Ноябрь

Его творческий вечер удался. Николай подписывает книги, краем глаза замечая, что никто не тоскует в углу; каждый нашел себе развлечение по вкусу. — Чудесный вечер, Николай Васильевич. Николай поспешно оборачивается, отвечая растерянной улыбкой на улыбку большеглазой чувственной брюнетки. Она действительно красива — прелестная молоденькая женщина в бриллиантово-рубиновых серьгах и платье цвета сочной, спелой осени. Она встряхивает головой, — и локон выбивается из ее прически; она поправляет его и ловит восхищенные взгляды сразу нескольких гостей. — Вы такой талантливый и… грустный, мой милый Николай Васильевич. — Со вздохом констатирует она, забирая подписанную книгу. — Почему?.. «Не знаю. Не почему, наверное. А может, это просто осень…» А может, это в самом деле осень. Золотые деревья, серое небо, серая грязь... Золотые деревья, которые скоро протянут к небу бесприютные голые ветви, и чье золото и пурпур сгниют под снегом. И только рябины будут красоваться своими алыми гроздьями. — Не знаю, — произносит он растерянно, чувствуя, как бубнеж гостей становится визгливым, и режет слух. Ему бы следовало отделаться шуткой, но он не может. Брюнетка смотрит на него сверху вниз, и он кусает губы. Его растерянность, должно быть, отвратительна. — Простите. — Простить вам, — она глядит недоуменно, — но — что? Что вы сейчас не здесь и не со мной, мой милый Николай Васильевич?.. «Да, я не с вами, — кричит эта глупая пустышка — его душа, вспоминая давнюю, едва не растоптавшую его обиду. — А с тем, кому не далее, как сегодня утром, отправил эту глупую, нелепую записку, и кому нет никакого дела ни до меня, ни до моего таланта». «У меня сегодня творческий вечер. Приходите. Я буду рад вас увидеть.» — Простите. — Вглядываясь в растерянное лицо брюнетки, наконец находится Николай. — Но я вынужден вас оставить. Мне нужно присматривать за гостями. — Понимаю. — Она сочувственно кивает, а он вдруг задумывается — кто же он, его (не его) Яков Петрович Гуро? Не смерть ли, поглощающая жизнь и все чувства без остатка; подобно черной дыре, он всасывает в себя окружающий мир, людей, что… что любят его, и оставляет себе их суть, самое лучшее, а ошметки отшвыривает прочь. Может, с этой явно расположенной к нему, прекрасной юной женщиной было бы иначе? Или… иначе просто не было бы. А тем временем заканчивается вечер, и Николай провожает гостей, улыбаясь, улыбаясь, улыбаясь им всем, в глубине души завидующим ему, удачливому молодому писателю, но он умеет держать удар. Яков его научил — да еще как! — и ядовитые взгляды, наткнувшись на броню его радушия и самообладания, осыпаются вниз, точно шершни, лишенные жала.

***

«Зачем я написал все это? — сидя в тишине своей гостиной, растерянно думает Николай. — Приходите. Я буду рад вас увидеть. Как же это жалко и… отвратительно!» Где-то хлопает дверь, но Николай не оборачивается. Это только Яким, что вскоре застывает перед своим барином безмолвным темным призраком. — Барин? — Он недоверчиво хмурится. — Вы это… У вас все хорошо? Николай качает головой. Язычки свечей расплываются, превращаясь в радужные пятна. — Было бы из-за чего расстраиваться, — ворчит Яким, который относил записку к тому, кто не пришел, размеренно собирая оставленные кем-то конфетные обертки. — Ведь ваш вечер и без него был хорошим. Не так ли, Николай Васильевич? Прекрасным. Он, кажется, очень долго и неприкаянно ходил среди гостей — как в том жутком диканьковском лесу. Захочешь, а... не вырвешься. — Яким. — Да здесь я, барин. Здесь. — Принеси-ка мне вина, Яким. — Взяв себя в руки, спокойно приказывает Николай. Вино танцует в бокале, смеется и подмигивает, и… ему больше не хочется свернуться клубочком и проспать до весны. Да, он проиграл. Он не хочет смириться с этим, не может — но не может и отрицать очевидного. Он проиграл при том, что вторая сторона даже не подозревает о своем участии в этой странной битве. — Ай-яй-яй! Да вы, похоже, снова напиваетесь в одиночестве, любезный Николай Васильевич. Гоголь вздрагивает и случайно толкает локтем початую бутылку. Бутылка падет и разбивается у ног непонятно откуда взявшегося Якова. — Вы? — Гоголь прочищает горло, разглядывая это неизменно притягательное, живое, властное лицо, и вспоминая то, свое очень давнее и самое горькое унижение, выразившееся в словах: «И не дай вам бог встать на моем пути». — Но зачем вы здесь? — Он снова прочищает горло, добавляя: — Уходите. — С чего бы это? — озадаченно хмурится Гуро. — Вы ведь сами позвали меня сюда. На творческий вечер. Забыли, Николай Васильевич? — Я передумал. К тому же, вы опоздали. Уходите. Гоголь неловко поднимается, отмечая, что язычки свечей зачем-то снова расплываются, превращаясь в некрасивые радужные пятна, и едва не вскрикивает от невесомого прикосновения к своей ладони. — Меня задержали, — оправдывается (оправдывается?!) Гуро. — Служба, знаете ли. А к вам я по делу, — он вдруг улыбается, не отнимая своей ласкающей ладони. — Хотите узнать, по какому? — Хочу. Яков снова улыбается, откровенно наслаждаясь заинтересованным, смущенным, быстрым взглядом. — Поедемте со мной в Италию. Подорожная давно готова. Хотите, Николай Васильевич?.. — Хочу. И пускай будет осень. И ноябрь. И прекрасные деревья под золотыми и рубиновыми кронами. И дождь. И небо. И Италия. И рябины. И этот невозможный человек, который, все так же поглаживая его заледеневшие пальцы, привычно произносит: — Сами напросились, Гоголь. Зовите своего Якима. Пять минут на сборы.