгновений, Кэролайн мысленно ругает себя за излишнюю грубость и открывает рот, чтобы извиниться, когда слышит тихий всхлип. — Шарлотта?.. Она нежно касается чужого плеча. Шарлотта дергается, уходя от касания — пальцы Кэролайн повисают в воздухе, — а затем поворачивается и утыкается лбом в ее плечо. Кэролайн замирает в волнении. Шарлотта отстраняется, тяжело дыша, дергаными движениями вытирает щеки, размазывая слезы. Шмыгает носом — трогательно открытая. — Я не могу кататься, Кэролайн, — шепчет она еле слышно. — Я не смогу больше выступать. Вся моя жизнь сломалась прямо передо мной, и я не знаю, что мне теперь делать… Зачем мне жить, если все, что я умею, я потеряла? Кэролайн касается ее снова — на этот раз Шарлотта позволяет ей, — скользит нежно по плечу, гладит по спине, вновь тревожно осознавая то, насколько же она худая. — У тебя осталась вторая нога. И будет отличный протез. Разве не слышала все эти истории паралимпийских спортсменов, которые не сдавались и продолжали заниматься тем, что любят, несмотря на свои травмы? Неужели уже планируешь сдаться, даже не попробовав? — Я не смогу кататься так, как раньше. — Но ты сможешь кататься. Мы уже не дети, Шарлотта, наша карьера скоро подойдет к концу. Если ты не сдашься, то сможешь завершить ее красиво — так, как не делал никто другой. А потом тренировать будущих чемпионов — и я знаю, что ты была бы тренершей куда лучшей, чем твоя. Шарлотта невольно усмехается. — Отдай ей должное — она сделала все, что от нее зависело, чтобы поднять меня так высоко. — Но она могла бы делать это по-другому. — Если бы твоя тренерша не сюсюкалась с тобой, ты бы, может, давно смогла меня обойти. — Оу, ты признаешь, что я настолько хороша? — Заткнись, Бартли. Кэролайн смеется — тоже впервые за прошедшие ужасные месяцы, — и с легкостью на душе видит, как разглаживается лицо Шарлотты, как расслабляются ее плечи. — Все у тебя будет хорошо, — говорит она уверенно, дергает Шарлотту за спутанную кудрявую прядь и вновь смеется, когда та раздраженно отпихивает ее. — Ты — это ты со всеми своими плюсами и минусами, со своим несносным характером — и умения твои тоже никуда не делись. Твое тело все еще сильное, оно все помнит, тебе лишь нужно не сдаваться и немного ему помочь. А я… я хочу помочь тебе. Я так скучала по тебе… Ты позволишь мне это делать, Шарлотта? — Ты обязательно должна спрашивать подобное таким тоном? — ворчит Шарлотта, но ее ворчание не несет в себе недовольства. Кэролайн тянется к прикроватной тумбочке и берет с нее расческу — этот хаос на голове нужно срочно привести в порядок. — Ты смутилась сейчас, правда же? — Кэролайн, клянусь богом, еще одно слово… От солнца у Шарлотты щеки розовые, словно кто-то мазнул и растер немного краски на белый лист. Она подпевает песне, покачиваясь в ритм, пока переплетает растепавшийся хвост и поправляет сползшую лямку майки, а Кэролайн наблюдает с замирающим сердцем, откладывая каждое ее мелкое движение в мысленную коробочку, подписанную ее именем — коробочку, которую не увидит никто, но которая делает Кэролайн абсолютно сумасшедшей (читать влюбленной). За окнами — парной воздух середины лета, между ними и морем шестьсот метров, и они только что вернулись в утренней пробежки и разминки. Шарлотта даже на отдыхе тренируется каждый день, упрямо и непреклонно, уже может немного кататься, пусть и без прежней грации, и Кэролайн привыкает видеть ее с протезом, исследует его с нестихающим интересом. Иногда Шарлотта жалуется на фантомную боль, до сих пор видит во сне момент аварии, чемпионаты Кэролайн предпочитает смотреть через экран и с трудом переносит вид себя на старых видео и фото, но она справляется, и Кэролайн знает — все получится. — Видишь? — она выключает музыку и встает с дивана. — Я же говорила, что ты справишься. Шарлотта оборачивается, притягивает ее к себе за пояс шорт — так близко, чтобы они делили одно дыхание. Выдыхает в губы: — Как всегда, правая во всем мисс Бартли… — Ты ходишь, — Кэролайн целует ее в лоб. — Ты бегаешь, — в щеку. — И ты будешь танцевать. Шарлотта закрывает глаза. Кэролайн касается ее щеки и наклоняется. — Со мной.